Марк Фрост


Шесть мессий


Обложка


Перевод В. Волковский



Моей семье, Линн и – с особой благодарностью –
Эду Виктору, Сьюзи Патнэм, Говарду Камински,
Уиллу Швабле и Бобу Микою

ПРОЛОГ

Восточный Техас, июль 1889 года

Скорпион неподвижно сидел на тыльной стороне ладони игрока. Его членистое, покрытое хитином тело содрогалось, но агрессивные инстинкты насекомого были подавлены превосходящей силой, а примитивная нервная система не умела задавать вопросы.

Он знал лишь одно: еще не время.

Игрок чувствовал, что та же самая сила пригвоздила его к земле. Его безумные, вытаращенные глаза еще могли вращаться, и он видел скорпиона – но не согбенного проповедника, расхаживавшего позади него; доносился только хруст ледяной корки, трещавшей под сапогами. Сознание игрока полнилось песнью ужаса, громкой, как в это... ито... какой-то там льянской опере, которую он слышал в Сент-Луисе. Его мысли таяли подобно весеннему снегу, не успев сформироваться, ум, на тренировку которого он положил столько усилий, был теперь бесполезен для него так же, как сухой колодец.

Наконец проповедник оказался над ним, остановился, смачно сплюнул табачной жвачкой, едва не попав в лицо, и ухмыльнулся, глядя на незадачливого щеголя, чья безрукавка и гетры были пришпилены к пыльной земле колышками, как края палатки.

– Вот что, приятель: того, кто жульничает со мной в покере, я награждаю за хлопоты чем-то большим, чем пуля, – произнес проповедник медоточивым голосом в протяжной манере жителя Алабамы. – Обрати внимание, сынок: я воздам тебе по делам твоим, и от меня ты получишь награду даже более заслуженную, чем нож в брюхо.

Проповедник встряхнул кистями рук и почувствовал, как по позвоночнику потек священный огонь.

«О да, – подумал он, – воистину Господь праведно награждает своего верного слугу. Моя бесконечная боль, потерянные годы, черный отрезок пустынной дороги... – все ныне забыто: во мне посеяны семена пророка! Я избран! Видение, что нисходит в мои сны в последние месяцы, – дар Господа. Я поведу за собой народ в пустыню и воздвигну там новый Иерусалим. Молотом спасения ударим мы по гнусному испорченному миру».

Глядя на игрока, проповедник презрительно усмехнулся. Этот ничтожный карточный шулер и все остальные безмозглые головорезы прерий – лишь пустые сосуды, ожидающие того часа, когда он наполнит их скулящие души благодатью и придаст цель их существованию.

«Воистину архангел поднимает меня на своем крыле, исполняя душу мою силой».

Подготовив себя, проповедник схватил клокотавшую внутри его силу и швырнул ее через пустыню. В ответ прозвучал сухой трескучий шорох, а затем песок, в угасающем красном свете, вспучился, закипев жизнью. Прикрыв глаза от низко висевшего солнца, пророк присмотрелся к движущейся в его сторону живой волне. Гремучие змеи, многоножки, гадюки, жабы, тарантулы – все ядовитые твари пустыни были уловлены магической сетью его слова.

– Кто бы мог подумать, – прошептал он, – что их здесь так много.

Нараставший вал скорпионов, пауков и змей докатился до игрока, но не захлестнул, а обтек со всех сторон, обрисовав его контуры в дюйме от тела.

Проповедник воздел руки, его воля потекла в сгрудившуюся массу тварей, и они, как единый организм, накрыли, словно ковром, каждый дюйм тела игрока. Его слабое дыхание с хриплым свистом пробивалось сквозь толщу конечностей и тел. Потом твари, парализованные, как и человек под ними, замерли, покорно ожидая следующего приказа.

Проповедник, отступив назад, скрестил руки на груди – ни дать ни взять пародия на художника, восхищающегося своим полотном.

– Нужно подыскать подходящее название для столь изысканной работы, ты ведь согласен, приятель? – сказал проповедник, потом щелкнул пальцами. – Почему бы не... «Натюрморт пустыни»?

Влажный, булькающий смешок сорвался с его губ. Проповедник почувствовал, как радость омыла его, словно теплая морская вода.

Да. Это лучше, чем просыпаться на обочине дороги, замерзая и трясясь, без имени, не в состоянии говорить. Без прошлого или будущего, немой зверь, загнанный в ловушку в расщелине времени. Воскрешенный. Возродившийся в образе своем. Пребывающий здесь, дабы распространять слово и приступить к священнодействию.

Истинный дирижер перед своим чутким оркестром, он драматически воздел руки. Оркестранты откликнулись – изогнулись хвосты, раздвинулись жвала, оскалились зубы.

Игрок почувствовал перемену вокруг себя; то, что осталось от его сознания, пыталось убежать, как ночной грабитель.

Исполнив предначертанное, масса хищников и паразитов мигом утратила единство, рассыпалась, распалась, в неосознанном страхе разбегаясь по пустыне. Проповедник попытался придумать какую-нибудь подходящую речь, чтобы произнести ее над телом игрока, но утратил к этому интерес; его взгляд скользнул мимо мертвеца к видневшемуся вдалеке городу, строения которого чернели на фоне красно-оранжевого горизонта. В окне верхнего этажа салуна, где они играли в покер, мигала лампа.

«Как там они называют теперь это место? Техас? Богом забытая захолустная пустыня – вот что такое этот американский Запад; никакой культуры, никаких театров или кофеен. Что за бесполезное использование прямо-таки идеальной недвижимости. С другой стороны, на нынешних людей куда легче произвести впечатление».

Проповедник кинул горсть земли на распухший обескровленный труп, повернулся на каблуках и направился обратно к городу; серебряные шпоры позвякивали, когда его поврежденная нога подволакивалась на полшага назад.

«Мне нужно прочитать Библию. Вот самое малое, чего будут ждать от меня эти провинциалы».

КНИГА ПЕРВАЯ
«ЭЛЬБА»

ГЛАВА 1

19 сентября 1894 года. 11.00

Каким чертовым надоедой оказался этот напыщенный павлин Холмс! Никчемная по большому счету персона, ходячая вычислительная машина, человек, в котором человеческого не больше, чем в деревянной лошадке-качалке: то, что его образ вызывает столь страстный отклик в сердцах читающей публики, на мой взгляд, есть тайна куда большая, чем любая из загадок, когда-либо разгаданных этим сыщиком.

Даже сейчас, когда я пишу эти строки, мне не удается от него избавиться. Сегодня вечером, на моем прощальном ужине, даже на фоне разговора о нахрапистой манере добиваться политического влияния в Америке, опять доминировала тема безвременной кончины Холмса. Придуманный между делом, в момент, когда моей единственной заботой было накрыть на стол, этот персонаж – рассудочная марионетка – занял в жизни некоторых моих читателей более реальное место, чем иные их подлинные, живые друзья и родственники. Это шокирует, но кто может предсказать, чем обернется его творение, если уж даже Тот, Наверху, не добивается от них предсказуемости.

Как наивно с моей стороны было вообразить, что достаточно сбросить старину Холмса в пропасть у Райхенбахского водопада, чтобы положить конец всей этой осточертевшей истории и затем вернуться к серьезной литературной работе. Вот уже почти год прошел с тех пор, как я попытался избавиться сам и избавить общество от этого наваждения, но шумиха все никак не уляжется, общественность продолжает выражать возмущение его гибелью, и конца безумию не видно. И ладно бы оно ограничивалось словами, так нет же – в некоторых случаях я всерьез опасался подвергнуться физическому насилию. Близ Лидса крепкая краснолицая женщина набросилась на меня, размахивая зонтиком, мужчина, больше похожий на пугало, с безумным взглядом таскался по городу за моим экипажем, а приблизившегося ко мне на Гросвенор-сквер мальчишку распирала такая злоба, что казалось, его дергающаяся голова вот-вот взорвется.

Сумасшедший дом!

Меня лично доводит до исступления вполне реальная возможность того, что столь фанатичная преданность публики этому Франкенштейну с Бейкер-стрит приведет к тому, что остальные мои сочинения, в которые я вложил душу и сердце, возможно, никогда не встретят того приема, на который рассчитывает каждый автор. И все же я утешаю себя мыслью о том, что, если бы не мистер Холмс, вполне возможно, мои так называемые собственные сочинения занимали бы место не на полках магазинов и библиотек, а лишь на дне моего дорожного сундука.

Что же касается жгучего вопроса, который столь энергично задавался мне чуть ли не всеми и каждым, то в любой ситуации, когда я считал возможным давать на него публичный ответ (причем даже в самых ужасных обстоятельствах, скажем, когда я во время недавнего похода к дантисту был беззащитен и с открытым ртом созерцал орудия пытки в руках моего инквизитора), он был одним и тем же.

НЕТ, НЕТ И ЕЩЕ РАЗ НЕТ.

Не будет никакого воскрешения. Человек свалился в расщелину с высоты две тысячи футов. Разбился так, что никакой, даже самой слабой надежды на исцеление нет и быть не может. Он мертвее, чем Юлий Цезарь. Надо, в конце концов, воздать должное богам логики.

Интересно, сколько времени потребуется, чтобы все эти люди осознали: он не только покойник, но и живым-то никогда не был! Всего-навсего вымышленный персонаж. Он не может отвечать на их письма и вряд ли придет им на помощь в разгадке той жгучей тайны, которая не дает им покоя. Если бы я получал полшиллинга за каждый вопрос о нем... Что ж, мысль неплохая.

Интересно, что в связи со смертью Ш. Х. ожидает меня в Америке, где, как говорят, страсти по Холмсу разгораются все жарче? Впрочем, мое желание ступить на тот берег таково, что пересиливает все возможные неудобства, порожденные прыжком мистера Холмса в пустоту. Соединенные Штаты и американцы с детства пленили мое воображение, их бурное, самобытное развитие, деловой напор, служащий двигателем небывалого, ослепительного прогресса молодой республики, должны подействовать на меня как сильный и оживляющий тоник.

Пять месяцев за границей. Моя дорогая жена, совсем не такая сильная, какой бы ей хотелось выглядеть в моих глазах, твердо настроена стать свидетельницей того успеха, который, по ее мнению, должна принести мне эта поездка. Пусть будет так. Этот проклятый ее недуг, невзирая на все мои усилия, развивается и двигается своим неизбежным курсом, а расстояние между нами увеличивается вне зависимости от того, где я нахожусь. Чем больше я открываюсь миру, тем дальше она удалялась от него, и энергию, которая затрачивается ею сейчас на меня, было бы куда лучше потратить на восстановление собственных ресурсов. Потому что этот бой в конце концов ей придется вести в одиночку.

Стало быть, прочь сожаления. Предстоящие дни быстро пройдут так, как они обычно проходят; я проведу свое турне по Америке и достаточно скоро вернусь домой. Ну а младший мой брат Иннес составит мне прекрасную компанию, благо два года службы в королевском фузилерском полку сотворили с юношей настоящее чудо. Нынче вечером в «Гаррике», когда он так рьяно бросился защищать меня, мне показалось, что Иннес живо напоминает того пылкого юнца, каким я сам был лет десять назад. Тогда мне выпал случай совершить краткое путешествие в обществе одного человека, о котором я по сию пору храню несравненные, самые яркие в моей жизни воспоминания...

Наш поезд отправляется в Саутгемптон с первыми лучами, корабль отплывет завтра в полдень. Жду не дождусь целой недели ничем не тревожимого, мирного отдохновения.

А до тех пор дневник...


– Иннес, живо отдай эти чемоданы носильщику, на то он здесь и находится! Не зевай!

– У нас еще уйма времени, Артур, – заметил Иннес, поднимая чемодан.

– Нет, не этот чемодан, в нем моя корреспонденция, не упускай его из виду...

– Я прекрасно знаю, где что находится... Пожилой носильщик взвалил первый кофр на свою тележку.

– Нас должен дожидаться экипаж, багаж нужно доставить к нему. Эй, носильщик, поосторожнее, этот ящик битком набит книгами!

Выкрикнув это, он отвел Иннеса в сторону.

– Дай этому малому полкроны, ни пенни больше, эти стариканы вечно устраивают показуху из борьбы с узлами да чемоданами. Черт возьми, где же Ларри?

– Поезд только что прибыл, Артур, – напомнил Иннес.

– И он, чтоб ему провалиться, должен был ждать нас здесь, на платформе. На кой черт было отправлять его днем раньше, если он не в состоянии найти...

– Сэр! Эй, сэр! Мы здесь!

Помахав рукой, Ларри поспешил к ним от вокзального входа.

Дойл бросил взгляд на часы и проворчал:

– Мы прибыли десять минут тому назад. Вовремя, по расписанию. А между прочим, суда тоже отплывают по расписанию и не ждут опоздавших.

– Послушай, Артур, до отплытия еще целый час. А вон и пароход! Думаю, что можно не беспокоиться...

Иннес указал на Королевский пирс, где на фоне серого, низко висящего неба выделялись массивные двойные красные трубы «Эльбы».

– Я успокоюсь только тогда, когда мы окажемся на борту, в своей каюте, а наш багаж будет надежно уложен в трюме, и ни мгновением раньше, – заявил Дойл, проверяя, в третий раз с момента выхода из поезда, билеты и паспорта.

– А ты, похоже, и вправду беспокойный путешественник, – заметил Иннес с ухмылкой, приберегавшейся для тех случаев, когда поведение старшего брата казалось младшему нелепым.

– Валяй, смейся. Вот опоздаешь на поезд или на пароход – тогда посмотрим, покажется ли тебе все это таким забавным. Представь, путешественника всегда подстерегает уйма препон, и любая оплошность может помешать ему добраться до места назначения. Прибытие куда-то вовремя не есть вопрос везения: это просто акт воли. А все, что противоречит этому, равносильно приглашению во вселенную хаоса, неразборчиво громоздящую на тебя все несчастья – правда, они вовсе не нуждаются в приглашениях...

– Сэр, вот и мы.

– Боже милостивый, Ларри, где ты был? Мы уж сто лет как прибыли.

– Прошу прощения. Сегодня выдалось сумасшедшее утро, – пропыхтел приземистый мужчина; ему пришлось пробираться навстречу основному потоку пассажиров.

– Сумасшедшее? – Дойл покосился на Иннеса. – То есть?..

– Представьте себе, в пять утра переполошилась вся гостиница. Шум, гам, женщины голосят в коридорах – все повыскакивали и часа три не могли угомониться. Кажется, какой-то арабский шейх готовил карри у себя в номере и поджег занавеску.

– Ужас, – не сводя глаз с Иннеса, кивнул Дойл, ему было интересно, какое впечатление произвела эта история на брата. – И что же было дальше?

– Дальше все покатилось, как снежный ком. Все покидают гостиницу, устремляются на вокзал, и на такую уйму народу, естественно, не хватает экипажей. И хотя я заранее заказал на сегодня экипаж, кучер из-за толчеи на улице не мог подогнать карету к гостинице, а мне в этой мешанине было его не разглядеть. Я уже собираюсь бросить корабль и искать спасательную шлюпку, когда наконец из этой стаи выныривает пропавший. Мы трогаем и даже ухитряемся выбраться из затора перед отелем «Риц», но тут, как назло, на Хай-стрит – знаете это место? – застрял, перегородив дорогу, пивной фургон. Ну и все, стоп, приехали: ни назад, ни вперед. Новый затор, на целых два квартала.

– Должно быть, потребовалось полчаса, чтобы убрать фургон, – предположил Дойл, снова покосившись на Иннеса.

– Полчаса – самое меньшее, а только мы покатили дальше, как один из его меринов теряет в грязи подкову и начинает ковылять, как собака с подбитой лапой. Тут мой кучер окончательно впадает в уныние, и черта с два его успокоишь, потому как он валлиец, а это, сами понимаете, случай еще тот... Ничего не остается, как бросить чертову колымагу и последние полмили тащиться по городу под проливным дождем, а потом еще и проталкиваться сквозь эту ошалевшую толпу туристов, чтобы найти другой кеб. Хорошо еще, что я вышел за час до отправления вашего поезда...

– Спасибо, Ларри.

Дойл торжествующе улыбнулся: «Вот и превратности судьбы», – но Иннес, как истинный младший брат, не выказал ни малейшего намерения признать себя побежденным, а вместо этого уставился на горизонт с таким вниманием, словно там виднелась не холмистая гряда, а самое меньшее – великие пирамиды.

Поманив за собой носильщика, Дойл сухо хмыкнул и указал в сторону выхода. Рослый Иннес двинулся первым, прокладывая путь сквозь толпу, как ледокол.

– Можно поблагодарить судьбу за тот факт, что наш новый кучер оказался поклонником «Арифмометра», – сообщил Ларри, используя одно из принятых между своими обозначений опостылевшего персонажа. – Пришлось пообещать ему ваш автограф за то, чтобы он подождал.

Он достал из-под плаща номер журнала «Стрэнд» со старым рассказом о Холмсе. Пять лет на службе у Дойла сформировали почти сверхъестественную способность предугадывать каждую надобность своего хозяина.

– Вот... взял на себя смелость.

– Похвально, – кивнул Дойл, доставая ручку из кармана. – И как зовут этого малого?

– Роджер Торнхилл.

Дойл взял журнал у своего верного секретаря и написал на обложке: «Роджеру. Игра началась! Ваш Артур Конан Дойл».

– У нас еще уйма времени, – невозмутимо заявил Иннес.

– И еще проблема, – добавил Ларри. – Чтобы докричаться, мне все время приходилось орать, перекрывая весь этот гам. Боюсь, что просочился слух о вашем прибытии...

– Вот он!

Вокруг Дойла сомкнулась толпа человек в пятьдесят (многие со «Стрэндом» в руках) – непроницаемая преграда между пассажирами и их кебом. Кучер Роджер отчаянно размахивал руками, на расстоянии дразняще маячили трубы «Эльбы»... Но, как говорится, видит око, да зуб неймет.

– Гейм, сет, матч, – сказал Дойл Иннесу, прежде чем надеть маску публичного человека, и с ручкой наготове, дружеским словом для каждого и демонстративной готовностью удовлетворить, насколько это в человеческих силах, любую просьбу своих почитателей направился в самую их гущу.

За написанием автографов, обменом приветствиями, выслушиванием анекдотов («У меня есть дядя в Брайтоне, который и сам немножко детектив...») и предложением любительских рукописей, дружелюбно, но твердо отвергаемых, пролетело полчаса. Десятиминутная поездка в экипаже к причалам прошла без инцидентов, заполненная лишь монологом кучера о том, насколько ему повезло, и вариациями на тему: «Вот когда моя хозяйка услышит об этом...»

По прибытии на таможню они проскочили через игольное ушко бюрократических процедур на удивление легко, и Дойл почувствовал даже укол разочарования. Он-то уже разработал прекрасную схему изничтожения первого же бюрократа, который только попытается им воспрепятствовать, и вот, надо же, ему не представилось возможности пустить ее в ход.

Что-то не так... слишком легко все получается.

Дойл стоял перед клерком, державшим бумаги в одной руке и печать в другой (последняя преграда перед благополучным финишем). До отплытия оставалось еще пять минут, когда он краешком глаза углядел и безошибочным чутьем загнанной жертвы мгновенно опознал одинокого журналиста, нацелившегося на него, словно дикий кот.

– Мистер Конан Дойл!

Журналист – мятый костюм, во рту сигара, в руке блокнот, панама на голове и уверенность напавшего на след терьера во взгляде – рванулся к нему. Он был новостной ищейкой, причем ищейкой американской, самой опасной из этой породы.

Дойл быстро осмотрелся по сторонам. Вот незадача! Ларри и Иннес были полностью заняты багажом. Прикрыть некому, а поскольку он пригвожден очередью к месту, бежать тоже некуда.

– Мистер Артур Конан Дойл!

– К вашим услугам. – Дойл повернулся к нему.

– Потрясающе! Вы отправляетесь в Штаты сегодня – это ваш первый визит? Какие мысли это в вас пробуждает?

– Их слишком много.

– Конечно! Само собой! А как же иначе! Вас полюбят в Нью-Йорке – великий город, огромный! Это нужно увидеть собственными глазами. – Он выразительно воздел руки к небу. – Увидеть собственными глазами!

«Этот малый спятил. Улыбнись, Дойл, к сумасшедшему нужно отнестись с юмором».

– Итак, большие планы! Турне с чтением, пятнадцать городов. Как насчет этого? Разве вы не последуете по стопам старины Чарли Диккенса?

– Невозможно следовать по стопам бессмертного Боза[1] иначе, как только с глубочайшим смирением.

Глаза репортера затуманились, но полнейшее непонимание было, по-видимому, его природным состоянием и ничуть его не беспокоило.

– Сенсационно!

– Извините, но мне нужно подняться на борт...

– Какой у вас самый любимый?..

– Что вы имеете в виду?

– Рассказы о Холмсе, есть любимый?

– Я не знаю, может быть, рассказ о змее – прошу прощения, никак не могу вспомнить его название...

Репортер щелкнул пальцами.

– «Пестрая лента»! Великолепная история!

– Я полагаю, вы не читали... других книг.

– Каких книг?

– Ладно. Простите, мне действительно пора...

– О'кей, скажите правду: что вы надеетесь найти в Америке?

– Номер в гостинице и небольшую толику личного пространства.

– Черта с два! И не надейтесь! Ваше прибытие станет главной новостью, мистер Дойл. У нас царит шерлокомания, а это, дружище, поветрие чище лихорадки. Придется привыкать. Будут выстраиваться очереди, чтобы сфотографировать вас.

– Сфотографировать?

– Все без исключения захотят узнать: что это за малый? Что делает его такой персоной? Что за странный склад ума нужно иметь, чтобы придумывать подобные истории?

– Ужасно.

– Эй, а как вы думаете, почему газета купила мне билет на этот пароход? Чтобы получше увидеть вас, вот в чем идея.

– Купила вам билет на это судно?

Увы, менять планы было слишком поздно.

– О'кей, у меня есть к вам предложение. – Коротышка доверительно придвинулся к нему. – Помогите мне с несколькими эксклюзивными интервью по пути, и я смогу весьма облегчить вам дела по ту сторону океана. У меня есть связи в Нью-Йорке. – Репортер подмигнул.

Что за невероятное существо!

Таможенный чиновник вернул Дойлу документы, показав в застенчивой улыбке отсутствие нескольких передних зубов.

– Может, не стоило его убивать, а, приятель?

– Ничего не поделаешь, такова судьба, – отозвался Дойл, забрал документы и быстрым шагом направился к воротам.

Репортер пошел за ним по пятам, держа карточку перед лицом Дойла.

– Меня зовут Пинкус, Айра Пинкус. «Нью-Йорк геральд». Подумайте об этом, хорошо?

– Спасибо, мистер Пинкус.

– Могу я сегодня вечером пригласить вас на ужин?

Дойл махнул рукой и улыбнулся.

– А как насчет выпивки? Коктейль? Что скажете?

Охранник у ворот остановил Пинкуса. Неужели? Ага! Репортер еще не прошел таможню.

Разрыв между ними увеличился, и Дойл усмехнулся: все-таки есть ли в человеческом опыте что-либо более приятное, чем избавление от назойливых приставаний?

– Скажем, планы по возвращению Шерлока?.. – крикнул ему вдогонку Пинкус. – Нельзя же оставить его погребенным в Швейцарских Альпах! Мы хотим продолжения! Ваши читатели готовы поднять бунт!

Дойл так и не оглянулся.

Ларри возился с тележкой, Иннес расплачивался с носильщиком. Дальше по пирсу ряд простых деревянных гробов загружали с подводы прямо в грузовой трюм судна.

«Странно... Конечно, перевозка трупов трансатлантическим рейсом – дело обычное, но погрузка, как правило, производится по ночам, скрытно от пассажиров. Надо полагать, эти прибыли в последнюю минуту».

Озабоченные чиновники смотрели на Дойла, один из них перевел взгляд на часы. Две минуты до полудня. Похоже, они будут последними пассажирами, поднимающимися на борт, включая мертвецов и этого Пинкуса.

А если повезет, то исключая его.

– Боюсь, что у меня не будет времени попрощаться с вами на борту, – сказал Ларри.

– Тогда простимся сейчас. Вот, держи, сегодняшняя утренняя корреспонденция. – Дойл вручил ему солидную пачку писем.

– Очень жалко, что я не еду с вами. – Ларри уставился себе под ноги со скорбным видом брошенной собаки.

– Мне тоже, Ларри, – сказал Дойл, по-дружески похлопав его по плечу. – Не знаю, как я справлюсь без тебя, но кому-то нужно заниматься домашними делами. И по этой части, старина, никто лучше тебя не справится.

– Просто и думать не хочется, что настанет момент, когда я могу вам потребоваться, а меня не будет под рукой, вот и все.

– Я уверен, случись что-нибудь чрезвычайное, Иннес заменит тебя.

– Или умрет, пытаясь это сделать, – заявил Иннес, бодро отсалютовав.

– Мы будем писать каждый день. Ты тоже пиши. Это для детей, – сказал Дойл, вручая пакет безделушек и сластей.

– Мы будем страшно скучать по вам... – Нижняя губа Ларри задрожала.

– Будь добр, Ларри, позаботься о хозяйке. – Дойл стиснул руку секретаря. Голос выдал его волнение, и он отвернулся, чтобы сдержать слезы. – Ну, Иннес, пора. Вперед! На завоевание Америки!

– Счастливого пути, сэр, – произнес Ларри, энергично замахав рукой, хотя они стояли всего в нескольких футах от трапа. – Счастливого пути.

По восшествии на борт их тепло приветствовал старший стюард. Дюжая фигура Ларри – он по-прежнему махал рукой – маячила на пристани.

И тут позади него появилась другая фигура, стремительно мчавшаяся к трапу от таможенного поста.

Айра Пинкус. Вот черт!


Дойл поднялся на верхнюю палубу и глубоко вдохнул соленый морской воздух, радуясь тому, что впервые после того, как буксиры оттащили корабль от причала, остался один.

В свои тридцать пять лет при росте шесть футов два дюйма он весил двести фунтов, причем не за счет жира, а благодаря прекрасно развитым регулярными занятиями боксом и гимнастическими упражнениями мышцам. Его вытянутое лицо, которое очень красили густые холеные черные усы, носило отпечаток опыта и уверенности в себе, естественной при столь широкой, фактически всемирной популярности, каковой, судя по одежде и манере держаться, он отнюдь не тяготился, но, напротив, находил ее весьма приятной. Однако при всей присущей ему магнетической ауре человека, рожденного для великих дел, сам Дойл прежде всего видел себя в роли отца и мужа и считал предстоящую разлуку с женой и тремя маленькими детьми серьезным испытанием.

Для него не составило труда понять, что слава никак не защищает ее обладателя от всевозможных мелких жизненных неприятностей, не говоря о таких глубинных проблемах, как одиночество или внутреннее смятение. К тому же постоянное поддержание образа жизни, достойного этой славы, требует такого капитала, что грань между доходами и расходами была не толще лезвия бритвы.

Не то чтобы Дойл оказался категорически не готов к испытанию обретенным вдруг богатством, просто очень скоро выяснилось, что оно вовсе не столь велико, как могло показаться, и что какие бы суммы ему ни выплачивались, они имели обыкновение испаряться, причем чем значительнее были эти суммы, тем быстрее они тратились на всякого рода мелочи, без которых вроде бы вполне можно было обойтись. Для истинного шотландца, с детства воспитанного в духе бережливости и всю сознательную жизнь старательно избегавшего всякого рода экстравагантности и мотовства, это тоже было испытанием.

Впрочем, он уже усвоил, что бороться с этим бесполезно: к трате денег следует относиться как к одному из непреложных законов природы. Сначала человек трудится, чтобы зарабатывать достаточно для удовлетворения своих основных потребностей: в тепле, еде, крыше над головой, плотских радостях. Потом, добыв деньги, он, стремясь вознаградить себя за эту изнурительную работу, пускает их избыток на всякие там излишества и быстро растрачивает добытое, ставя тем самым под угрозу наличие самого необходимого. Приходится снова браться за проклятую работу – и так без конца. Поневоле чувствуешь себя загнанным в ловушку естественного порядка вещей, словно лосось, упорно плывущий вверх по течению к месту нереста – и своей гибели.

Неделя в море – великий боже, с каким нетерпением он ждал ее! Возможность хоть на какое-то время оставить позади всю эту изматывающую рутину. Не отправившись в путешествие, трудно даже осознать истинные размеры своих обязательств перед людьми. Да хотя бы та же корреспонденция – шутка ли, шестьдесят писем за день, и на каждое из них нужно ответить!

И какое великолепное средство для побега – величественный пароход, роскошная колесница, неудержимо прокладывающая путь по волнам, почти неподвластная переменам ветра и погоды. Какой возвышенный, исполненный достоинства опыт дает такое плавание в сравнении с путешествиями на тесных фрегатах и шлюпах, памятных ему по дням молодости и службе корабельным врачом. Правда, теперь, по прошествии пятнадцати лет, те долгие месяцы, проведенные им в море, воспринимались как сон, увиденный по меньшей мере столетие назад.

Упершись ногой в борт, он некоторое время наблюдал, как отдаляется Англия, а потом навел новую подзорную трубу на бульвар, который опоясывал побережье Саутгемптона ниже гавани. По дощатому настилу пляжа прогуливались отдыхающие. Дойл подкрутил винт настройки и теперь смог разглядеть кресла-каталки и сидящих в них, кутающихся в черные одеяла чахоточных больных...

У него сжалось сердце. Менее трех месяцев тому назад он возил жену Луизу в одном из таких кресел-каталок по дорожке санатория в Швейцарии. Холодное голубое небо. Горы, возвышающиеся над головой... С какой обидой относился он к величественному равнодушию этих неколебимых твердынь, испытывал ненависть к тому стандартному, снисходительному добродушию, с каким персонал санатория обращался с Луизой. В конце концов он схватил за руку одну из них, медсестру с отстраненным выражением лица, сильно встряхнул ее и заорал:

– Вы разговариваете с болезнью! Поговорите с ней, в этом кресле человек!

Луиза смутилась; медсестра отпрянула, ее бледные руки дрожали.

Он ненавидел их всех! Они не знали его жену, не пытались понять ее, никогда не ценили то, что уже вытерпела эта отважная женщина с добрым сердцем.

Почему люди отворачиваются от страданий? Да, воздействие недуга жестоко, иметь дело с больными нелегко, и он сам не раз упрекал себя за то, что в подобных ситуациях отступал. Да, прятался за маской врача, тогда как человек перед ним нуждался не столько в лечении, сколько в добром слове и взгляде, который устремлялся бы в самое сердце, туда, где душа взывает об утешении. Отчасти та вспышка гнева на равнодушие медсестры отражала его внутреннее недовольство собой, неспособность избавить жену от опустошающей, неизлечимой болезни, неумолимо отделявшей их друг от друга. Сколько времени прошло с тех пор, как они действительно были близки как муж и жена? Три месяца? Четыре?

На востоке в поле зрения показались верфи военно-морской базы в Портсмуте. Как много ленивых деньков провел он там во время медицинской практики, наблюдая из окна своего кабинета за тем, как маневрируют в гавани канонерские лодки... Когда у тебя появляется один пациент за полгода, только и остается, что любоваться канонерками. Прошло почти десять лет с тех пор, как он переехал туда, после той истории с «Семеркой». Возможно ли это?

Хлынул поток воспоминаний: маленький Иннес – тогда ему было всего двенадцать, – исполнявший роль помощника, в отглаженном голубом костюмчике, с нетерпением ждущий возможности приветствовать клиентов, которые так и не приходили. Теплые лучи утреннего солнца, лениво скользившие по стене кухни их коттеджа в Саутси. Смеясь, он перенес Луизу через порог, и с этих неуемных чувств и слепой веры в лучшее начался их брак... Резкий запах керосиновой лампы, письменный стол, за которым он просиживал ночи напролет и писал, писал бесконечно, мечтая о новой жизни, которая начнется после его писательских успехов. Крохотная спальня, где была зачата и появилась на свет их старшая дочь Мери...

Горизонт расплылся, глаза затуманились.

«Не надо об этом думать, старина, – сказал себе Дойл. – Убери, спрячь свои мысли куда-нибудь подальше».

Нижняя палуба заполнялась пассажирами, слышался оживленный говор – в основном немецкая речь. «Эльба» из Бремена, немецкий пароход. Девять тысяч тонн. Прекрасные машины, высокая маневренность, позволяющая развить семнадцать узлов уже в Ла-Манше. Каюты первого класса, рассчитанные на двести семьдесят пассажиров, и всего пятьдесят кают второго класса. Безупречная, дисциплинированная команда. Германские линии почти монополизировали североамериканские торговые маршруты благодаря свойственным немцам высочайшим профессиональным стандартам. Да, эта нация на марше...

Вот и Иннес – кто-то наседает на него, размахивая визиткой. Разглядеть человека под таким углом зрения было затруднительно, впрочем, он подозрительно напоминал чертова Айру Пинкуса.

– Домой или из дома?

Дойл резко обернулся – кто осмелился нарушить его хрупкое одиночество? – и футах в десяти увидел пузатого, краснолицего человека лет пятидесяти с редеющим венчиком тронутых сединой рыжих волос, седеющими бачками и усами. В голосе угадывался ирландский акцент.

– Уезжаю, – ответил Дойл.

– Грустные прощания обычно предшествуют долгой разлуке, – произнес незнакомец.

Дойл вежливо кивнул в знак согласия. Да, ирландец. Воротничок как у священника, грубые башмаки, черные четки и распятие, торчавшее из кармана. Черт, в чем он вовсе не нуждается, так это в непрошеных поучениях и проповедях!

– Что-то новое вошло в нас. Мы способны смотреть на неведомое без предубеждения или предвзятости, – продолжал священник. – Приветствуйте это как новую возможность. И может быть, мы обнаружим в себе неведомую территорию, место, которое хранит разгадку того, кто мы на самом деле.

Голос звучал мягко, с неподдельной ноткой искренности. То было не обычное ханжеское пустословие, и, хотя Дойл противился любым попыткам такого рода воздействия, его это тронуло. Он поймал себя на том, что удивляется проницательности незнакомого священника: как точно смог этот посторонний человек проникнуть в его чувства! Неужели они так прозрачны? Священник тем временем, блюдя приличия, не отводил взгляда от моря.

– Порой самое лучшее в себе мы оставляем позади, – сказал Дойл.

– Может случиться так, что в ходе путешествия появится цель, о которой путник вначале не имел представления. – Священник говорил, словно ни к кому не обращаясь. – Высокая, способная спасти жизнь. А может быть, даже спасти душу.

Дойл позволил этим словам скользнуть внутрь и успокоить себя, внутренняя преграда пала. Ленивые волны Ла-Манша ласкали взгляд, и на Дойла снизошло умиротворение.

Из забытья его вырвал отразившийся от воды и ослепивший Дойла на мгновение блик солнечного света. Дойл не знал в точности, как долго стоял там, пока они не заговорили, но прибрежная линия с тех пор изменилась. Открытая сельская местность, пологие холмы. Океан манил вдаль.

Дойл оглянулся. Священника нигде не было.


На палубу уровнем ниже той, где стоял Дойл, вышел и направился к грузовому трюму «Эльбы» красивый широкоплечий блондин. Он плавно слился с толпой, мимоходом заговаривая с людьми на безупречном немецком, в котором ощущался аристократический акцент, характерный для жителей Гамбурга. Не привлекая к себе особого внимания, с непринужденной улыбкой на лице человек заказал выпивку, зажег сигарету и прислонился к колонне, внимательно рассматривая своих попутчиков.

И пришел к выводу, что никто из этих самодовольных, глазеющих на береговую линию бюргеров не заметил, как он поднялся с нижней палубы.

Это хорошо. Никто не видел его и в трюме. И до сих пор ни один из офицеров корабля не обратил на него особого внимания, разве что скользнул по нему мимолетным взглядом, не более.

Наконец земля исчезла за горизонтом, и пассажиры, не замечая его пристального взгляда, начали расходиться с палубы; многие двинулись к бару, собираясь обсудить будущий переход через Атлантику.

А вот и двое молодых людей, с виду торговцы, одетые не столь элегантно, как эти праздные буржуа; они остались в стороне, возле спасательной шлюпки, где вели разговор в той серьезной, заговорщической манере, которую он так часто отмечал, наблюдая за ними в Лондоне.

Поняли ли эти два еврея, что за ними наблюдают? Пока нет. Но что-то спугнуло их, насторожило обоих еще в Лондоне, побудив так быстро собраться и отбыть за море. Ему пришлось нелегко: попробуй-ка в такие сжатые сроки собрать команду и направить ее сюда. Но он справился.

По ходу беседы оба покосились в его сторону, но он перевел взгляд на проходившую мимо женщину и приподнял шляпу. А когда незаметно взглянул на них снова, двое уже забыли о нем и покидали палубу, поглощенные своим разговором.

Блондин наблюдал за тем, как они удалялись. Следующей его задачей было найти их каюты; потом он подключит остальных.

Бросив сигарету за борт, он последовал за молодыми людьми.

Затруднений не предвиделось.


В море. Прибытие в Сан-Франциско

В это время на палубе другого корабля (ржавого убогого корыта под названием «Кантон», плывшего из Шанхая со всяким сбродом), только что одолевшего полмира и вошедшего в пролив, ведущий к широкой глубоководной гавани, – у правого борта стоял мужчина и спокойно смотрел на приближавшийся неведомый материк. Когда четко обрисовалась мифическая земля изобилия, заполнявшая палубу толпа обездоленных иммигрантов разразилась ликующими возгласами. После двух недель, проведенных в душных, грязных трюмах, так хотелось верить, что рискованная игра, в которой они поставили на кон свои жизни, возможно, и вправду стоила свеч.

Мужчина стоял почти посреди толпы, однако отдельно от нее, сам по себе; никто не задевал и не толкал его. Среднего роста и телосложения, внешне ничем не примечательный, места он занимал совсем немного, но это было его место, его личное пространство, никто не думал на него посягнуть, а сам факт присутствия этого человека не задерживался ни у кого в памяти. Даже здесь и сейчас, посреди возбужденной, взбудораженной толпы, он, хотя вовсе не прятался и не маскировался, оставался незамеченным. То была одна из самых удивительных его способностей – когда дело того требовало, становиться фактически невидимым.

Мужчина не знал своих родителей и настоящей фамилии; когда его, младенцем, нашли брошенным в переулке, при нем не обнаружилось ничего, что хотя бы как-то намекало на его имя. Однако он с ранних пор выказывал такую уверенность, целеустремленность и силу воли, что братья из воспитавшей мальчика обители нарекли его Канацзучи, что значит «молот».

Когда корабль причалит и они будут проходить в Сан-Франциско иммиграционный контроль, ни один чиновник не усомнится в том, что имеет дело с одним из четырех сотен бедняков кули, нищих китайских поденщиков из провинции Гуандун в Поднебесной. Он знал, что с выбритым лбом и узлом волос на макушке может вполне положиться на неспособность белых людей отличить одного азиата от другого.

Никому из них и в голову не придет то, что перед ними японец, тем более – святой муж из древнего монашеского ордена с острова Хоккайдо. И уж конечно, в этом можно было не сомневаться, ни у кого не зародилось бы и мысли о том, что он является одним из самых опасных людей на планете.

Канацзучи закончил медитацию, наконец-то, пусть на время, достигнув внутреннего равновесия. По мере того как судно подходило к берегу, видения, которые последние три месяца терзали его сны, становились все более тревожными, и лишь эти медитации оказывали какое-то успокаивающее воздействие.

Пологие прибрежные холмы, на которых раскинулись пригороды, приближались, и возбуждение на палубе нарастало. Переместив на спине легкий продолговатый сверток, Канацзучи задумался: попросят его показать его содержимое, когда он будет проходить досмотр? Многие из квалифицированных работников на борту – плотники, каменщики – везли с собой инструменты. Может быть, им разрешат пройти, не показывая свои пожитки, или ему придется изыскать способ обойти контроль.

К этому Канацзучи был готов. Он проделал слишком далекий путь и не допускал даже мысли о неудаче, а потому знал, что, если чиновники увидят спрятанный меч, придется их убить.

ГЛАВА 2

– Меня зовут Вернер. Если у вас возникнут какие-то вопросы и пожелания, способные сделать ваше путешествие более комфортным, пожалуйста, обращайтесь ко мне.

– Спасибо, Вернер.

Дойл хотел было войти в свою каюту, но Вернер преградил ему путь.

– Простите мою смелость, сэр: я читал о вашем знаменитом детективе, и мне хотелось бы продемонстрировать, что великий мистер Холмс не единственный, кто владеет дедуктивным методом. – Щеголеватый немец-стюард говорил по-английски с жестким акцентом.

– Прекрасно. Каким же образом вы хотите это сделать? – вежливо осведомился Дойл.

– Надеюсь, вы согласитесь с тем, сэр, что я наблюдаю за вами лишь несколько мгновений?

– Не могу против этого возразить.

– И все же я могу сказать вам, что за прошлый год вы посетили Шербур, Париж, Женеву, Давос, Мариенбад, возвращались в Лондон, один раз в Эдинбург и дважды в Дублин. Разве я не прав, сэр?

Ничего не оставалось, как согласиться.

– А хотите, я скажу вам, как пришел к этому выводу, сэр?

Дойл был вынужден признать, что хочет.

– Я посмотрел наклейки на вашем багаже, сэр. Вернер подмигнул, покрутил маленький светлый ус и, ловко козырнув, плавно ускользнул по коридору.

Дойл только что начал распаковываться, когда в каюту, задев котелком за притолоку, влетел Иннес.

– Потрясающе хорошая новость! – заявил он. – Я нашел человека, который по прибытии в Нью-Йорк окажет нам неоценимую помощь.

– Кто же это, Иннес?

– Он дал мне свою визитку. Вот. – Молодой человек достал карточку. – Его зовут Нильс Пиммел.

– Пиммел?

– Репортер из «Нью-Йорк пост». Тебя, Артур, он должен заинтересовать. Ему присуще то, что ты назвал бы настоящим характером...

– Дай-ка я посмотрю. – Дойл взял карточку.

– И весьма приятный малый. Похоже, он знаком решительно с каждым, кто в этих Соединенных Штатах хоть что-то собой представляет.

– И чего хотел от тебя мистер Пиммел?

– Ничего. Он пригласил нас поужинать с ним сегодня вечером.

– Ты, конечно, его приглашение не принял.

– Я не вижу в этом никакого вреда...

– Иннес, послушай меня внимательно: с этого момента ты не должен искать встреч, заговаривать или хотя бы в малейшей степени поощрять какие-либо поползновения этого человека.

– Но почему?.. Он славный парень, по всему видно.

– Этот человек не славный парень, не добрый малый и вообще не нормальный человек, а журналист. Это особая порода живых существ.

– Значит, ты считаешь, что он пытается завести дружбу со мной только для того, чтобы подобраться поближе к тебе?

– Если это тот самый человек, о котором я думаю, будь уверен, он ничуть не заинтересован не только в твоей дружбе, но даже в простом знакомстве...

Два маленьких красных пятна появились на щеках Иннеса, его зрачки сузились, превратившись в щелки.

«О боже! Опять! И ведь сколько раз я уже видел эти признаки!»

– Значит, ты хочешь сказать, что нелепо и предполагать, будто я сам могу представлять для кого-либо хоть малейший интерес...

– Иннес, пожалуйста, это вовсе не то, что я хотел сказать!

– В самом деле?

– Существуют особые правила для общественных отношений на борту корабля. Этот Пиммел, или Пинкус, или... не важно, как его зовут... уже приставал ко мне. Он из тех типов, которым стоит ухватить палец, как оттяпают целиком руку, и, если его поощрить, нам не отделаться от него до самого конца плавания.

– Хочешь знать мое мнение? – Голос Иннеса звенел от возбуждения. – Сдается мне, ты зачитался публикациями на свой счет, а поскольку таких материалов хоть отбавляй, возомнил себя выше других людей. Позволю напомнить тебе, что мне двадцать четыре года, и пусть я никогда не плавал на таких кораблях, но правила поведения где бы то ни было мне хорошо известны, и я сам в состоянии решить, с кем мне разговаривать и с кем ужинать.

Желая усилить эффект своих слов драматическим уходом, Иннес повернулся, но, перепутав, вместо двери каюты распахнул дверцу шкафа. Надо отдать ему должное, он сохранил самообладание, внимательно осмотрел содержимое шкафа, как будто это и было его первоначальным намерением, захлопнул дверцу, удовлетворенно хмыкнув, и стремительно вышел из каюты, снова задев котелком за притолоку.

В тот вечер Дойл ужинал за столом капитана Карла Хейнца Хоффнера без своего младшего брата, который расположился в дальнем конце элегантного холла, в компании Айры Пинкуса, он же Нильс Пиммел, он же обладатель еще четырех псевдонимов, под которыми этот писака помещал свои материалы в шести различных нью-йоркских газетах. Пинкус-Пиммел выказал мимолетное разочарование тем, что знаменитый брат Иннеса не пожелал к ним присоединиться, но ведь червь прогрызает путь к центру яблока снаружи, а не начиная с сердцевины.

Взбешенный снобизмом Артура, Иннес без зазрения совести прошелся по полному меню анекдотов про брата, которые и выложил Пиммелу за ужином, – но что в этом плохого? В конце концов, этот американец был прекрасным собеседником и к воспоминаниям о службе Иннеса в рядах королевских фузилеров выказывал ничуть не меньший интерес, чем ко всему, что имело отношение к прославленному писателю. Сам же Пиммел оказался сущим кладезем историй о Нью-Йорке, особенно о своих похождениях с красотками из бродвейских шоу.

– А что, мне ничего не стоит познакомить тебя с некоторыми из тех девиц, – заверил его Пиммел. – Как тебе вот такая идея? Почему бы нам вдвоем не прогуляться с компанией этих очаровашек вечерком по городу, а еще лучше – устроить вечеринку? Пусть они придут к нам в гости! Хочешь еще вина, Иннес?

Хороший малый этот Пиммел!

Дойл очень скоро осознал, что, как почетный пассажир, он будет проводить каждый вечер в обществе капитана Хоффнера, столпа мореплавания, кладезя морской статистики, ревнителя корабельного этикета, знатока таблиц приливов и отливов, который, похоже, был всерьез настроен вести застольные разговоры на подобные темы. Артур принялся задавать почтенному шкиперу вопросы об «Эльбе», полагая, что, по крайней мере, столь близкий ему предмет подвигнет капитана к живому, заинтересованному изложению, но просчитался. На каждый вопрос следовал точный, исчерпывающий, но краткий и сухой ответ, словно параграф из морского справочника. За долгие годы службы на море капитан приобрел множество познаний, но не обзавелся ни по одному вопросу собственным мнением и, по всей видимости, никогда в жизни не раскрывал ни одной книги. Даже написанной самим Артуром Конан Дойлом.

От других почетных гостей, разделявших трапезу за капитанским столом, увлекательной беседы тоже ждать не приходилось. То были пивные бароны из Баварии, решившие вместе с ухоженными женами совершить ознакомительное турне по пивоварням Среднего Запада. Английским они владели более чем скромно, да и эти свои скромные познания предпочитали не использовать. Большую часть ужина они ловили каждое слово Дойла так, как будто всякое его высказывание содержало тайный религиозный смысл. Оказывается, Шерлок Холмс в Германии значил очень много.

Обычно «синдром знаменитого автора» развязывал Дойлу язык, и он, наслаждаясь вниманием слушателей, заливался соловьем, но нынешняя его аудитория мало к тому располагала, а вид того, как увлеченно и оживленно беседовал Иннес с чертовым борзописцем, и вовсе портил настроение. Вдохновения не было; бедный Дойл чувствовал себя таким же занудой, как педантичный капитан Хоффнер. По мере того как унылые паузы между репликами становились все длиннее, скрип ножей о фарфоровую посуду начинал казаться оглушающим.

– Кажется, я где-то читала, что вы, мистер Дойл, питаете неиссякаемый интерес ко всему оккультному, – решилась вступить в беседу единственная за столом англичанка, до сего момента хранившая настороженное молчание.

– Это правда, – кивнул Дойл. – Интерес, который умеряется прирожденным здоровым скептицизмом, – поспешил добавить он.

Хмурые лица за столом оживились. Жены бюргеров обрушили на Хоффнера водопад немецких слов, видимо, подбивая его на некое высказывание или действо с участием Дойла. Некоторое время Хоффнер стойко держался под этим напором, однако потом, с прочувствованно-извиняющимся видом, обратился к знаменитости:

– Похоже, некоторые из моей команды убеждены, будто у нас на борту есть призрак.

– На корабле обитает привидение, – заявила англичанка.

Она примостилась на краешке стула – маленькая, похожая на птичку; на протяжении ужина Дойл не обращал на нее особого внимания. Но сейчас, стоило ему затронуть ее любимую тему, и он заметил в ее глазах легкую искорку безумия.

– Боюсь, что не могу утверждать это с уверенностью, миссис Сент-Джон, – учтиво возразил капитан Хоффнер и, уже обращаясь к Дойлу, чуть виноватым тоном продолжил: – На протяжении нескольких лет на борту «Эльбы» произошла череда непонятных и... необъяснимых происшествий.

– Почему бы вам не рассказать мистеру Дойлу о самом последнем из эпизодов, капитан? – сверкнув нервной улыбкой, заметила миссис Сент-Джон.

– Он имел место не далее как сегодня вечером. – Пожав плечами, капитан понизил голос.

– После того как мы отчалили...

– Одна пассажирка слышала какие-то странные звуки из грузового трюма, серию пронзительных криков, повторяющийся стук...

– Есть другие свидетели? – уточнил Дойл.

– Нет, всего одна женщина, – ответил Хоффнер.

– Это классическое проявление призрака, – заявила миссис Сент-Джон, нервно теребя кольцо для салфеток. – Уверена, мистер Конан Дойл, вы согласитесь с моим диагнозом: шаги в пустом холле, глухие удары, постукивание, скорбные голоса. И главное – появление в коридоре грузового трюма зловещей серой фигуры.

– Ничего этого я сам, как вы понимаете, на борту «Эльбы» не видел. – Хоффнер дал понять, что на его корабле не должно быть места для привидений.

– Капитан, – осведомился Дойл, – а не случались ли на борту «Эльбы» какие-нибудь трагические события?

– Я занимаю этот пост вот уже десять лет и должен сказать, что, когда в каком-либо месте собирается множество людей, множество жизней и судеб, этому, сколь сие ни печально, неизбежно сопутствуют трагические события.

– К сожалению, это так, – согласился Дойл, мысленно подивившись тому, что подобное наблюдение подвигло Хоффнера на красноречие. – А были особо выделяющиеся случаи? Я имею в виду убийства или, наоборот, драматические, запоминающиеся самоубийства.

Бюргеры и их жены, похоже, были слегка заинтригованы. «Наконец-то, – удовлетворенно подумал при этом Дойл, – возникла тема, которую я могу развить». А вслух произнес:

– Простите за прямоту, леди и джентльмены, но нет смысла смягчать мои слова. Явления того рода, о которых упомянула миссис Сент-Джон, обычно связаны с каким-либо ужасным несчастьем, каковое мы все равно не сможем исправить, если во имя соблюдения приличий будем ходить вокруг да около, замалчивая факты и отказываясь называть вещи своими именами.

– В прежние времена, – осторожно начал капитан, – произошло несколько таких случаев...

– Вот-вот, и чтобы не досаждать вам излишними подробностями за ужином, я позволю себе предложить вам, meine Damen und Herren,[2] одну интересную теорию относительно призраков, причем, на мой взгляд, самую достоверную. Призрак представляет собой эмоциональный осадок жизни, которая неожиданно закончилась или пребывает в большом духовном смятении. Вот почему привидений зачастую связывают с жертвами убийств, несчастных случаев или самоубийств – это эквивалент, если хотите, отпечатка следа, оставленного на песчаном берегу. Остаток былой жизни, который существует за пределами нашего восприятия времени. Собственно говоря, связь ушедшего с призраком не больше той, которая существует между следом и человеком, который его оставил...

– О нет! Нет, нет и нет! То, что встречают, – бессмертная душа самого бедняги... – пылко возразила миссис Сент-Джон. – Оказавшаяся в ловушке между небом и землей, в пустоте чистилища...

– Это совершенно иной взгляд, – сказал Дойл, раздосадованный тем, что его так агрессивно столкнули с накатанной колеи. – Взгляд, который, боюсь, я не готов всецело поддержать.

– Но я могу заверить вас, мистер Конан Дойл, что это действительно так. В этом убеждает наш опыт, впечатления от неоднократно повторяющегося...

– Наш опыт?

Миссис Сент-Джон утвердительно улыбнулась собравшимся за столом.

– Я имею в виду в основном мою спутницу и в гораздо меньшей степени себя.

– Спутницу?

«Боже! Неужели она имеет в виду одного из тех невидимых духов, которые, по мнению некоторых слегка истеричных особ средних лет, отираются вокруг них на манер пекинесов? Определенно с приветом».

– Боюсь, что Софи чувствовала себя недостаточно хорошо, чтобы присоединиться к нам сегодня за ужином, – пояснила миссис Сент-Джон. – Она только что завершила утомительное лекционное турне по Германии, и мы направляемся в Америку, даже не задержавшись дома.

– Похоже, вы с вашей подругой очень востребованы.

«Подруга, по крайней мере, человеческое существо. Это радует».

– Да. Мы познакомились три года тому назад, вскоре после того, как скончался мой муж. Естественно, я была безутешна, тем более что придерживалась в ту пору примерно таких же взглядов, что и вы, мистер Конан Дойл. Верила, что дорогой Бенджамен просто ушел навеки, в небытие. А потом, сострадая моему отчаянию, близкая подруга настояла, чтобы я познакомилась с Софи. Софи Хиллз.

– Та самая Софи Хиллз?

– А, так вы знаете ее...

Софи Хиллз являлась самым известным медиумом Англии. Эта женщина утверждала, что ее посещает огромное количество бестелесных духов и она пребывает в постоянной и непосредственной связи с потусторонним миром, откуда время от времени, снисходя к просьбам почитателей, черпает самую точную информацию об усопших, потерявшихся конвертах, пропавших обручальных кольцах, таинственных медицинских недугах... Она получила откровение о неразгаданном преступлении, имевшем место в Хердсфордшире десять лет назад, что привело к признанию в убийстве. Порой Софи демонстрировала необычную способность к паранормальному перемещению объектов, а также побуждению духов вещать из самых разнообразных предметов, принадлежавших коллекционерам: из гнезд африканских птиц, из древних римских монет и экзотических рыб. Скептически настроенное научное сообщество подвергало ее способности утомительным проверкам, однако до сих пор ни одна попытка разоблачения успехом не увенчалась. В одном таком случае, в присутствии заслуживающих доверия свидетелей, облаченная в смирительную рубашку, с джутовым мешком на голове, она ухитрилась вызвать духа, который исполнил «Индюка в соломе» на спрятанном на другом конце комнаты под корзиной аккордеоне.

О да, Дойл был наслышан о Софи Хиллз. И был более чем заинтересован в возможности лично проверить хваленые таланты старой девы.

– Я предложил миссис Сент-Джон, – сказал капитан Хоффнер, – чтобы мисс Хиллз нашла возможность выбрать вечер и продемонстрировать нам свое дарование.

– И при этом подвергнуть испытанию измученного духа, который обитает на славном корабле «Эльба», – добавила миссис Сент-Джон. – Как только мне стало известно, что вы собираетесь отплыть с нами, мистер Конан Дойл, именно я предложила провести нечто подобное – с непременным вашим участием. Если уж вы сочтете, что увиденное вами заслуживает внимания и доверия, то это, благодаря вашей известности и репутации человека правдивого и непредвзятого, станет серьезным аргументом в пользу широкого признания благодетельных способностей Софи. И столь же серьезным ударом по скептикам.

– Может быть, завтра вечером? – вопросительно взглянул на него капитан. – Я бы предложил провести сеанс после ужина.

– С удовольствием, капитан, – принял предложение Дойл.

Как бы помешать узнать об этом зловредному Айре Пинкусу? Ему уже виделись заголовки газет, поджидающие его в Нью-Йорке: «СОЗДАТЕЛЬ ХОЛМСА ПРЕСЛЕДУЕТ ПРИВИДЕНИЕ НА БОРТУ КОРАБЛЯ!»


Чикаго, Иллинойс

Посмотри на себя, Иаков, что ты здесь делаешь? Могут ли быть какие-то сомнения? Нет, по правде говоря, я так не думаю. В зрелом возрасте, в твои шестьдесят восемь, когда большинство людей твоей профессии давным-давно научились управлять своим сознанием и собой, ты, похоже, окончательно и бесповоротно лишился здравого смысла.

Ты старый дурак! Лучшая часть твоей жизни только начинается, так вспомни же, как ты крепился, боролся и терпел лишения в надежде на то, что после ухода от дел целиком посвятишь себя науке! Никаких суетных обязательств, домашних или профессиональных, благостное одиночество в тиши библиотеки, в окружении собранных во множестве томов человеческой мудрости, тишина, покой, бесконечные месяцы занятий метафизикой и одиноких размышлений. Столь радостная перспектива, логически венчающая труды всей жизни, истинное и притом реально достижимое блаженство просвещенного ума.

Но вместо того чтобы сидеть за письменным столом в окружении книг, в уютном кабинете цокольного этажа на Деланси-стрит, отпивая из чашки горячий чай с лимоном, ты стоишь здесь, на железнодорожной платформе, под проливным дождем в деловой части Чикаго, штат Иллинойс, в ожидании поезда, который следует – куда? – в Колорадо. Господи помилуй, туда, где ты не знаешь ни единой души! И когда они в последний раз видели ребе в Колорадо, хотел бы я знать.

И все только потому, что тебе велено было так сделать во сне.

Ну ладно, пусть то был не просто сон, а, если угодно, видение, которое не давало тебе покоя на протяжении последних трех месяцев. Видение мощное и пугающее настолько, что ты бросил свою заячью нору ради пустыни, ну прямо-таки как какой-то безумный библейский пророк. Своего рода Ветхий Завет, пробирающий до мозга костей кошмар из тех, о которых ты читал раньше с таким интересом. В своем удобном кресле. В теплых, сухих носках.

Meshugener manzer![3] Тебе не нужен билет на Дикий Запад, все, что тебе нужно, – консультация врача. Может быть, это начало экзотической лихорадки или прогрессирующая быстрыми темпами душевная болезнь? Еще не поздно передумать. Ты можешь вернуться в Нью-Йорк, никому не обмолвившись об этом безумии до того, как твой сын сойдет с этого корабля. И послушай, Иаков, ты можешь представить, как встревожится Лайонел, когда приедет с книгой, добыть которую для тебя стоило ему таких трудов, а тебя и след простыл? Есть поезд, который отбывает в Нью-Йорк через два часа, и что, бога ради, может помешать тебе сесть на него?

Э-э, старик, ты прекрасно знаешь, что тебя останавливает.

Посвятив всю свою жизнь изучению мифов и аллегорий каббалы, ты знаешь, что в древних свитках, передаваемых из поколения в поколение на протяжении веков, содержится нечто большее, чем просто слова. Ты знаешь, что земля – это поле битвы между силами света и тьмы, и, когда тебя призовут участвовать в этой борьбе (а в душе, Иаков, ты веришь, что именно это сейчас и происходит), ты не сошлешься на свои хвори, хотя перечень их, от невралгии до артрита, ей же богу, получился бы ой какой убедительный!

Что говорили тебе раввины, когда ты только начал изучать каббалу? Только человек, который женат, который достиг возраста сорока лет, прочно вставший на ноги, должен изучать эту странную книгу. То, что находится под ее обложкой, слишком опасно для дилетанта. Знание есть сила, и эзотерические сочинения подобны динамитным шашкам, говорили умные люди. Надо быть человеком совсем особого склада, чтобы взять на себя такие обязательства.

И спрашивается, зачем, что на тебя накатило? Если это жажда мудрости, то есть сотни менее опасных источников, из которых можно пить. И вот, двадцать восемь лет спустя, ты стоишь здесь, дожидаясь поезда. Загадочнее некуда!

Будь честен с собой, старик. Какая-то часть тебя уже знала – с того момента, когда ты открыл Зогар,[4] – что в итоге с тобой приключится нечто невероятное. Ты хотел этого. Так зачем же теперь жаловаться? И вообще, что такого драгоценного в той жизни, которую ты ведешь? Твоя жена скончалась уже шесть лет тому назад, упокой Господь ее душу, твой сын вырос. И наконец, Иаков, твой кабинет в том подвале на Деланси-стрит вовсе не то святилище, каким оно тебе воображалось. Там плохо. Ну вот, ты и сказал это.

Ты собираешься сесть на тот поезд в Колорадо, раввин Штерн, и совершить свое путешествие бог весть куда по той же причине, которая привела тебя в Чикаго. А почему?.. Да потому, что ты человек, который считает, что пророческие видения нельзя оставлять без внимания, даже если они приходят непрошено к шестидесятивосьмилетнему не слишком здоровому старику, который вел не ту жизнь, которую можно было бы с чистым сердцем назвать праведной. Потому что в определенной части они уже начали сбываться: экземпляр Тикуней Зогар[5] похищен из храма ребе Брахмана в Чикаго.

Ну а главное, потому что если ты сейчас повернешь назад, и Люцифер и впрямь объявится где-то в пустыне, и земля, на что намекает твой сон, попадет в руки владыки зла... что ж, если сейчас ты чувствуешь себя неважно, то представь, как хреново ты будешь чувствовать себя тогда.

А вот и поезд. Господь на Небесах, пригляди за моим сыном. Расслабься, Иаков. Дыши, успокой свое сердце. Так-то лучше. Может быть, ты и вправду не в себе, ребе, но с потерей рассудка обретается дивная уверенность, позволяющая избавиться от сомнений.

У тебя есть билет? Да, вот он. Жаль только, что этот старый чемодан такой тяжелый, я никогда не собирал вещи для такого непредсказуемого путешествия, кто знает, сколько нужно брать...

Постой! Какими словами ты сам обычно утешал страждущих в своей синагоге? Все земные проблемы преходящи, так стоит ли сокрушаться и печалиться по поводу того, что столь бренно?

К тому же разве ты не можешь почерпнуть-таки утешение из той, другой, части видения, той, которую ты, по правде, до конца не понял? Понять, может, и не понял, но звучавшие во сне слова ты мысленно твердишь вновь и вновь: «Нас шестеро».

Не имею представления о том, что это значит. Хотя звучит ободряюще.


Сан-Франциско, Калифорния

«Кантон» прибыл в Сан-Франциско после полудня, но первым работникам-иммигрантам разрешили сойти на берег лишь к ночи. Канацзучи рассудил, что это сделано, чтобы не портить настроения белым горожанам: наверное, они не обрадовались бы, увидев при свете дня, сколько азиатов высаживается на их территории.

Когда кули, теснясь и толкаясь, устремились к трапу, он, напротив, отошел в сторону, чтобы с расстояния понаблюдать за тем, что происходит на пристани. Два китайца у подножия трапа выкрикивали указания: прямо, вперед, никаких разговоров, в здание! Охранники в черной форме, с длинными палками образовали широкий коридор, и поток иммигрантов, как скот на бойню, протекал по нему по направлению к высоким воротам длинного строения – контрольного пункта.

Внутри ангара, следуя отрывистым, лающим приказам, они послушно выстроились в очереди и предъявляли свои документы белым чиновникам. На широкие столы охранники выкладывали пожитки работников и открывали для проверки.

Канацзучи сообразил, что ему нужно сделать определенные приготовления.

До его слуха с передней части верхней палубы донесся разговор троих матросов, обсуждавших предстоящий отпуск на берег. Используя свое второе зрение, Канацзучи установил, что их низменные центры уже стимулируются предвкушением пьянства и разврата, и, когда последнего китайца отправили вниз по сходням, скользнул не вниз, а вверх.

Ухватившись за фал и перебирая руками, японец поднялся на двадцать футов, бесшумно спрыгнул позади матросов и дождался, когда один из них, кривоногий, мускулистый помощник механика, отошел к борту, обращенному в сторону моря, чтобы опустошить мочевой пузырь. Это оказалось последним, что бедняга сделал в своей жизни, потому что его голова оказалась в медвежьей хватке. Резким движением святой муж сломал моряку шею и всего за полминуты раздел тело, затем взвалил его на спину, добрался вдоль фальшборта до якорной цепи, скользнул по ней к маслянистой поверхности бухты и осторожно, без всплеска, опустил труп в воду. Держа одежду и сверток, в котором находилось его оружие, порошки и травы, над водой, он проплыл четверть мили вдоль пирса к пустому причалу и по лестнице выбрался на пристань.

Одежда оказалась вполне подходящей по размеру, а в карманах нашлось некоторое количество американских денег. До сих пор боги улыбались ему, но его путешествие только началось. Стоит поблагодарить мертвеца.

Никем не замеченный, Канацзучи легко перемахнул забор, забросил за спину сверток, в котором находился «косец», и направился в сторону Сан-Франциско. Он знал, что его сознанию незачем беспокоиться о том, куда он идет или как доберется: сэнсэй сказал, что видение, избравшее его для этого задания, само приведет его к пропавшей книге.



Темная башня поднимается из песка.
Черный лабиринт под землей.
Китайцы-кули роют туннель.
Старец худ, борода бела, шляпа его черна и кругла.
Нас шестеро.


Шагая, Канацзучи повторял фразу, с которой раньше начинал свои медитации: «Жизнь есть сон, из которого мы пытаемся убежать».


Бьютт, Монтана

– Они ни за что не вернут меня живым в ту проклятую черную башню Зенда! Тебя же, о мой лучший, дражайший друг и кузен Рудольфо, я должен возблагодарить за спасение моей жизни и возвращение на трон Руритании!

Бендиго Ример тяжело опустился на колени рядом со смертным одром короля, приведя в содрогание тронутый молью задник сцены с изображением Руританианских Альп, и замахал руками, что должно было обозначить глубину овладевших им чувств и то, что от избытка оных он лишился дара речи.

– Давай, бездарь несчастная, только декорации не порушь, – пробормотала Эйлин, созерцавшая это действо из-за кулис в ожидании своего выхода. Она проверила заколки в волосах, желая убедиться в том, что ее корона не слетит в оркестровую яму, как произошло на прошлой неделе в Омахе.

– Ваше величество, завершив здесь свои труды, я не считаю себя вправе принять какие-либо похвалы, ибо был горд и счастлив тем, что мне представилась возможность послужить вам так, как только и может англичанин, всем сердцем и душой, – произнес наконец Ример, прежде чем встать. Освещенный огнями рампы, он повернулся к публике. – Легко и радостно на душе у того, кто жертвует собой во имя великого, благородного дела.

Это сильное заявление побудило мужчин захлопать в ладоши, а женщин достать и поднести к глазам носовые платочки. Растрогать непритязательных граждан этого, как его, Бьютта, штат Монтана, было совсем нетрудно, и сейчас Ример нежился в лучах их некритичной любви.

Эйлин с отвращением фыркнула. Этот тип был слишком бесстыден даже для актерского племени.

– Но есть еще нечто, чем я мог бы послужить...

С этими словами Бендиго совершил стремительный бросок к левым кулисам. Шесть месяцев гастролей, а умение держаться на сцене так и не выработалось!

– Я верну вам любовь вашей невесты, принцессы Флавии, которая все то тяжкое время, когда судьба ваша оставалась неведомой, провела в молитвах о вашем возвращении.

«Ха! Да будь я Флавией, которой предстоит выйти замуж за этого плохо подстриженного олуха, я бы уже переспала с целым эскадроном драгун».

Ример сделал широкий жест в сторону кулис. Эйлин всколыхнула грудь, чтобы она попышнее выглядела в декольте (и плевать, что ее тут держат в качестве инженю), и, ни дать ни взять эфирное создание, выпорхнула на сцену.

– Мой господин, милорд, вы живы! Ужель осуществилась заветная моя надежда! Небеса да благословят вас!

Она склонилась над королем-болваном и принюхалась. Хоть то хорошо, что, пока этот тип находился за сценой, «в башне Зенда», он не ел лук. Последовавший смачный поцелуй обошелся без попыток с его стороны просунуть язык ей аж в горло – охоту к такого рода поползновениям она отбила у него еще в Кливленде, основательно двинув куда надо коленом. Бендиго трагически прикрыл глаза, не в силах видеть, как любимая женщина возвращается к королю, которого он спас. Тут опустился занавес, и публика, как и положено, разразилась аплодисментами. Ох уж эта американская публика – ублажить ее ничего не стоит.


– Эйлин, дорогая, во время нашей последней сцены вместе, когда я объявляю о моей... э-э... неумирающей любви к тебе, не могла бы ты произносить строчку о том, что мое кольцо всегда на твоем пальце, малость... э-э... побыстрее?

Бендиго Ример пялился на себя в зеркало, замерев в процессе снятия грима. Смотрел завороженно, как зачарованная змея.

«Ну и на что он, черт его побери, уставился?» Играть с этим типом на сцене уже было достаточным наказанием, делить же с ним одну уборную, к чему порой в таком захолустье вынуждала теснота помещений, и вовсе тюремный приговор.

– Бендиго, дорогой, смысл колебаний Флавии состоит в том, что она разрывается между ее долгом по отношению к королю и невероятной страстью, которую испытывает к дорогому Рудольфо. Если ответ Флавии прозвучит слишком поспешно, это, боюсь, не создаст впечатления напряженной внутренней борьбы. – Она подождала, пока эта мысль не дойдет до шестеренок в его башке, и чуть было не услышала, как они вращаются. – В общем, так я всегда это понимала.

– Если смотреть на роль с такой позиции, – пробормотал он, поглаживая подбородок с таким видом, словно каждое поглаживание придавало импульс мучительно трудному мыслительному процессу, – получается, что эта пауза для нас полезна.

– Если Флавия отчаянно влюблена в тебя, то лучше всего, наверное, не хранить это в тайне от зрителей, а дать им возможность догадаться.

– Как ты права! – проревел он, вскочив на ноги. – Благослови тебя Бог, моя дорогая! Я всегда считал, что ты замечательное приобретение для моей труппы!

Бендиго откинул голову назад и прыснул себе в рот из пульверизатора патентованного ароматизатора Маккариджа, который хранился в ящике его стола.

«О господи, значит, он собирается поцеловать меня!»

Дыхание Римера в целом позволяло заподозрить, что он недавно сожрал набальзамированного кота; Маккаридж лишь усиливал это впечатление, как будто кот был замаринован в дешевом одеколоне.

Ример навис над ней. Эйлин с отработанной грацией подставила ему макушку, к каковой и приложились его сальные губы. Потом Бендиго заходил по комнате, теребя длинные крашеные пряди – то есть изображая человека, охваченного лихорадочным вдохновением.

«Я живу в сущем кошмаре», – не в первый раз подумала Эйлин Темпл.

И даже не в первый раз за этот вечер. Когда десять лет тому назад на крыльях надежды и юношеского честолюбия она отправилась в Америку, кто бы мог представить, что ее звезда закатится так далеко за край горизонта?

«Странствующая предультимативная антреприза Бендиго Римера».

Ей так и не хватило духу спросить его, известно ли ему значение слова «предультимативная», скорее всего, оно понравилось ему из-за своей непонятности. Бывшему сценическому кумиру женской публики Бендиго Римеру (Оскару Кранцу из Скрэнтона, штат Пенсильвания, – она как-то наткнулась на лежавшее в сейфе труппы его свидетельство о рождении) было пятьдесят два.

«Зря я переспала с ним тогда в Цинциннати».

Проявила в начале турне минутную слабость: с одной стороны, слишком налегала на vino blanco, а с другой – чертов придурок еще мог произвести впечатление почти симпатичного мужчины, особенно в темноте.

«И вообще, – напомнила, извиняя себя, Эйлин, – ты всего лишь человек, и одиночество запросто может привести в твою постель самых странных мужчин».

После того случая ее тревожили их будущие отношения, но отклонить последующие поползновения Римера к близости оказалось до смешного легко: он был слишком занят собой, чтобы питать интерес к другому человеку. А происходивших время от времени побед над какой-нибудь восторженной провинциалкой было более чем достаточно, чтобы удовлетворить его, как бы это помягче выразиться, скудные мужские потребности.

«А как же тогда мои потребности?»

Жизнь на сцене оказалась совсем не такой, какой представлялась; ее радужные надежды, увы, не оправдались. Нет, конечно, были и славные деньки в начале ее артистической карьеры – блистательный Бродвей сулил славу, богатство и несчетное множество сказочно привлекательных мужчин. Это продолжалось, как теперь кажется, с неделю. Увы, театр суров к женщине, когда той переваливает за тридцать, а по правде, дело идет к сорока. Слава богу, у нее есть косметика, длинные густые волосы, тело, которое пока еще в норме, иначе она бы уже осталась без работы. Эйлин, сама того не желая, была и сердцем и умом реалисткой, что в ее профессии, где полно витающих в облаках мечтателей, считалось недостатком. Лучшие роли обычно доставались девицам помоложе, с голодными глазами, а единственное, к чему стремились завсегдатаи кулис, – это провести веселый уик-энд вне надоевшего семейного лона. Не говоря уж об их упорном стремлении напоить вас до смерти шампанским, от которого живот пучит.

Господи, все, что эти женушки знают о сексе, может уместиться в голове комара. С чего бы еще их мужья, лишь выпадет свободная ночь, стремятся на поиски приключений? Эйлин вела скрупулезный перечень своих недостатков, и неумение проявить себя в постели к числу таковых никак не относилось. Беда заключалась в том, что она не могла этим заработать. Не то чтобы ей не случалось задуматься над такой перспективой, да и предложения поступали довольно щедрые... При случае она с благодарностью принимала экстравагантные безделушки от своих поклонников, но никогда не допускала того, чтобы их более откровенные предложения поставили под угрозу ее положение одаренной и старательной любительницы. По ее глубокому убеждению, с превращением секса в бизнес это занятие перестало бы доставлять удовольствие, а удовольствий в ее жизни было не так уж много. Не говоря уж о том, что век куртизанки, как и век актрисы, недолог.

Но каковы бы ни были ее планы, рано или поздно настанет время, когда даже самый никчемный на свете Бендиго Ример не захочет взять ее в третьеразрядное провинциальное турне с «Узником башни Зенда». За все эти годы она так и не отложила денег на черный день; практически все уходило на поддержание гардероба в состоянии, более-менее позволявшем вызывать интерес со стороны мужчин...

«Впрочем, что толку думать о будущем. Живи сегодняшним днем, а завтра пусть само о себе позаботится». Последнее представление в Бьютте, а потом Бойс, штат Айдахо. Три недели уйдет на дорогу в еще большее захолустье: Бендиго только что добавил к гастрольному маршруту городишко неподалеку от Феникса, который она не смогла даже найти на карте. Похоже, как он сказал, поселение какой-то секты вроде мормонов. Его совершенно не волновало, во что они верят и кому молятся, – главное, чтобы у них было желание выкладывать наличные за возможность пристроить задницы на сиденья в зрительном зале. Просто удивительно, к скольким разочарованиям в жизни человек может приспособиться...»

Между тем Бендиго мерил шагами комнату, размахивая руками на манер рассерженной обезьяны. И чего это он так разбушевался?

– ...Он не имел никакой законной причины отпускать меня! Я исполнил ту роль блестяще! Бле-стя-ще! Трактовка роли была позаимствована у Кина. Подлинное видение Шекспира! Это все проклятая зависть... Эдвин-Бут-уволил-меня-в- двадцать-шесть-завидуя-моему-гению-единолично-разрушил-мою-репутацию-помешав-моей-карьере-достичь-олимпийских-высот-что-всегда-было-моей-судьбой...

«Ну вот, опять завел свою волынку: так и спятить недолго. Что за наказание – смотреть, как выпускает пар старый клоун. Жаль, что в дополнение к его эпической самооценке у него нет и малой толики настоящего таланта. Впрочем, не будь у него мании величия, разве смог бы он так пыжиться? И уж если быть честной, мисс Разумница, то раз уж ты делишь с ним уборную в этом богом забытом Бьютте, штат Монтана, то стоит задаться простым вопросом: а больше ли пользы принес тебе твой хваленый здравый смысл, чем ему его пустые иллюзии? Да и где он бывает, этот здравый смысл, когда букетик, поднесенный каким-то воздыхателем-ковбоем из прерий, трогает тебя до слез?

Нечего ныть, подруга, может, твоя жизнь и не ахти, но зато это твоя жизнь. У тебя нет мужа, который велел бы тебе стирать и штопать его носки, нет орущих детей, карабкающихся по занавескам. Можно увидеть новые места. Познакомиться с новыми людьми. Всегда остается возможность встретиться где-то за поворотом с чем-то ярким и удивительным. И сколько девушек тешат себя этим каждое утро? “Торжество надежды над опытом” – после того как я отыграю все свои роли и на сцене, и в жизни, пусть эту фразу высекут на моей могильной плите».

ГЛАВА 3

Немецкие флажки на столиках. Немецкие песни, исполняемые в обеденном зале баварским оркестром. Немецкие вина, пиво и немецкая еда, подаваемая немецкими официантами, говорившими с пассажирами-немцами по-немецки.

«Дай им волю, они все устроят на германский лад, – подумал Дойл. – Взять хотя бы декор: прусские знамена, двуглавые орлы, геральдические щиты на стенах. Не хватает только портрета кайзера Вильгельма. Хорошо хоть добрые бюргеры Франкфурта и Мюнхена не воротили носы, когда мы, на свой юмористический лад, отплатили им такой же монетой: Иннес водрузил на стол собственноручно изготовленный “Юнион Джек”,[6] а я реквизировал в оркестре тубу и исполнил собственную инструментальную версию «Боже, храни королеву». Иннес, растрогавшись, даже похлопал меня по спине. Похоже, он почти гордился своим старшим братом. У меня потеплело на сердце. Если на то пошло, Иннес весь день сегодня вел себя вполне пристойно и секретарские обязанности исполнял быстро и эффективно. И о Пинкусе-Пиммеле с ужина даже не заикнулся. Может быть, мне пока рано ставить на пареньке крест».

Братская патриотическая контратака братьев взбодрила сердца немногих находившихся на борту англичан, и Дойл понял, что не стоило беспокоиться о том впечатлении, которое он произвел на немцев; он вообще находил их веселым, общительным народом, хотя порой подозревал, что если бы немец потерпел кораблекрушение и оказался один на необитаемом острове, то одичал бы довольно быстро. Но их аплодисменты после его выступления казались вполне искренними; улыбка тронула даже гранитное лицо капитана Хоффнера. Дойл подметил это не только у него, а вынес из опыта предыдущих путешествий: чем дальше люди оказывались в море, тем менее обременяло и сковывало их то, какими они были на суше.

Однако что же означал тот странный инцидент до ужина? Очевидная, хотя и приглушенная конфронтация близ мостика: капитан Хоффнер и два озабоченных молодых человека. Судя по выговору, американцы еврейского происхождения; они выражали пылкую озабоченность относительно безопасности на борту судна и местонахождения некоего предмета. Вроде бы книги. Еврей помоложе, с жидкой бороденкой и песочными усами, имел вид растерянный и даже напуганный. Тот, что постарше, заметил Дойла, и на его лице отразилась целая гамма переживаний – узнавание, ожидание, облегчение. Хоффнер держался учтиво, но напряженно, словно ему пытались что-то навязать. Он кивнул Дойлу, выждал, пока тот пройдет мимо, и лишь тогда, в нетерпеливом стремлении избавиться от навязанной проблемы, заговорил снова.

За ужином Дойл высматривал их в зале, но странная парочка так и не появилась, и лишь после окончания трапезы старший из них замаячил в холле перед кают-компанией. Вот он – стоит на цыпочках, вытягивает шею, силясь углядеть кого-то в расходящейся толпе.

«Неужели ищет меня?»

Но сейчас заниматься этим человеком некогда; он уже опоздал на вечернее представление.


У Софи Хиллз было большое, чувственное лицо и солидные манеры любимой нянюшки или супруги зеленщика. Невысокая, с сединой. Никаких уступок моде. Глаза ясные и настороженные. Рукопожатие твердое, как у адмирала. Она обходилась без корсета, как суфражистки, но в отличие от них вовсе не выказывала склонности к аффектации, эпатажу и высокопарным речам и, после того как ее представили Дойлу, начала свой сеанс в корабельной библиотеке так, словно это была встреча Уимблдонского клуба садоводов, расположившихся на пяти рядах стульев.

Здесь не было всего того, что казалось неотъемлемой частью любого спиритического сеанса: никто не вращал столики, люди не держались за руки, не трепетали в сумраке свечи. Мисс Хиллз сразу взялась за дело. Один стул был зарезервирован рядом с ней для миссис Сент-Джон, которая взяла на себя роль ведущей. Дойл занял место в первом ряду слева от них. Ни Иннеса, ни американского репортера не было видно; Дойл не сообщил об этом событии брату, и, очевидно, слух о нем не дошел до Пинкуса.

Он заметил, что рыжеволосый ирландский священник устроился позади него, чуть правее. Они не виделись со вчерашней встречи на верхней палубе и сейчас обменялись вежливыми кивками.

Миссис Сент-Джон предварила действо обычной преамбулой, позволяющей уклониться от ответственности за результат. Порой духи следуют собственным предпочтениям, их поведение по меньшей мере непредсказуемо, не всегда объяснимо, и уж, во всяком случае, истинность и даже разумность их высказываний решительно невозможно гарантировать.

– Духи могут быть столь же вздорны, упрямы и недалеки, как живые люди. Особенно наши ближайшие родственники.

Зазвучал добрый смех. Лед сломан. Ловко. Непринужденная атмосфера. Никаких дешевых эффектов, никакой показухи.

Пока.

Дойл огляделся по сторонам.

Молодой еврей – на миг их глаза встретились – скользнул на одно из немногих оставшихся мест.

«Ну а этому что нужно? Впрочем, это скоро выяснится. Постойте-ка: а что это еще за две фигуры позади того молодого человека? Иннес и чертов Пинкус в своей нелепой шляпе».

– А сейчас, дамы и господа, внимание: я попрошу полнейшей тишины, – объявила миссис Сент-Джон.

Софи Хиллз улыбнулась, помахала ладошкой (ну словно ребенок на прощание), закрыла глаза и начала серию глубоких вздохов. Ее тело постепенно расслабилось, потом неожиданно приняло неловкую позу, совершенно не похожую на ту, в которой она находилась до начала своего транса: пальцы сцеплены, руки сомкнуты перед ней на столе. Голова на длинной шее плавно покачивалась из стороны в сторону, как будто балансируя на веретене. По лицу расплылась широкая, загадочная улыбка. Глаза оставались открытыми, но сузились и, кажется, стали как-то странно косить...

«Надо же, а ведь она сейчас похожа на китаянку!»

Женщина рассмеялась – рассыпчатым, звонким смехом.

– Вижу здесь одни лишь дружеские лица, – произнесла она высоким, но, несомненно, мужским, сильно отличающимся по звучанию от ее собственного голосом да еще и с отчетливым мандаринским акцентом. И снова залилась смехом.

Ее аудитория непроизвольно рассмеялась в ответ.

– На этом корабле все счастливы. Все оставили свои невзгоды на берегу. – Она вновь разразилась смехом.

Аура неуемного добродушия заполнила комнату; казалось, сама атмосфера стала более легкой, бодрящей, как животворный источник.

«А что, я ведь и сам, пожалуй, чувствую себя лучше. Интересно, в чем тут фокус? Заряжать счастьем – это что-то новенькое».

– Морская болезнь никого не донимает?

Коллективный стон, еще больше смеха. Одна женщина в среднем ряду подняла руку.

– Да, леди, для вас это нелегко. Вы уж лучше сидите, где сидится, ладно?

Некоторые слушатели уже держались за бока, складываясь пополам.

– Как на этом корабле с едой? Нормально кормят?

– Да, нормально! – крикнули из толпы.

– Да, тут вам не повезло, – обратилась она к женщине, страдавшей морской болезнью. – Обидно упускать хорошую кормежку, пока живой. У нас тут, представьте, вообще никакой еды нет.

Ничего похожего на обычные спиритические сеансы, где медиумы, как правило, вызывают угрюмых духов, мрачный нрав которых заставляет предположить, что они и духами-то стали, покончив с опостылевшей жизнью. Этот дух, безусловно, являлся самым веселым и беззаботным из всех, кого вызывали медиумы в присутствии Дойла. Неудивительно, что сеансы мисс Хиллз так популярны.

– Меня зовут мистер Ли, – сказала Софи. – Но вы можете звать меня... мистер Ли.

Даже его самые глупые шутки звучали забавно; может быть, в своей прошлой жизни мистер Ли был придворным шутом.

– У нас здесь есть самые разные люди. Уйма всяческого народу. Все счастливые, дружелюбные, да почему бы им и не быть такими, после знакомства с мистером Ли? То же самое относится к вам. Жизнь должна сделать вас счастливыми. К чему быть такими серьезными? Все не так плохо. Посмотрите на себя. Вы плывете на корабле. Хорошая еда. Никто не страдает от морской болезни. Кроме одной дамы. Не садитесь к ней слишком близко!

Она снова рассмеялась, и собравшиеся сразу подхватили ее смех.

«Поразительный талант подражания! Я совершенно убежден, что вижу перед собой старого китайского балагура, а вовсе не солидную англичанку средних лет, которую можно встретить на прогулке в Гайд-парке. Это здорово, но ничего сверхъестественного нам пока не показали».

– Самые разные люди собрались здесь сегодня вечером. Если кто-то там захочет поговорить с кем-то здесь, скажите мистеру Ли. Если они здесь, мистер Ли поищет, договорились? Мистер Ли будет как... э-э-э... как телефонист.

Ну что ж, пока все шло как положено. Теперь посмотрим, как этот «мистер Ли» будет осуществлять связь между тем и этим светом.

– Поднимайте руки, пожалуйста, – предложила миссис Сент-Джон. – Мы попробуем дать ответы всем желающим, если только позволит время.

Присутствующие начали задавать Софи вопросы о покойных дядюшках, кузинах и мужьях, и она сообщала прямые подробные ответы, которые, похоже, удовлетворяли всех. Призвав на помощь всю свою проницательность и наблюдательность, Дойл не смог обнаружить обычных на таких сеансах оплошностей, свидетельствующих в пользу его собственной теории. Она в общем виде заключалась в том, что медиумы каким-то образом выуживают из сознания задающего вопрос информацию о тех, к кому этот вопрос обращен. Теория была не то чтобы идеальной, но все-таки более правдоподобной, чем представление о море бестелесных духов, подключающихся к межпространственному коммутатору.

Но у Дойла еще оставалась козырная карта. Он достал ручку и написал имя на салфетке: «Джек Спаркс».

Когда миссис Сент-Джон указала на него, он вручил ей салфетку.

– Это покойный, с которым вы хотели бы поговорить? – спросила миссис Сент-Джон.

– Да, – ответил Дойл.

То самое испытание, которому он подвергал каждого медиума во время своих исследований за последние десять лет, с тех пор как погиб Джек. Испытание, которое не прошел ни один из них.

Миссис Сент-Джон наклонилась и произнесла шепотом это имя Софи. Пауза. «Мистер Ли» нахмурил лоб, вытянул шею, закрыл глаза. Наконец он покачал головой.

– Этого человека здесь нет, – прозвучал ответ.

– Значит, вы не можете войти с ним в контакт? – уточнил Дойл.

Любопытно, обычно он получал кучу всякого вранья, но такого ответа ему не давали никогда.

– Нет. Его здесь нет. Простите.

– Прошу прощения. Я не понял.

– Чего вы не поняли, мистер? Вы очень умный малый. Я так думаю. Послушай мистера Ли. Его здесь нет. Этот человек не мертвый.

– Не мертвый? Это невозможно.

– О, так вы думаете, что мистер Ли лгун? Так вот, знайте, что мистера Ли, бывало, обзывали и хуже...

Дойл почувствовал себя дураком. Он сидел и спорил с англичанкой, притворяющейся китайцем перед толпой немецких туристов и одним американским репортером, о гибели человека, упавшего в водопад, сцепившись в смертельной хватке с собственным братом, что видел и описал Ларри, секретарь, которому он всецело доверял. Ну не бред ли ему, знаменитому писателю, выставлять себя на посмешище?

С другой стороны, все до единого медиумы, с которыми он имел дело и которых спрашивал о Джеке, выдавали фальшивые банальности, явно не имевшие отношения к этому человеку...

Раздался громкий треск. Над их головами взорвалась электрическая лампочка. Душ из искр каскадом осыпал публику.

– Ну, видит мистер, что происходит? Что бывает, когда духов выводят из себя?

Мистер Ли снова рассмеялся, но на сей раз никто не поддержал его. Публика была ошарашена, тем паче что и сам мистер Ли держался теперь не столь доброжелательно: его голос обрел холодную, металлическую потусторонность. Температура в комнате понизилась. Дойл и сам почувствовал тошноту, которая бывала всегда, когда начинало остывать тело.

Люди вокруг ежились, кутались кто во что, обнимали себя руками. Какая-то женщина непроизвольно издала стон.

Воздух вокруг Софи Хиллз стал плотным и ярким, отчего ее стало трудно видеть. Смех мистера Ли замер, Софи задыхалась, казалось, у нее перехватило горло. Ее глаза широко раскрылись, видно было, что она охвачена паникой. «Мистер Ли» исчез. Миссис Сент-Джон застыла там, где сидела, в несомненном испуге.

«Это не часть их программы», – подумал Дойл, встав со стула.

Никто в помещении не двинулся с места. Пинкус вжался в стену, охваченный первобытным страхом. Дойл увидел, как Иннес сделал шаг в сторону двух женщин...

Взорвалась еще одна лампочка. Раздались крики. Перепуганные люди, спасаясь от искр и осколков, вскакивали со стульев. Началась суматоха.

Дойл почувствовал на плече чью-то руку и, повернувшись, увидел священника.

Софи упала на колени, ее тело непроизвольно сотрясала дрожь, но глаза оставались ясными и полными мольбы, она боролась с чем-то или кем-то невидимым, словно какая-то сила пыталась в нее войти.

Священник быстро приблизился к ней.

– Кто-то в этой комнате! – Голос Софи наполнял ужас. – Кто-то не тот, кем кажется! Здесь есть лжец!

Иннес схватил ее за руку. В этот момент Софи Хиллз проиграла сражение, которое вела за контроль над телом: глаза закрылись, а все тело отвердело, уподобившись камню. Она повернулась к Иннесу, открыла глаза, встряхнула рукой – и молодой человек, отлетев, словно его лягнула взбесившаяся лошадь, врезался в отстоявший футов на шесть первый ряд палубных стульев. Дойл, опустив плечо, атаковал женщину всем своим немалым весом, но эффект был таким, словно он налетел на стену: она едва ли подалась и на дюйм. Он, однако, не оступился и, скользнув Софи Хиллз за спину, обхватил ее медвежьей хваткой, прижав ее руки к корпусу, тогда как подоспевший священник поднес к ее лицу распятие. Она перестала биться, взгляд ее оказался прикованным к кресту. Иннес, поднявшись на ноги, снова подскочил к ней, чтобы помочь брату ее удерживать. Женщина больше не вырывалась, но сквозь ее тело струилась яростная энергия: впечатление у обоих братьев было такое, будто они удерживали бенгальского тигра.

Священник не растерялся.

– Во имя всего святого, я повелеваю тебе, нечистый дух, оставь это тело!

Женщина посмотрела на него. Безмятежно, спокойно. Ангельски улыбнулась.

– Ты помнишь свой сон? – спросила она. Голос снова был женским, мелодичным, доверительным, тихим. Но не голосом Софи.

Священник воззрился на нее в изумлении.

– Их шестеро. Ты один из них. Внемли этому сну.

Ну и что это за чертовщина?

– Ты должен найти остальных. Их пятеро. Ты их узнаешь. Если тебе это не удастся, надежда умрет вместе с тобой. Таково слово архангела.

Теперь голос звучал так тихо, что больше никто его не слышал: только Дойл, Иннес и священник. Улыбка потухла, и женщина обмякла в их руках. Дойл бережно опустил Софи на пол. Она медленно, прерывисто дышала и была без сознания.

Воздух в комнате снова прояснился. Время, казалось, остановившееся, возобновило свой ход. Миссис Сент-Джон наклонилась в сторону, но Иннес успел подхватить ее прежде, чем она упала на пол. Рядом с Дойлом возник капитан Хоффнер, от былой невозмутимости которого не осталось и следа.

– Mein Gott... Mein Gott... – повторял моряк.

– Перенесите их на кровати, – распорядился Дойл.

Хоффнер кивнул. Появились матросы. Софи Хиллз бережно унесли. Иннес обмахивал миссис Сент-Джон платком, стараясь привести ее в чувство. Толпа постепенно приходила в себя: не очень-то понявшие, что именно произошло, люди с облегчением убеждались, что больше им ничто не угрожает. Многие медленно, поддерживая друг друга, расходились; те, кто еще не пришел в себя, оставались на месте.

Молодой человек, тот, что высматривал его в обеденном зале, такой же напряженный, как и там, снова поймал взгляд Дойла. В его глазах читалась настоятельная просьба. Дойл кивнул ему: да, в моей каюте, через полчаса. Сперва он хотел поговорить со священником, но тот исчез.

Зато в углу был Пинкус, которого рвало в собственную шляпу.

Ну что ж, раз так, вечер удался.


– Мисс Хиллз в порядке, она отдыхает, – сообщил с порога влетевший в каюту Дойла Иннес.

– А священник? – спросил Дойл, оторвав глаза от книги.

– На палубе его нет. Я пытался узнать номер его каюты в офисе стюарда, но похоже, что никто не знает, в какой он каюте. Официанты говорят, что его зовут Девин; отец Девин из Киларни...

Тихий стук в дверь. Дойл кивнул. Иннес впустил мужчину лет двадцати пяти, среднего роста, с высоким лбом, большими совиными глазами, редеющими каштановыми волосами, слегка сутулившегося – явный тип человека, привыкшего к самоуничижению и старающегося оставаться в тени. Хотя мертвенная бледность, оттененная темными кругами под глазами, сразу приковывала взгляд.

– Мистер Конан Дойл, спасибо вам, сэр, большое спасибо за то, что согласились встретиться со мной. Я искренне прошу прощения за то, что побеспокоил вас...

Американец. Похоже, из Нью-Йорка. Человек бросил взгляд на Иннеса, не уверенный, что можно продолжать.

– Мой брат не помешает нам, сэр. Кто вы и чем я могу вам помочь?

– Меня зовут Лайонел Штерн. Я поднялся на борт одновременно с вами, джентльмены. Путешествую со своим товарищем по бизнесу. Я хотел поговорить с вами, сэр, потому что у нас есть основания полагать, что некто на этом корабле намеревается убить нас до того, как мы доберемся до Нью-Йорка.

– Вы уже говорили об этом с капитаном?

– Можно сказать, пытались. Он утверждает, что судно безопасно, предприняты все возможные меры предосторожности, но предложить нам какие-либо дополнительные гарантии не может.

– А какие доводы привели вы в подтверждение того, что для вашей жизни существует угроза?

Штерн опешил.

– За нами следили на протяжении всего пути от Лондона до Саутгемптона...

– И вы полагаете, эти люди находятся и на «Эльбе»?

– Да.

– Предпринимались ли против вас какие-то непосредственные действия?

– Пока нет, но...

– Видели ли вы сами человека или людей, которые, по вашему мнению, задумали вас убить? А может быть, вступали с ними в контакт?

– Нет.

Гость выглядел смущенным: по-видимому, аргументы в пользу его версии событий на этом и исчерпывались. При этом книгу, о которой шла речь в беседе с капитаном, он не упомянул. Дойл выразительно посмотрел на Иннеса, давая понять, что ждет от него поддержки, потом подошел к двери, открыл ее и решительным жестом указал Лайонелу Штерну на выход:

– Я попрошу вас покинуть мою каюту, сэр.

У Штерна отвисла челюсть, выглядел он ужасно.

– Вы серьезно?

– Человеку, который вламывается ко мне непрошеным и просит о помощи, ничем свою просьбу не обосновывая и не открывая всей правды, рассчитывать не на что. Пожалуйста, уходите сейчас же.

И тут сила, до сих пор позволявшая Штерну кое-как держаться, оставила его: он обмяк, опустился на стул и обхватил голову руками.

– Простите. Вы просто понятия не имеете, какое напряжение я постоянно испытываю. Вы не можете себе представить...

Дойл закрыл дверь, подошел к Штерну, присмотрелся к нему и заговорил:

– Вы родились и выросли в Нижнем Ист-Энде, Нью-Йорк. Старший сын иммигрантов из России. Еврей, но не ревностный иудей, добровольно ассимилировавшийся и усвоивший американскую культуру. Ваш отказ воспринять религиозные догматы привел к нешуточной размолвке с отцом. Далее: в Лондон вы отплыли из Испании, думаю, из Севильи, где пробыли примерно месяц, и в сотрудничестве с человеком, сопровождающим вас на борту «Эльбы», договорились о сложной сделке, включающей использование или приобретение чрезвычайно редкой и ценной книги, которую вы теперь везете в Америку. Книгу существенной религиозной или философской значимости. Эта книга, мистер Штерн, и есть причина ваших, возможно обоснованных, опасений за свою жизнь, и с этого момента я хочу, чтобы вы были полностью откровенны. В противном случае наш разговор продолжения не получит.

Штерн, как, впрочем, и Иннес, непонимающе уставился на него с отвисшей челюстью.

– Я что-то упустил? – спросил Дойл.

Штерн медленно покачал головой.

– Как вообще... – начал Иннес.

– Вы носите на шее звезду Давида на цепочке.

Штерн потянул из-под рубашки вышеупомянутый медальон.

– Но как ты узнал, что он русский? – спросил Иннес.

– Штерн – американизация целой группы фамилий, распространенных среди русских евреев. Но внешне вы еврейским ортодоксом не выглядите. Скорее всего, ваш отец, наверное, принадлежавший к первой волне еврейской эмиграции из России, был ревностным иудеем, вы же, несмотря на отсутствие фанатизма, носите на шее религиозный символ, который служит и своего рода символом вашего конфликта, не столь уж редкого в отношениях отцов и детей. Верх ваших туфель – относительно новых, что видно благодаря отсутствию изношенности на краях подошв, то есть купленных полторы-две недели назад, – явно из испанской кожи, работа, характерная для Севильи. Ваше пребывание в этом городе было достаточно длительным, чтобы успеть заказать и изготовить эту пару – что требует обычно от трех недель до месяца, – а это наводит на мысль о том, что вы, вероятно, были там по делу. Ну и наконец, сегодня днем я случайно услышал часть вашего разговора с капитаном относительно сохранности книги.

Штерн признал, что почти все заключения Дойла точны, за исключением мелочей. Его туфли были куплены у сапожника на Джермин-стрит в Лондоне, но продавец уверял, что использовал для работы кожу из Севильи, а книга, о которой идет речь, действительно испанского происхождения.

Иннес вполне разделял изумление еврея, но виду не подал он не желал выказывать восхищение. Конечно, ему было известно, что Артур время от времени консультируется с полицией и, конечно, пишет эти рассказы, но Иннес и не представлял себе, что детективные способности старшего брата отточены до совершенства.

– Итак, мистер Штерн, – продолжил Дойл, возвышаясь над собеседником с видом судьи и со сложенными за спиной руками, – теперь вам лучше всего рассказать нам о книге, из-за которой за вами предположительно следят и в которой вы так заинтересованы. Прежде всего, как случилось, что она оказалась у вас?

Штерн кивнул, пробежав бледными изящными руками по своим непослушным волосам.

– Она называется Сефер га-Зогар – Книга Сияния, сборник сочинений двенадцатого века, составленный в Испании. Эти сочинения являются основой того, что известно в иудаизме как каббала.

– Традиция еврейского мистицизма... – пробормотал Дойл; он рылся в памяти и находил, что его познания в этой области, увы, раздражающе скудны.

– Верно. На протяжении столетий эта книга была доступна лишь ограниченному кругу лиц: ее изучением занимались приверженцы одного направления талмудической науки, которое многие считали эксцентрическим.

– Ну и что же это такое? – спросил Иннес, растерявшийся от всей этой раввинской премудрости.

– Каббала? В общем, трудно дать однозначное определение: это лоскутное одеяло из средневековой философии и фольклора, духовных толкований, легенд, представлений о творении, мистической теологии, космогонии, антропологии, учения о переселении душ.

– Ох! – отозвался Иннес, уже пожалев, что спросил.

– Большая часть книги написана в форме диалога между легендарным, может быть, вымышленным наставником по имени Шимон бен Йохай и его сыном и учеником Элеазаром. Эти двое предположительно тринадцать лет прожили в пещере, скрываясь от преследования со стороны римского императора; когда император умер и раввин вышел из уединения, он был настолько обеспокоен замеченным им среди людей упадком духовности, что прямиком вернулся в пещеру – обдумать путь к исправлению ситуации. Спустя год он услышал голос, который велел ему предоставить обычным людям идти своим путем и наставлять только тех, кто готов. Принято считать, что Зогар – это записи такого рода наставлений, которые велись преданными учениками.

– Похоже на диалоги Сократа, записанные Платоном и... э-э... как его зовут?.. – встрял Иннес, не желая показаться совсем невеждой, хотя представление об этом имел самое смутное.

– Аристотель, – дружно ответили Штерн и Дойл.

– Точно.

– А уцелели ли эти первоначальные манускрипты? – спросил Дойл.

– Может быть. Книга Зогар была написана на арамейском языке, распространенном в Палестине во втором веке. Авторство оригинала остается под вопросом, но чаще всего его приписывают малоизвестному испанскому раввину Моше де Лиону. Было найдено всего два сохранившихся манускрипта изначального сочинения де Лиона, один называется Тикуней Зогар – приложение, составленное через несколько лет после главной книги. В прошлом году группа еврейско-американских ученых Университета Чикаго, среди которых был мой отец, раввин Иаков Штерн, получили Тикуней для изучения из Оксфорда. Как вы правильно догадались, мистер Дойл, он является одним из ведущих религиозных авторитетов.

После долгих переговоров мы с партнером добились получения во временное пользование старейшего и самого полного рукописного списка, именуемого Херонская Зогар. Список датируется началом четырнадцатого века и был найден несколько лет тому назад на месте древнего храма близ Хероны, в Испании. Среди экспертов было немало споров относительно подлинности Херонского списка – мой отец и его коллеги надеются, что, получив обе книги, они могут непосредственно сопоставить одну с другой и разрешить эти вопросы раз и навсегда.

– Хорошо, но что же особенного в этой старой Херонской Зогар? – спросил Иннес, подавляя зевок.

– Честно говоря, я сам никогда ее не изучал. Я бизнесмен, редкие книги – мое ремесло, но не страсть. У меня нет ни должного образования, ни интереса к такого рода теоретическим изысканиям. Но мой отец, который изучает каббалу почти тридцать лет, скажет вам, что, по его глубокому убеждению, если успешно расшифровать эту книгу, она поможет познать тайны творения, идентичность Создателя и точную природу отношений между нами.

– М-м-м. Завышенные надежды, – пробормотал Иннес.

– Но до сих пор это никому не удавалось, – уточнил Дойл.

– Для меня все это: тайна творения и прочие премудрости – китайская грамота, – признался Штерн. – Мне только и объяснили, что среди единоверцев моего отца принято считать, что Зогар содержит откровения, дающие ключ к тайному смыслу Торы... тогда как Тора предположительно представляет собой непосредственную запись наставлений, полученных Моисеем лично от Господа на горе Синай.

– Вы говорите – «предположительно».

– Как вы точно заметили, мистер Дойл, я по характеру и склонностям ни в малейшей степени не являюсь религиозным человеком. Если существует всемогущий, всеведущий Бог и если в Его намерения входило то, что человек разгадает загадку Его собственного творения, то сильно сомневаюсь, чтобы Он пошел на все эти ухищрения и спрятал ключ к разгадке величайших тайн бытия на заплесневелых страницах старой книги.

– Книги, из-за которой тем не менее, вы полагаете, кто-то хочет вас убить.

– Знаете, хотя я и позволяю себе сомневаться в мистической ценности этой книги, земной ценности она определенно не лишена: перед тем как вступить во владение, мы застраховали Херонскую Зогар в Лондоне у Ллойда на сумму в двести пятьдесят тысяч долларов.

– Невероятно! – хмыкнул Иннес. – И кто же заплатит за книгу такую сумму?

– В мире есть частные коллекционеры, которые сочли бы ее бесценным дополнением к своей библиотеке, – пояснил Дойл. – Люди, для которых деньги – не проблема и которые вполне могли бы заказать кражу такого экспоната.

– Заказать кражу? Что за вздор! Кому?

– Ну, естественно, ворам.

«Боже милостивый, какую же тупость демонстрирует порой этот мальчишка».

– Вы уже добрались до корня моих опасений, мистер Дойл, – сказал Штерн. – Как я и говорил, ни мой коллега, ни я – его, кстати, зовут Руперт Зейлиг, он управляет европейскими банковскими счетами и работает отдельно от нашего лондонского офиса – не можем привести прямые доказательства того, что за нами следят. Но с тех пор как мы с книгой прибыли в Лондон, мы оба испытывали жуткое ощущение постоянной слежки. Это ощущение продолжало усугубляться, когда мы направились в Саутгемптон и поднялись на борт «Эльбы». Я не знаю, как еще описать его: мурашки, бегающие по позвоночнику, слабые, почти за пределами слышимости звуки, стихающие, стоит остановиться и насторожиться, тени, которые замечаешь, неожиданно повернувшись, хотя они тут же исчезают из поля зрения....

Мне знакомо это ощущение, – кивнул Дойл.

Прямо как духи вроде тех, которых вызывали на сеансе, – заметил Иннес.

– Совершенно верно. Не знаю, как вас, но меня это сегодняшнее представление напугало, – признался Штерн. – Как уже говорилось, я не склонен к мистике, но у меня почему-то возникла уверенность в том, что увиденное сегодня и вся эта история со слежкой каким-то образом связаны. Я считаю себя приверженцем логики, мистер Дойл, тем не менее вынужден это сказать, хотя тут, конечно, никакой логикой и не пахнет. Надеюсь, что ничего более нелогичного вам от меня услышать не придется.

Дойл почувствовал, что его отношение к Штерну смягчилось: после того как молодой человек освободил себя от первоначального бремени недомолвок, его честность, скромность и ум не могли не вызвать расположения.

– Когда подобное чувство возникает на глубинных уровнях интуиции, я советую не игнорировать его.

– Вот почему, когда капитан сказал, что не может нам помочь, я обратился к вам: я читал в газетах о том, как вы помогли полиции в ряде таинственных случаев. Вы также поразили меня как человек, который не боится постоять за то, во что он верит...

– Мистер Штерн, где сейчас находится ваш экземпляр Зогара?

– Под замком в трюме корабля. Я проверял ее сегодня днем.

– А ваш спутник, мистер...

– Мистер Зейлиг. В нашей каюте. Как я уже говорил вам, обеспокоенность Руперта относительно нашей безопасности еще сильнее моей. С тех пор как мы отплыли, он отказывается выходить на палубу с наступлением темноты...

Иннес презрительно, в лучших традициях королевских фузилеров, хмыкнул – но тут же спохватился, поняв неуместность такой реакции, и сделал вид, будто на него напал кашель.

– Должно быть, – пробормотал он, – мне попалась подушка, набитая гусиными перьями.

– Может быть, нам стоит побеседовать и с мистером Зейлигом, – сказал Дойл, не удостоив Иннеса даже сердитым взглядом.


Лайонел Штерн тихонько постучался в дверь своей каюты – три быстрых удара, потом два коротких. Иннес был поражен отсутствием роскоши в этой каюте второго класса, но решил, что такое наблюдение лучше всего оставить при себе.

– Руперт, Руперт, это Лайонел.

Никакого ответа. Штерн озабоченно посмотрел на Дойла.

– Спит? – спросил Дойл.

Штерн покачал головой и постучался снова.

– Руперт!

По-прежнему никакого ответа. Приложив ухо к двери, Дойл услышал негромкий скрип, за которым последовал легкий щелчок.

– Ваш ключ?

– Остался в каюте... – Штерн пожал плечами. – Мы решили, что лучше не ходить по кораблю с ключом.

Иннес закатил глаза.

– Нужно позвонить стюарду. – Дойл посмотрел на брата. – Иннес?

Тот вздохнул и неспешно двинулся по коридору в поисках стюарда, полагая, что в столь неаристократических местах судна таковые едва ли обитают.

Лайонел подергал за дверную ручку.

– Руперт, пожалуйста, открой дверь!

– Говорите тише, мистер Штерн. Я уверен, что оснований для тревоги нет.

– Вы сами сказали, чтобы я прислушивался к интуиции.

Он забарабанил кулаком в дверь.

– Руперт!

Иннес вернулся со стюардом, который сначала выслушал торопливое объяснение и лишь затем вынул из кармана специальный универсальный ключ. Дверь, однако, приоткрылась лишь на шесть дюймов: изнутри была наброшена цепочка.

Стюард начал было объяснять, что цепочку может убрать только тот, кто находится внутри, но тут Дойл изо всех сил ударил в дверь сапогом. Цепочка порвалась, дверь распахнулась.

Каюта оказалась длинной и узкой, с двумя, одна над другой, койками у левой стены, освещенная светом из иллюминатора над умывальником, расположенным напротив входа.

Руперт Зейлиг лежал на полу, вытянув ноги и сжав в кулаки руки. Глаза были открыты, и в них застыл такой непередаваемый ужас, какого Дойлу еще видеть не доводилось.

– Не приближаться! – скомандовал он.

Стюард побежал за помощью. Штерн привалился к стене; Иннес поддерживал его.

– Он мертв? – прошептал Штерн.

– Боюсь, что да, – ответил Иннес.

Глаза Штерна закатились, и младший Дойл деликатно направил его в коридор.

Дойл-старший опустился на колени рядом с телом Зейлига, чтобы рассмотреть что-то слабо нацарапанное на стене. Его взгляд остановился на маленьком комочке грязи на плитках у двери. Следы той же грязи были видны под ногтями правой руки покойного.

– Иннес, постарайся некоторое время не пускать никого в каюту, – попросил Дойл, вынув из кармана увеличительное стекло.

– Конечно, Артур.


Резервация «Бутон Розы», Южная Дакота

Оставалась одна ночь до полнолуния, ветер уже нес холодное дыхание грядущей зимы. Листья пожелтели, гуси с криками потянулись на юг. Оглянувшись на скопище хижин, она невольно подумала о том, сколько еще ее соплеменников не переживет прихода снегов. А сколько останется в живых и встретит весну?

Женщина плотно натянула на плечи одеяло. Хотелось верить, что ей удастся не наткнуться на патруль, который отошлет ее обратно в резервацию. Хуже некуда: отвратительная еда, виски, хронический кашель. Винтовки «синих мундиров». Сидящий Бык, убитый одним из соплеменников.[7] Белые со всеми их лживыми союзами, вскрывающие брюхо священных черных холмов ради золота...

И еще она боялась спать из-за сна о том, что наступает конец света. Хотя, казалось бы, чем это могло быть хуже того, что представало ее взору, когда глаза были открыты?

Она знала, что для народа дакота конец света уже наступил, потому что их мир ушел навсегда. Чтобы понять это, ей хватило одной поездки в город Чикаго. Белые построили новый мир – машины, прямые дороги, необыкновенные дома, и если, согласно сну, погибнет и этот проклятый мир, то стоило не бояться спать, а получше присмотреться к этому пророчеству. Оно вполне может оказаться истинным: ведь если мир дакота, первых людей, удалось практически уничтожить за время жизни одного поколения, то и никакой другой мир не сможет существовать долго. И уж во всяком случае, мир, построенный на крови и костях ее народа.

Этот сон не был проклятием, которое она призывала на белых, хотя многие проклятия срывались с ее губ. Они убили ее мать и отца, но это не было видением мести. Непрошеный сон вот уже три месяца прокрадывался по ночам в ее сознание, превратившись в кошмар, от которого не было избавления. Это он вынудил ее стоять здесь, на равнине за пределами резервации, и просить ответа у своего дедушки, ответа, который так и не пришел после семи ночей ожидания.

Ее семья заслуженно гордилась знахарскими познаниями, и ей было известно, что, когда приходит гость сна, она должна следовать за ним, куда бы он ее ни повел. Правда, в этом видении не было ничего знахарского – темная башня, вздымавшаяся в горящие небеса над безжизненной пустыней, дороги, прорытые под землей, шесть фигур, взявшиеся за руки, недра земли, огненный круг, человек в черном венце. Эти образы напоминали ей то, что христиане называли апокалипсисом, но коли на то пошло, она не боялась умереть: когда начнется битва и ее, как во сне, призовут, она если и будет бояться, то не того, что погибнет, а того, что не справится.

Ей тридцать лет. В жены ее хотели многие, но мужа у нее нет. Как можно стать женой мужчины, никогда не ездившего на охоту, никогда не участвовавшего в сражении, того, кто принял договор и отказался от обычаев своего народа! Но других нет, самых сильных и смелых если не убили белые, то сгубил не менее страшный враг – виски. Поэтому она научилась ездить верхом, стрелять и свежевать добычу, стала воином и телом и духом. Она посещала школу для белых, как требовал закон, научилась читать их слова и понимать, как они живут. Они крестили ее – один из многих странных обрядов белых людей, почему-то считавших ее народ примитивным, – и дали ей имя Мэри Уильямс.

Когда ей было угодно, она отзывалась на это имя, носила их одежду – эти юбки, неудобные корсеты со шнуровкой – и наводила красоту с помощью их красок, но взяла себе возлюбленного, только когда сама захотела этого, и даже с ним всегда держалась отстраненно. С детства ей было ведомо, что ее ждет путь воина, и когда начались эти сны... значит, время пришло.

Филин описывал круги под восходящей луной. Дед рассказывал ей о духе филина. Какой совет дал бы ей дед, будь он с ней сейчас?

Птица бесшумно опустилась на сосновую ветку над ее головой, расправила крылья, пристально посмотрела вниз, на нее – и в этих лишенных возраста глазах женщина ощутила присутствие деда.

Филин дважды моргнул и улетел в ночь.

Ей вспомнилось еще одно из поучений деда: «Будь осторожна в том, о чем просишь богов».

Ходящая Одиноко вернулась на территорию резервации. После столь долгого ожидания сон придет быстро.


Новый город, Аризона

У Корнелиуса Монкрайфа чертовски болела голова. «Господу ведомо, в первый раз я изложил ему это ясно как день и исключительно любезно, это политика компании, но белоглазый святоша-горбун в черном сюртуке, с жиденькими волосенками, похоже, не может понять природу моей власти из-за своего ханжеского фанатичного упрямства. А что тут непонятного? Я здесь, чтобы диктовать ему условия, а он знай высокопарно вещает вздор и несет бредятину, как будто я какой-то грешник на рынке, где такие парни, как он, торгуют спасением».

Где бы этому типу в самый раз читать проповеди, так это на похоронах – у него самого физиономия как у покойника. Такой взглянет, и монеты сами перебегут из твоего кармана в церковную кружку. Правда, кружка у него еще та, ящик с крышкой, намертво прибитой гвоздями, да и вообще, все вокруг него буквально скисает. Но пусть киснет его паства, а с Корнелиусом Монкрайфом все в порядке.

Да, потому что никакая душеспасительная чепуха преподобного не может выбить Корнелиуса из колеи. Он пятнадцать лет проработал на Диком Западе: сплошь убийства, насилие, чуть что – каждый хватается за пушку. Это нормально, трудно предположить, чтобы люди, живущие на границе, вели себя иначе. Но кто-то должен был, несмотря ни на что, продвигать интересы железной дороги, и в качестве переговорщика синдиката Корнелиусу не было равных. Какая бы ни возникла проблема – трудовые споры, сбежавшие кули, задолженности по счетам, – его направляли урегулировать ее, когда не срабатывали все остальные варианты. Корнелиус всегда имел в дорожной сумке ружье системы Шарпса для охоты на бизонов, на поясе – кольт сорок пятого калибра с рукояткой, отделанной жемчугом. Имея к тому же рост шесть футов четыре дюйма и вес двести восемьдесят фунтов, он никогда не сталкивался с вопросами, которых не мог бы решить.

Но с того момента, когда Корнелиус вылез из седла в этом паршивом захолустном городишке, его постоянно что-то раздражало и тревожило, ну словно противное пиликанье на скрипке.

И почему это забытое богом место назвали Новым городом? Корнелиуса так и подмывало спросить преподобного – а был ли «старый»? Какого черта к рожам здешних тупиц вечно приклеены благостные улыбки? Он ни разу и слова поперек не слышал ни от кого из здешних горожан, хотя кого тут только не намешано – и черномазые, и краснокожие, и китаезы с мексикашками, и белые. А уж как они все были любезны и милы с ним – ну словно он сам Джеймс Корбетт, заявившийся в их паршивую дыру, чтобы провести бой за звание чемпиона в тяжелом весе.

Чему они вообще радуются, эти пустоголовые придурки? Живут в крысином гнезде, в скопище засиженных мухами хибар, у черта на куличках, посреди пустыни. Даже у чертовых апачей хватило ума не ставить вигвамы так далеко в пески. Ни тебе водопровода, ни электричества – боже мой, у них нет даже приличного салуна! «Наш Новый город – это община трезвенников», – долдонят они с идиотскими улыбками. Правда, их как-то угораздило отгрохать прямо на главной улице оперный театр: к ним заезжают труппы, дают представления, так что от скуки, надо признать, эта дыра не вымрет. Но не дико ли иметь театр в городе, где все остальные здания за пределами главной улицы не более чем лачуги – четыре стены да дощатый пол? Не считая, конечно, этого их храма на краю города.

Как называет его преподобный – «собор»?

Корнелиусу доводилось бывать и в Сент-Луисе, и в Нью-Орлеане, и в Сан-Франциско, и это сооружение никак не походило ни на один собор, который когда-либо попадался ему на глаза: башни, шпили, черные камни, ни одного креста на виду, какие-то витые лестницы. Больше похоже на замок из сказок для малышей, но здоровенный. Надо думать, возводили это чудо быстро, роились вокруг, на манер улья или муравейника, но какие-то работы велись поблизости и сейчас. С самого приезда он слышал, как под землей бухали взрывы: должно быть, они добывали в скалах позади колокольни что-то полезное, может быть серебро или даже золото. И то сказать, должен же быть у этого вонючего приюта для чокнутых какой-то источник финансирования!

Корнелиус начал закипать. Сперва они продержали его половину утра в гостиной своего преподобного, предложив промочить горло безалкогольной шипучкой, а когда наконец чертов святоша выполз, то, усевшись с ним в той же комнате, тут же завел свою волынку насчет греховного мира и высокого очистительного предназначения поднявшегося из пустыни Нового города. Ну а раз так, то, конечно же, не может быть и речи о том, чтобы железная дорога принесла гнусную сатанинскую цивилизацию в их захолустный Эдем.

С самого начала Корнелиусу хотелось сказать: «Не кипятись, приятель, я даже не молюсь вашему богу, хотя время от времени отправляю на встречу с ним какого-нибудь китаезу». Однако при всем его старании и сноровке ему и слова вставить не удалось, пока чертов хрыч поносил железную дорогу на чем свет стоит.

А ведь если подумать...

Три месяца назад команда кули бежала со строительства ветки, пересекающей Аризону с севера на юг, причем чертовы узкоглазые прихватили с собой тонны всяческих припасов, включая взрывчатку. Трасса, между прочим, прокладывается не в сотне миль отсюда, и китаез среди здешних хоть отбавляй. Вполне возможно, что сюда и впрямь стоило наведаться.

Но конечно, не ради того, чтобы выслушивать тарабарщину захолустного проповедника. Вся эта ахинея вообще никому не интересна, но в голосе преподобного есть что-то странное. Что именно, сразу и не поймешь: какое-то жужжание, будто, когда он говорит, в комнате вьются слепни или пчелы...

А что это у него на письменном столе? Похоже на... коробку с булавками. Вот оно что. Булавки. Открытая коробочка с булавками. Никогда не видел таких булавок. Блестящие. Длинные. Выглядят новыми. Должно быть, новые. Что в них такое? Новые ли они?

– Верно, мистер Монкрайф. Блестящие новые булавки.

– Прошу прощения? – сказал Корнелиус, не отрывая глаз от коробки.

Не то чтобы он хотел этого. Он чувствовал себя хорошо, тепло внутри, лучше, чем он чувствовал себя с тех пор, как прибыл сюда... когда это было, вчера?

– Подойдите и посмотрите на них. Вы ведь понимаете, нет ничего дурного в том, чтобы посмотреть на булавки, правда, мистер Монкрайф?

Корнелиус медленно покачал головой. Жар распространился в нем глубоко и быстро, как после бокала бурбона. И то сказать, можно расслабиться. Какая проблема в том, чтобы посмотреть на булавки?

– Торопиться некуда, смотрите сколько нужно. Все в порядке.

Преподобный не двинулся с места. Стоял за письменным столом. Только вот смотреть на него было как-то трудно, как будто глаза размягчились...

Булавки в коробке зашевелились. В них была жизнь. Да, он понял это. Они перемещались, теснились, перемешивались, а потом быстро, одна за другой, повисли перед ним в воздухе, поблескивая, как украшения. Как рождественская мишура. Впрочем, нет: свет, отражаясь от них, пускал отблески по всей комнате. Прямо как бриллианты! Пригоршни бриллиантов!

– Красиво... – прошептал Корнелиус. – Так красиво. Вокруг слышались звуки. Отчетливые колокольчики. Птичье пение. Шепчущие голоса.

– Смотри на них, Корнелиус.

Он снова кивнул. Как ему хорошо, лучше не бывает. Голос преподобного нежно смешался с тоном колокольчика. Другие голоса зазвучали отчетливее: церковный хор?

Танцующие булавки образовали перед его глазами мерцающую завесу, из которой выплывали дивные образы. Серебристые поля высокой травы, колыхавшейся на ветру. Солнечные зайчики, играющие на снегу. Чистая, прозрачная вода, заливающая луг с желтыми цветами...

Жизнь... так много жизни. Рыба в речке, кони, вольно бегущие по поросшему зеленью каньону. Дикий кот, мирно движущийся среди пасущихся стад антилоп и оленей. Ястребы, кружащие в безоблачном сапфировом небе. И там, далеко внизу, рядом с горизонтом, что это? Какое совершенство линий, цвета и формы ослепляет его глаза?

Город, чудесный цветок, распустившийся посреди пустыни, словно орхидея из оранжереи. Плодородный оазис, раскинувшийся вокруг его башен, поднимающихся на тысячу футов навстречу небесам. Башни из стекла или хрусталя, красные, синие, янтарные, мерцающие в ярких солнечных лучах подобно балдахину из самоцветов.

По щекам Корнелиуса струились слезы. Его губы дрожали от невыразимой радости. Глубоко в груди открылось, как ночной жасмин, его сердце.

Сквозь полупрозрачные стены города он увидел мощное сияние, освещающее его изнутри. Повинуясь шепоту мысли, он скользнул к этому свету, проникнув сквозь стены, словно сквозь туманную дымку. Внизу были люди, толпа, мирно собравшаяся на зеленой, окруженной деревьями лужайке, она обступала помост, откуда исходил свет. Паря над ними, он не мог не восхищаться, ибо никогда не видел таких мирных, приветливых лиц. Люди тянули к нему руки, призывая его в свои теплые, дружеские, братские объятия.

Любовь. Они любят его. Он почувствовал, как поток любви затапливает его, как ее живительные струи проникают в самые потаенные уголки его сознания. Любовь, исходившая от этих людей, поглощала его и порождала в нем ответное чувство такой же силы.

О, как же он их всех любил!

Внезапно толпа дружно повернулась, все как один обратили взоры к высившейся над ними на центральной колонне светящейся фигуре. Его взгляд последовал туда же, и он ахнул, ибо узрел неземную красоту. Свет скрадывал черты, но хватало и золотистого блеска, восхитительного ореола совершенной любви, великодушия и покоя.

То была титаническая фигура, с крыльями, размах которых не охватить взглядом, невозможно измерить.

Ангел.

Его глаза, бездонные, круглые, цвета неба, нашли взгляд Корнелиуса. То был его ангел, ангел для него одного. Взор ангела удерживал его в любящих объятиях, улыбка ангела дарила благословение. Ангел заговорил без слов. Он услышал их в своей голове.

– Ты счастлив здесь, Корнелиус?

– О да.

– Мы ждали тебя.

– Ждали меня?

– Ждали тебя так долго. Ты нужен нам, Корнелиус.

– Правда?

– Время приближается. Тебе предстоит многое сделать.

– Я хочу помочь вам.

– Те люди, снаружи, они относились к тебе плохо.

Слезы струились из его глаз.

– Да.

– Они совсем не понимают тебя. Не то что мы.

– Нет.

Огромность ангела заполнила все поле его зрения, его голос отдавался эхом, воспринимаясь всем телом.

– Ты хочешь остаться здесь, с нами, Корнелиус?

– Я хочу, да. Я очень этого хочу.

Ангел улыбнулся. Ветер со звуком, похожим на бои тысячи приглушенных барабанов, прошелестел, приглаживая волосы Корнелиуса. С руками, сложенными в беззвучной молитве, ангел снова взмахнул крылами и воспарил с помоста к небосводу. Все глаза обратились к небу, созерцая его уход. Музыка усилилась до величественного крещендо, заглушая блаженное бормотание толпы.

Корнелиус улыбнулся, деля теперь с собратьями их тайное знание. Он был дома.

ГЛАВА 4

Черная маслянистая вода, штиль – ложное затишье, определенно предвещающее бурю. Колеблющаяся поверхность, из-под которой проступают неопределенные, зловещие очертания, тревожимая пока еще дальним шквалистым ветром темная завеса облаков над северным горизонтом. Тускло-коричневый свет с запада, желтые, жирные отблески на пенистом море. Полная луна, быстро взошедшая позади них, как точный противовес заходящему солнцу.

Стоя у поручня правого борта недалеко от кормы, Дойл пытался примерно просчитать их положение в море: около тридцатой параллели, пятьдесят градусов северной широты. Ближайшая суша – это Азорские острова, в тысяче миль к югу. Снизу доносился шум: двигатели трудились вовсю. Иннес может подойти в любой момент, и в этом дальнем уголке судна их никто не подслушает.

Дойл всматривался в набросок, который сделал, скопировав царапины на стене у Зейлига, мучительно пытаясь понять их смысл. Он работал над этой проблемой весь день, и разгадка казалась дразняще близкой, но последний элемент головоломки упорно не желал вставать на место. Кроме того, ему так и не удалось найти священника – тот пропал бесследно. Тревожить своими, пока еще не оформившимися, опасениями капитана Хоффнера Дойлу не хотелось, но опасность была несомненной. Если не принять меры, Лайонел Штерн может и не пережить эту ночь.

А вот и Иннес.

– Помимо того, что находилось у них в каюте, Руперт Зейлиг и Штерн прибыли на борт с четырьмя местами багажа, – доложил Иннес, достав перечень. – Дорожный кофр, два чемодана, одна деревянная коробка. Я сам видел их вещи, они находятся в трюме, нетронутые.

Дойл поднял бровь.

– Сунул пятерку одному малому из машинного отделения.

– Хорошая работа.

– Коробка запечатана лентой таможни, лента не повреждена. Размером она примерно с большую шляпную. Наверное, для той книги.

Дойл промолчал.

– Где сейчас Штерн? – спросил Иннес.

– В каюте капитана, сейчас он находится под присмотром. Смерть пассажира в море – событие хлопотное, требует оформления кучи бумаг.

– Надо же, никогда над этим не задумывался... А что они собираются сделать с телом?

– Поместили в холодильник под замок.

Морг с холодильником – необходимый элемент любого круизного лайнера. Среди пассажиров таких рейсов полно ожиревших, склеротичных, склонных к апоплексии стариков. Иннес невольно поежился.

– Не слишком близко от кухни, надеюсь.

– В отдельном отсеке. Ближе к трюму, где они держат те гробы, которые, как мы видели, загрузили в порту.

– Корабельный врач настаивает на том, чтобы приписать смерть Зейлига естественным причинам, – проворчал Дойл.

– Не может быть...

– Все внешние признаки указывают на то, что Зейлиг умер от острой сердечной недостаточности. У меня не хватает данных, чтобы это оспорить, хотя я не сомневаюсь: убийцы стремятся к тому, чтобы была принята именно эта версия. На корабле нет условий для проведения надлежащего вскрытия, да и будь они, не уверен, что результат вскрытия вступил бы в противоречие с навязываемой версией. Не говоря уж о том, что капитану вовсе не нужны ходящие на борту толки о насильственной смерти одного из пассажиров.

– Но ведь это именно то, что мы думаем.

– Напугать человека до смерти? Сделать так, чтобы избыточный выброс адреналина буквально разорвал сердце?

– Да, я бы назвал это убийством.

– Но как непосредственно могло оно осуществиться?

Дойл покачал головой.

– Может быть, он заметил корабельное привидение, призрак, бродивший по нижним палубам, – предположил Иннес.

– Боже правый!

Дойл уставился на него с широко открытыми глазами, словно его треснули деревянной колотушкой.

– Ты в порядке, Артур?

– Конечно, так оно и есть. Молодец, Иннес!

– А что я сделал?

– Ты разгадал головоломку, старина, – ответил Дойл, быстро увлекая его к ближайшему люку.

– Правда?

Позови снова того механика. Пусть захватит пожарный топор, молоток и лом. Пора поговорить со Штерном и капитаном Хоффнером.


Механик посветил лучом фонаря в темное нутро багажного трюма, выхватив из нагромождения багажа запечатанную деревянную коробку.

– Это ваша, мистер Штерн? – уточнил Дойл.

– Да.

– Конечно, мистер Конан Дойл, это весьма интересно, – с плохо скрываемым раздражением пробормотал капитан Хоффнер, – но я не вижу смысла в данном опыте...

Дойл занес топор и одним коротким ударом раздробил крышку коробки. Штерн ахнул. Дойл наклонился, просунул руку сквозь щепки и извлек содержимое – большую квадратную пачку чистой белой бумаги.

– По весу примерно равно вашей книге, – сказал Дойл Штерну, взвешивая пачку в руке.

– Я не знал, клянусь, – запротестовал Штерн. – Я хочу сказать, я видел ее, я был в Лондоне, когда книгу упаковывали в ящик...

– По-видимому, у вашего покойного партнера, мистера Зейлига, имелись отличные от ваших планы, что, возможно, и объясняет его нежелание покидать вашу каюту.

– Можете вы объяснить, что все это значит? – требовательно спросил капитан Хоффнер.

– Прошу вас немножко потерпеть, капитан. Я скоро все объясню, – сказал Дойл, положив бумагу и подняв топор на плечо. – А сейчас не соблаговолите ли сопровождать нас еще в одно место? Иннес?

Иннес кивнул, и маленький механик – внутренне довольный зрелищем того, что его капитан, суровый приверженец дисциплины, идет на поводу у полоумного англичанина, – направился по лабиринту коридоров и люков к соседнему трюму, холодному и неприветливому сводчатому помещению. В воздухе висел запах разложения, благодаря ему бледный свет свисавших рядами с потолка тусклых лампочек казался призрачным и зловещим.

– Позвольте поинтересоваться, что мы собираемся делать в морге? – спросил Хоффнер.

Иннес посветил фонарем, и Дойл, распахнув один из морозильных шкафов, выкатил из него металлическую каталку, на которой под простыней лежал окоченевший труп. Дойл сдернул простыню с лица и бесстрастно оттянул нижние веки покойного Руперта Зейлига, открыв взору переплетение голубых и пурпурных сосудов.

– В противоположность мнению вашего корабельного врача, утверждающего, будто покойный для его возраста был идеально здоров, осмелюсь заявить, что мистер Зейлиг страдал от сердечного недуга. По состоянию кровеносных сосудов в мягких тканях под веками видно, что у него было очень высокое давление, что он, видимо, держал в секрете даже от вас, мистер Штерн. Вы ведь не знали об этом, верно, сэр?

Штерн покачал головой.

Дойл показал им маленький стеклянный флакончик с лекарством – круглыми белыми таблетками.

– Мистер Зейлиг носил это популярное, хотя и сомнительное по части эффективности гомеопатическое средство – смесь калия, кальция и настойки йода – в потайном кармане, вшитом в подкладку его пиджака.

– Ну что ж, все это очень интересно, мистер Дойл, однако я нахожу, что ваши слова лишь подтверждают вывод моего врача о сердечном приступе как причине смерти этого джентльмена. Но какое это имеет отношение к...

Дойл поднял руку, снова не дав Хоффнеру договорить.

– Не все сразу, капитан. Вы ведь сами любите во всем планомерность и, надеюсь, позволите мне осветить события в надлежащей последовательности.

Дойл снова накинул простыню поверх серого лица Зейлига, подтолкнул каталку, и она с разнесшимся по мрачному помещению металлическим звоном въехала на место.

– Иннес, будь добр... – попросил Дойл.

Иннес взял фонарь у механика и осветил дальний угол морга – упорядоченный ряд гробов на полу у стены.

– Вы приняли эти пять гробов как груз в Саутгемптоне, верно, капитан?

– Да, ну и что?

– И все от того же самого судового агента, я полагаю.

– Это обычное дело.

– Я намерен проверить соответствие груза декларации, – без промедления сказал Дойл, взяв у механика молоток и лом. – Поднимаясь на борт, мы все были свидетелями того, как внимательно работала служба безопасности в отношении живых пассажиров, но распространялось ли это на мертвых?

Дойл просунул лом в щель между корпусом и крышкой гроба из красного дерева и стукнул молотком, вгоняя его поглубже.

– Mein Gott, сэр, подумайте, что вы делаете...

Хоффнер попытался остановить Дойла, помешать ему произвести эксгумацию, но Иннес удержал капитана, в то время как Дойл невозмутимо продолжил:

– Капитан, если шайка профессиональных убийц проникла на «Эльбу» – заверяю вас, что, сколь сие ни прискорбно, мы имеем дело именно с таким случаем, – им пришлось прибегнуть к какому-то менее традиционному способу, чем подняться по трапу у всех на виду.

– Я должен приказать вам немедленно остановиться...

– Вы помните, как один из ваших пассажиров услышал крики «призрака» откуда-то из трюма в первый день после нашего выхода из порта?

Дойл налег на лом, послышался прокатившийся эхом под стальными сводами треск, гвозди подались, и крышка гроба приподнялась над бортом на дюйм. Дойл ухватился за приподнявшийся край крышки и открыл ее.

– Это святотатство...

Капитан Хоффнер вырвался от Иннеса, бросился вперед и увидел, что обитый изнутри розовым атласом гроб совершенно пуст. Немец уставился на Дойла, разинув рот.

– Вскоре после криков «привидения» последовал громкий, ритмичный стук.

Дойл опустил крышку гроба на место и с помощью молотка снова забил гвозди.

– Если приглядеться, то можно увидеть вмятины, произведенные оттого, что гвозди забивались в прежние отверстия. – Дойл жестом подозвал капитана ближе к гробу. – Ваши трюмные матросы заверили меня, что, когда гробы вносили на борт, вес каждого соответствовал примерному весу человека. А теперь взгляните сюда. Видите, в углах просверлены крохотные отверстия для циркуляции воздуха.

Хоффнер пробежался по дырочкам пальцами.

– Я не знаю, что и сказать...

– Можете начать с извинений перед мистером Штерном. И когда в следующий раз кто-нибудь из пассажиров обратится к вам с озабоченностью по поводу своей личной безопасности, будем надеяться, что независимо от его религии или культурных традиций вы отреагируете с великодушием, более подобающим вашему положению.

Лицо Хоффнера побагровело; он выхватил у Дойла молоток и лом, и три минуты спустя еще четыре гроба оказались открыты – и пусты. Пристыженный капитан положил инструменты.

– Мистер Штерн, – произнес он официальным тоном, – пожалуйста, примите мои глубочайшие и самые искренние извинения.

Штерн кивнул, стараясь не встречаться с капитаном глазами.

– У вас на борту пять «зайцев». На корабле такого размера десятки мест, где можно спрятаться. Мне нет нужды напоминать вам о том, что необходимо принять все соответствующие меры.

– Нет. Да, конечно. Мы немедленно проведем обыск всего корабля, – ответил Хоффнер, вытирая лоб и пытаясь привести в порядок скачущие мысли, поскольку прежде всего считал себя рассудительным человеком и лишь потом человеком действия.

– Кроме того, во что бы то ни стало надо найти ирландского священника, – продолжил Дойл.

– Почему?

– Потому что этот человек не священник. Он их главарь. И в это мгновение погас свет.


Сан-Франциско, Калифорния

«Вот уж действительно кухня дьявола».

Канацзучи лежал на кишевшем вшами одеяле поверх деревянного топчана, право занимать который приобрел за немыслимую сумму в два пенни за ночь. Постели двадцати остальных бродяг заполняли помещение в пятнадцать квадратных футов, одно из четырех столь же переполненных, в ночлежке на третьем этаже пятиэтажного доходного дома посреди Танжэньбу, района Сан-Франциско, который белые называли Чайна-тауном.

В подвале располагался опиумный притон, и среди этих бедных и неграмотных людей, в основной массе сезонных сельскохозяйственных рабочих, батраков и поденщиков, наводнявших город каждую осень с окончанием сбора урожая в долине, ходили слухи, что в тамошних коридорах по ночам бродит демон, который выслеживает души и пожирает их. Недавно в переулке позади доходного дома обнаружили тела трех мужчин с перерезанными глотками и вырванными сердцами. Правда, подношения, купленные китайцами в складчину на их скудные деньги и оставлявшиеся в дароносицах перед дверьми, похоже, пришлись чудовищу по нраву: каждую ночь они слышали, как оно, крадучись, бродило снаружи, а потом дары исчезали, и за неделю с того момента, как демона начали ублажать подношениями, новых жертв не было.

Из четырех сотен людей, проживавших в этом здании, только один видел демона и остался в живых, чтобы поведать о нем: здоровяк с толстой шеей и изъеденным оспинами лицом, занимавшийся сбором платы за постой, а в последнее время еще и сбором пожертвований. Послушать его, так выходило, что у этого демона голова дракона, тысяча глаз и десять хищных ртов. По всему получалось, что бедолаги имеют дело с демоном первого ранга, одним из десятка тысяч сверхъестественных существ, фигурировавших в их сложной системе верований. Здоровяк собственными глазами видел, как монстр ужасными когтями вскрывал грудь найденных в переулке людей – по его словам, с такой легкостью, будто чистил апельсин.

Теперь староста ночлежки запирал каждую комнату на ночь, но никто из жильцов, даже если бы и мог, все равно не осмелился бы выйти в коридор с наступлением темноты. К сожалению, одним из последствий такого состояния дел было то, что личная гигиена становилась личной заботой каждого, и порой Канацзучи сожалел о том, что все его чувства обострены, как лежавший рядом с ним в свертке, превосходящий остротой бритву «косец». Больно уж гадко воняли эти немытые невежды.

Пребывая посреди всего этого страха, убожества и нужды, Канацзучи мог быть уверен в том, что не обратил на себя ничьего внимания. Однако невозможность свободно передвигаться по ночам была для него неприемлема.

Темнота вокруг полнилась храпом, хриплым дыханием, беспокойными сонными стонами. Японец не хотел покидать помещение, пока все в нем не заснут, и досадовал из-за того, что щуплый малый с лихорадкой, через две койки от него, все еще ворочался и метался.

В прошлую ночь Канацзучи вновь видел сон, причем один образ предстал с несомненной отчетливостью прямого указания: лица китайцев, работавших в туннеле.

За первые два дня в Дай-Фоу – Большом городе, или Новой Золотой горе, как называли Сан-Франциско китайцы, – он так и не сумел пролить свет на это таинственное видение.

Чернорабочие, каковыми являлись эти невежественные обитатели трущоб, были для него бесполезны, а чтобы наладить контакт с местными торговцами, было необходимо изучить их более изысканный, чем грубое наречие поденщиков, диалект, на что требовалось никак не меньше недели. Причем и знание языка не гарантировало успеха, ибо этот слой населения был известен замкнутостью по отношению ко всему, приходящему извне.

Можно, конечно, было попробовать перебраться в белый район города, но все, с кем он говорил в Танжэньбу, единодушно от этого отговаривали. В последние годы по Америке прокатилась волна антиазиатских настроений, выливавшихся во вспышки насилия – как одиночные, от избиений до линчеваний, так и массовые погромы в Чайна-таунах по всему Западному побережью, с множеством смертельных исходов.

Там, где белым властям в связи с экономическими неурядицами требовались козлы отпущения, на каждом углу начинали вопить о «желтой угрозе», а за этими подстрекательскими воплями следовали варварские акты насилия. Впрочем, чего еще можно было ожидать от столь нецивилизованных людей, как эти американцы? Канацзучи не решался отправляться в белые районы вовсе не из страха перед возможным нападением, а из нежелания привлекать к себе внимание неизбежным, в случае такого нападения, убийством белых людей.

Впрочем, сначала первостепенное. Возможно, кратчайший путь к нужным сведениям лежал прямо перед ним.

Человек в двух койках от него утихомирился и теперь дышал напряженно, но медленно и равномерно. Канацзучи вскинул сверток на плечи и двинулся между спящими, стараясь не наступить на четыре скрипучие половицы, затем остановился у постели спавшего у дверей старосты и кончиком вакидзаси – оружия, представлявшего собой нечто среднее между длинным кинжалом для левой руки и укороченным мечом, – осторожно извлек из-под его матраса ключ от спальни. Связка была прикреплена к койке сыромятным ремешком, который японец перерезал движением запястья.

Спустя минуту он стоял в коридоре, глаза уже приспособились к темноте. Множество ароматических свечей, горевших на маленьких алтарях, наполненных фруктами и монетами, наполняло воздух густым едким дымом. По нетронутой пыли на полу Канацзучи определил, что с тех пор, как два часа тому назад, в полночь, были заперты их двери, никто по коридору не проходил. Он скользнул к середине холла рядом с лестницей, слился с тенями, замер и прислушался.

Из спален на его этаже, так же как из нижних и верхних, доносилось сонное дыхание. По стенам бегали тараканы. Сосредоточившись, он распространил свои сверхчувственные способности, сделав это так же легко, как надевают одежду.

Уличный кот вспрыгнул на мусорный бак, учуяв промышлявших в нем крыс. Послышался звук проехавшего экипажа. Гогот пьянчуг. Визгливый голос торгующейся проститутки. В конюшнях неподалеку фыркали и притопывали копытами кони.

Ага, вот и шаги. Ближе.

Он втянул сеть своих чувств обратно, сосредоточившись на первом этаже доходного дома.

Вошел человек. Один. Тяжелый. Рослый, судя по длине шага. Европейские кожаные башмаки. Позади него волочится по земле мешок. Треск, шипение, словно ползет гремучая змея. Вот он тихонько нагибается и слышится звяканье – звенят монеты. Наверное, падают в мешок.

Легкий, словно ударили крошечные цимбалы, звон будит спящих на нижних этажах. Люди ежатся от страха, опасливо перешептываются. Никто не поднимается со своего топчана.

Шаги – кто-то идет по лестнице. Второй этаж. Приглушенный бой барабана, громче звучат цимбалы, настойчивее шипение. С каждого алтаря собираются монеты, и собирающий их все ближе. По спальням распространяется ужас, люди бормочут молитвы, судорожно перебирают четки. Канацзучи выбрасывает из сознания парализованных страхом невежд и сосредоточивается на тяжкой поступи, доносящейся с лестницы.

И вот демон появился на лестничной площадке. Он ужасен: драконья голова, оперенные лапы, птичьи когти, о бедро бьется подвешенный на поясе тамбурин. Большой джутовый мешок, подскакивая, волочется позади.

Когда демон дошел до третьего этажа, у его ног упала монетка. Он остановился, посмотрел вниз. Золотая. Демон потянулся за ней, и в этот момент бесшумно двинулась тень. Сознание демона успело отметить серебристую вспышку, неуловимое движение в его сторону, но это было последнее, что он увидел в земной жизни. Меч рассек шейные позвонки столь стремительно, что, когда глаза еще посылали в мозг информацию о том, что помещение вдруг начало вращаться, отсеченная голова уже катилась по ступенькам.

Канацзучи нанес удар под таким углом, чтобы кровь из обрубка шеи не обрызгала его одежду, и вложил «косца» в ножны настолько быстро, что успел подхватить тело и мягко опустить его на пол, прежде чем кровь хлынула потоком. Он легко вскочил на лестничную площадку и сорвал дешевую картонную маску дракона с головы заурядного головореза с тупым, плоским лицом.

Канацзучи снял с его пояса флейту и направился обратно к своей комнате.

Когда староста услышал, как демон остановился снаружи, он потянулся за ключом, потом за ножом и обнаружил, что ключа нет. Нож тоже исчез. И тут дверь распахнулась, послышался приглушенный свист злого ветра. Все остальные в комнате спрятались под одеялами.

Яркая бумажная голова дракона просунулась в открытую дверь, когтистый палец поманил старосту к себе.

«Что, черт возьми, делает Чарли? – подумал староста. – Мы так не договаривались».

Раздраженный, он высунулся в коридор. Ветер неожиданно прекратился, дверь закрылась за его спиной. Перед ним взметнулось облачко серного дыма, вспыхнул свет, и он увидел голову и тело своего сообщника: Чарли Ли лежал на промокшем от крови полу. А затем железная хватка сомкнулась на его горле и оторвала от пола. Он не мог выдохнуть, и воздух распирал его грудь, как оболочку воздушного шара.

– Боги недовольны тобой, – послышался в его ухе хрипловатый шепот.

Какой ужасный голос! Он тщетно брыкал ногами и боролся за воздух: дыхание было перекрыто намертво. Еще чуть-чуть, и его ждет неминуемая смерть...

– Меня послали покарать тебя смертью из тысячи мучений.

Небо да защитит его: это настоящий демон!

– Но может быть, для такого отродья, как ты, это было бы незаслуженной милостью. Может быть, мне лучше съесть тебя живьем, откусывая по маленькому кусочку. – Демон тряс его, как беспомощного котенка. – К счастью для тебя, я в хорошем настроении. Верни деньги, которые ты украл у этих людей, и, может быть, я позволю тебе жить.

Староста попытался кивнуть головой: все, что угодно! Тоненькая струйка дыхания проскользнула сквозь хватку дракона, поддерживая его на тонкой грани сознания.

– Скажи мне: ты воруешь эти деньги для себя?

Староста судорожно затряс головой: нет.

– Правда? Тогда кто же велел тебе воровать эти деньги?

Хватка ослабла достаточно, так что он сумел прохрипеть ответ:

– Маленький Пит.

– Маленький Пит? Что это еще за имя для цивилизованного человека?

– Настоящее имя... Фун Цзинтой. Босс Чайна-тауна.

– Какой тун он возглавляет?

– Суй йоптун.

– Где я могу найти Маленького Пита?

– В доме общины Лэон, – прохрипел староста.

– В Покое чистой совести?

Староста снова кивнул.

«Для китайского демона этот говорит на довольно хорошем английском», – подумал он как раз перед тем, как стальные пальцы сжали его шею, словно обруч: слепящая вспышка – и сознание покинуло его.

Когда он пришел в себя, толпа людей из всех комнат здания обступила обезглавленные останки известного всей округе негодяя Чарли Ли. Староста с трудом поднялся на ноги, разделяя их радость по поводу столь удачного завершения кошмара. В конце концов оказалось, что это был вовсе не демон! Подняв мешок получившего свое обманщика и грабителя, староста принялся раздавать монеты жильцам, радуясь удаче громче всех. И надо же, на него накатил порыв столь невиданного великодушия, что себе он не оставил ни единого медяка. Имея в виду причину подобной щедрости – как-никак демон оставил его в живых, – можно было надеяться, что обретенного бескорыстия хватит дня на два.

Пребывая в приподнятом настроении, староста не заметил, как тихий худощавый мужчина, который поселился в ночлежке днем раньше, поднялся с топчана и беззвучно направился в коридор.

Он собрался в путь.


Фун Цзинтой шумно высосал мякоть из перепончатой лапы маринованной утки. Утиные ножки – лакомство, о котором и мечтать не могли его родители, – служили для Маленького Пита хорошим способом каждодневно напоминать себе об удаче, выпавшей на его долю после двадцати лет изматывающего труда и отказа во всем. Хотя формально Маленький Пит занимал скромное положение, соответствующее его прозвищу и внешней умеренности, по истинной своей природе это был прожорливый хищник, которому стоило усилий сдерживать алчные порывы.

Он был единственным лидером туна, с которым Слепой Крис Бакли и продажный политический истеблишмент Сан-Франциско могли с легкостью иметь дело; остальные китайские заправилы много о себе воображали. Маленький Пит охотно смеялся над оскорблениями, которые белые мимоходом бросали ему в лицо, кланялся и заискивал, как и подобает представителю низшей расы.

Но Крис Бакли и его люди разглядели в Маленьком Пите человека, упорно стремящегося к той же цели, что и они: взять под абсолютный контроль и подчинить себе все китайское население города. Обитатели Танжэньбу смертельно боялись Пита и бандитов из его туна.

Остальные пять китайских преступных тунов тоже имели определенное влияние в Танжэньбу, но община Лэон контролировала рынок опиума во всем районе. Кроме того, Маленький Пит владел множеством полулегальных мастерских, и в них на него батрачили наркоманы, которые тут же тратили заработанные гроши на наркотики и на оплату ночлега в грязных притонах, принадлежавших тому же Питу.

По договору с политиками эти шесть банд получили исключительное право на поставку рабочей силы из Китая. Благодаря тесным связям Бакли с могущественными железнодорожными баронами Сан-Франциско – Хопкинсом, Хантингтоном, Крокером и Стэнфордом – Маленький Пит был главным поставщиком кули для строительства продвигающейся на запад железной дороги. На мандаринском диалекте слово «кули» означает «горькая сила».

Таким образом, за право обосноваться на «земле неограниченных возможностей» каждый рабочий проходил через ангар на причале и по гроб жизни становился рабом Маленького Пита или бандитов из других тунов. А после смерти тело бедолаги сжигали в одном из крематориев Пита и отправляли урну с пеплом (не важно чьим) обратно в Китай, семье, имея на этом также немалый доход.

Вот уж и вправду горькая сила.

Маленький Пит уважал традиции. Одна из них заключалась в том, чтобы ежедневно за обедом выслушивать просьбы своих подчиненных. Происходило это на балконе второго этажа его дома на Кирни-стрит. Управляющие его притонами и мастерскими лебезили перед боссом, а он, любуясь самим собой, выказывал им самое искреннее участие. Иногда, если просьба была совсем незатейливой или не требовала больших расходов, он демонстрировал свое редкостное и поэтому ставшее легендарным великодушие.

Однако сегодня, хотя с полудня прошло уже полчаса и он взялся за третью порцию утиных лапок, никто еще не обращался к нему со своими дурацкими проблемами.

– Эй, почему нет просителей? – крикнул он своему слуге Е Чину. – Если их оставили дожидаться внизу, кое-кто будет наказан!

Ответа не последовало. Маленький Пит бросил косточки в тарелку и потребовал еще еды. Никто не появился. Вот теперь он разозлился по-настоящему. Его кухонным мальчишкам было строго-настрого приказано стоять у выхода на балкон с дополнительными порциями и подавать блюдо с пылу с жару, немедленно, по первому требованию. За задержку или за холодную порцию полагался хлыст, и всей челяди довелось его отведать.

Маленький Пит позвонил в фарфоровый колокольчик, который держал рядом с тарелкой, и крикнул снова. Ничего.

Ну погоди, проклятый бездельник Е Чин, в первую очередь за это разгильдяйство достанется тебе!

Маленький Пит вытащил из-под столешницы толстое пузо, поднял с шелковых подушек на резном кресле эпохи Тан объемистый зад, прихватил хлыст и направился в гостиную, предаваясь приятным размышлениям о разнообразных способах наказания нерадивых слуг.

Серебристый купол крышки прикрывал блюдо, поджидавшее его на тележке изнутри, перед балконной дверью. Если его следующее блюдо остыло, небеса, помогите Е Чину. Он снял крышку с подноса...

Маленький Пит упал на колени. Его выворачивало наизнанку, рвало так отчаянно, что он ничего не соображал и не чувствовал.

На подносе лежали ступни.

Человеческие ступни.

Однако спустя мгновение присущий ему инстинкт самосохранения взял свое, и он торопливо пополз на четвереньках прочь, лихорадочно соображая, где его телохранители. Четверо дежурят на посту под лестницей круглые сутки: если кто-то проскользнул мимо них, то нападения можно ожидать откуда угодно, в любой момент. Ему придется защищаться. Было время, когда никто не решился бы противостоять ему с ножом в руках, но в серьезных схватках Пит не участвовал уже лет десять.

Вся надежда на пистолет в верхнем ящике стола. Маленький Пит вскочил, побежал к столу и вытащил оружие. Руки его тряслись, ноги подкашивались, ему пришлось вцепиться в край столешницы. Утерев слюну рукой, в которой он держал пистолет, Маленький Пит попытался возвысить голос и позвать охранников, но слова замерли в горле; сердце билось слишком сильно, язык казался распухшим и вялым.

«Медленно, теперь медленно вниз, Пит. Это хорошее место. Отсюда видна каждая дверь и окно. Крепко держи пистолет обеими руками. Подожди, пока они подойдут. Не трать пули зря...»

В тот же миг кто-то со страшной силой приложился к его затылку, припечатав лицо к столешнице так, что покрывавшее древесину толстое стекло лопнуло и осколки впились в физиономию. Маленький Пит почувствовал, как под его так и прижатой к столу физиономией растекается кровь, руку заломили, пистолет забрали, как погремушку у младенца.

– Ты понял, как легко я могу убить тебя? – прозвучал тихий угрожающий голос.

– Да, – прохрипел Маленький Пит.

– Твои охранники мертвы. Никто не придет тебе на помощь. Отвечай на мои вопросы, не трать время попусту, и ты будешь жить.

Незнакомец говорил на безупречном, без акцента, мандаринском. Этого человека он не знал. Маленький Пит попытался кивнуть в знак согласия, и разбитое стекло врезалось в лицо еще глубже.

– Ты продаешь рабочих на железные дороги, – сказал голос.

– Да.

– Для рытья туннелей. Китайцев. Умеющих обращаться со взрывчатыми веществами.

– Да, несколько...

– Их не может быть много.

– Они знают свое дело.

– Значит, ты тем более знаешь, кто они.

Куда он вообще клонит?

– Да. Если это взрывники, то, надо думать, по большей части бывшие шахтеры. Их привела сюда золотая лихорадка...

– Ты послал их в пустыню.

Мысли Маленького Пита беспорядочно скакали в голове. Китайцев-взрывников осталось мало, хорошие всегда пользуются спросом...

– Отвечай, или я убью тебя.

Они работали командами; его офисы занимались также продажей и переправкой динамита. Сразу не вспомнить, придется заглянуть в записи, а на это нужно время. Только вот даст ли ему этот человек прожить так долго, не убьет ли раньше?

Стоп. Что-то всплыло в памяти. Да, запись.

– Санта-Фе, железная дорога между Прескоттом и Фениксом. Одна бригада.

– Когда?

– Шесть месяцев тому назад.

– Куда именно ты их послал?

– Аризона. Строительство ветки к западу от Таксона. Ведет Стоктон, фирма Стоктона, Калифорния. Больше я ничего не помню; я не знаю их имен, но я мог бы выяснить их для тебя. Четыре человека...

Чья-то ладонь повернула голову Маленького Пита и приложила виском о край стола. Бандитский главарь рухнул на пол без чувств.

Канацзучи вышел на балкон и, воспользовавшись решеткой для вьющихся растений, поднялся на крышу. Никто не видел, как он вошел, никто не видел, как он ушел.

К тому времени, когда Маленький Пит очнулся и поднял страшный шум по поводу убийств в его городском доме (по Танжэньбу, как степной пожар, распространился слух, что убийца не только отсек ступни одному из телохранителей, но подал на блюде и заставил Пита их сожрать), Канацзучи уже покинул пределы Сан-Франциско.


В трюме воцарилась странная тишина. Одновременно с отключением света заглохли корабельные двигатели, и «Эльба» остановилась. Трюм казался мрачным и неприветливым, как чрево кита.

– Gott im Himmel![8]

Дойл шикнул на капитана. Они замерли, напряженно вслушиваясь. Кто-то направлялся по коридору к отсеку в сорока футах под ватерлинией, где пятеро мужчин стояли рядом с пустыми гробами.

Дойл взял лом у капитана Хоффнера, выхватил у Иннеса фонарь и закрыл задвижки, погрузив всех во тьму.

– Прижмитесь к стенке. Подальше от двери, – прошептал он. – Всем молчать, ни слова!

Они ждали и наблюдали. Футах в пятидесяти по коридору зажегся маленький огонек – кто-то чиркнул спичкой. Подпрыгивая в воздухе, огонек двигался в их направлении, погас, потом зажегся и продолжил движение другой. Дойл проследил путь шаркающих шагов и, когда приближающаяся фигура дошла до дверей трюма, двинулся навстречу и направил свет фонаря прямо в лицо человека, ослепив его. Тот вскрикнул, уронил спичку и прикрыл глаза.

– Что вы тут делаете, Пинкус? – спросил Дойл.

Айра Пинкус наклонился и стал тереть глаза, пытаясь избавиться от пляшущих пятен. В дезориентированном состоянии соврать с ходу было непросто.

– Я следил за вами.

– Вы выбрали весьма неподходящее время. Отойдите от двери, Пинкус, кто-нибудь может вас застрелить, – произнес Дойл, увлекая маленького человека за переборку и закрывая позади него люк.

– Я был на полпути вниз по трапу, когда погас свет...

– Потише!

– Ладно, – прошептал Пинкус. – О, Иннес, привет, рад видеть тебя снова.

– Привет.

– А тебя как зовут, приятель?

– Лайонел Штерн.

– Приятно познакомиться. Айра Пинкус. А это, должно быть, капитан Хоффнер; давно с нетерпением ждал возможности познакомиться с вами, сэр, у вас прекрасный корабль... Айра Пинкус, «Нью-Йорк геральд»...

– Почему этот человек шел за вами? – спросил Хоффнер Дойла.

– Я пишу серию статей о путешествиях на трансатлантическом пароходе, капитан, и я был бы очень рад возможности взять у вас интервью...

– Пинкус... – предостерегающе процедил Дойл.

– Да?

– Помолчите, или мне придется вас задушить.

– О! Ладно, молчу.

Наступившая тишина была прервана серией толчков, содроганий и прерывистых металлических стонов откуда-то со стороны кормы.

– Аварийный генератор, – пояснил механик.

– Пытаются его запустить, – сказал Дойл.

Хоффнер кивнул. Они прислушались.

– Но он не работает, – констатировал Иннес.

– Этот генератор был проверен перед тем, как мы вышли из Саутгемптона, и продемонстрировал полную исправность, – заявил капитан Хоффнер.

– Так же как и двигатели, я полагаю, – указал Дойл.

Хоффнер уставился на него.

– Уж не намекаете ли на...

– Саботаж? – присвистнул не без ехидства Пинкус.

Это слово повисло в воздухе. Пинкус перевел взгляд с Дойла на Хоффнера как человек, наблюдающий за игрой в настольный теннис.

– Каковы ваши стандартные действия в такой ситуации?

– Команда раздаст лампы и проводит всех пассажиров, находящихся на палубах, в их каюты.

– И сколько времени это займет?

– Минут двадцать... может быть, полчаса.

– И значит, все пассажиры должны вернуться в свои каюты?

– Да, пока не восстановится подача энергии.

– Капитан, а кто-нибудь еще знает, что мы находимся здесь? – поинтересовался Дойл.

– Мой первый помощник, – ответил Хоффнер. – Да и все, кто находится на мостике.

– Это из-за меня? – хмуро уточнил Лайонел Штерн.

Собираясь ответить, Дойл отметил краешком глаза жадное любопытство во взгляде Пинкуса.

– Мистер Пинкус, настоятельно прошу отойти в сторону и постоять там.

– Это еще почему?

– Потому что у нас состоится приватный разговор, – пояснил Дойл, освещая ему путь фонарем.

Пинкус, не возражая, пожал плечами и последовал за лучом в дальний угол, беспокойно косясь на пустые гробы.

– Вы хотите, чтобы я встал лицом к стене?

– Если будете так любезны.

– Э, нет проблем, – буркнул Пинкус, фамильярно махнул рукой и отвернулся.

Дойл жестом подозвал остальных; фонарь он прикрывал полой пиджака, и все пять лиц были едва различимы в тусклом свечении.

– Мистер Штерн, – произнес Дойл, – эти люди не остановятся перед тем, чтобы убить вас, если это позволит им получить книгу.

– А почему бы нам просто не отдать ее им? – спросил Хоффнер.

– Но у нас нет ни малейшего представления о том, где она находится...

– Она находится в моей каюте, – сказал Дойл.

Послышались изумленные восклицания.

– Джентльмены, пожалуйста, – попросил Дойл, посветив на Пинкуса, вертевшего головой у стены. – Будет время для объяснений, когда мы окажемся в другой компании, если только вы не предпочтете прочитать о себе на первой странице газеты.

– Полностью согласен, – кивнул Хоффнер.

– Поскольку им, очевидно, известно, что книги не было в багажном трюме, наши безбилетные пассажиры резонно предположили, что она все еще находится в вашей, мистер Штерн, каюте, откуда ее уже пытались забрать, убив мистера Зейлига. Уверен, что именно к вам в каюту они планируют заявиться снова, под покровом тьмы.

– Почему сейчас? Здесь? Посреди океана? – спросил Штерн.

– Да, вблизи берега их шансы сбежать незамеченными были бы выше. – Дойл уже собирался развить свою мысль, но его перебил младший брат:

– Они поняли, что нам стало известно об их присутствии на борту, и побоялись ждать дольше.

«Очень неплохо, Иннес!»

– Откуда они могли об этом узнать? – осведомился Хоффнер.

– Утечка на мостике, – ответил Дойл.

– Невозможно.

– Не через ваших людей, капитан. Через одного из злодеев.

– Но поблизости были лишь моряки в униформе.

– Боюсь, вам предстоит с сожалением обнаружить пропажу одного из ваших офицеров.

– Mein Gott, тогда мы обшарим корабль от труб до днища и найдем этих негодяев...

– Мы сделаем еще лучше, капитан, но нам нужно действовать не мешкая, в нашем распоряжении менее тридцати минут.

Дойл обратился к механику:

– Есть у вас на борту красный фосфор?

Тот повернулся к Хоффнеру, который перевел вопрос.

– Да, сэр.

– Хорошо. Принесите нам столько, сколько у вас есть, немедленно.

Плотный, приземистый механик, чувствовавший себя не в своей тарелке из-за слабого знания английского языка, получив конкретное задание, испытал откровенное облегчение, бодро отсалютовал и покинул трюм.

– Капитан, можете вы обеспечить нас каким-нибудь огнестрельным оружием?

– Конечно, его держат под замком на мостике...

– Так, чтобы не насторожить никого из ваших офицеров?

Хоффнер одернул мундир и с подлинно тевтонской гордостью заявил:

– Полагаю, с этим я справлюсь.

– Что мы будем делать, Артур? – поинтересовался Иннес.

– Расставим ловушку, – ответил Дойл.

– Правда? Здорово! Могу я принять участие? – спросил Айра Пинкус.

Дойл направил на него свет. Пинкус подкрался к ним футов на пять и находился в такой близости уже бог весть как долго.

Вообще-то можете, – кивнул Дойл.


По прошествии двадцати минут в каюте Штерна царила тишина; сквозь иллюминатор струился бархатистый лунный свет. Первым, что ее нарушило, стал едва слышный звук проникшей в замочную скважину отмычки. Несколько легких поворотов в разные стороны, щелчок – и замок открылся. Ручка повернулась, дверь медленно, дюйм за дюймом, начала отворяться, пока длина дверной цепочки не положила этому конец. Просунувшиеся в щель кусачки сдавили цепочку и перекусили последнее звено, причем рука в перчатке подхватила конец цепочки, не дав ей звякнуть о металлическую дверь каюты.

Дверь распахнулась достаточно широко, чтобы пропустить первую фигуру, с головы до пят одетую в черное, с натянутой на лицо маской. Незваный гость оглядел помещение, присмотрелся к лежавшей на койке неподвижной фигуре и придержал дверь, впустив второго визитера, одетого точно так же. Тот уверенно заскользил к койке: в льющемся через иллюминатор лунном свете зажатое в его руке тонкое стальное лезвие отливало серебристым блеском.

«Пора», – решил Дойл.

Когда человек в черном взялся за одеяло, из коридора снаружи послышался жуткий звук – жалобный, болезненный стон, высокий и громкий.

«Полегче, не перестарайся!»

Люди в черном обернулись к двери, куда просунулась голова их сообщника в такой же одежде и маске. Они выскользнули наружу, в коридор, где увидели нечто странное.

В дальнем конце темного коридора появилось светящееся привидение – офицер в цепях, рваном мундире, с темными провалами глазниц на серо-зеленом лице. Жуткий призрак издал стон, потряс цепями, угрожающе воздел руки и шагнул в направлении троицы в черном – чем отвлек их внимание.

В тот же миг Дойл сбросил одеяло, сел на койке и направил на них оружие.

– Не двигаться!

При звуке его голоса дверь каюты напротив открылась, и на пороге появился Иннес с пистолетом в руке.

Один из людей в черном мгновенно бросился молодому человеку под ноги и сбил его на пол. Падая, он нажал на спуск, пуля ударила в металлический потолок и рикошетом угодила в покрытый ковром пол. К тому времени, когда выстрелил Дойл, остальные двое ночных гостей с невероятной скоростью разбегались по коридору в противоположных направлениях. Этот выстрел тоже не достиг цели, пуля отскочила от переборки.

Дойл устремился к двери. Один из бежавших убийц налетел прямо на призрака, светящаяся фигура кувыркнулась и исчезла за углом. Второй беглец мчался прямиком туда, где поджидали в засаде капитан, Штерн и механик.

Третьего нападавшего лежавший на полу Иннес успел схватить за лодыжку. Преступник обернулся и свободной ногой ударил его по левому запястью. Вскрикнув, Иннес разжал пальцы, но в этот миг подскочивший Дойл с размаху приложился к затылку противника прикладом. Его припечатало лицом к перегородке, однако он не только не рухнул, но, развернувшись кругом, нанес Дойлу такой удар ногой в корпус, что тот, влетев в дверь и пролетев через всю каюту, врезался в жесткую раму койки.

Однако когда человек в черном наносил этот удар, Иннес подсек ему опорную ногу, и он, потеряв равновесие, с глухим стуком ударился о дверь. Дойл-младший поднялся на колени и с размаху влепил кулаком ему в голову. Дойл-старший тем временем снова выскочил в коридор и, тяжело дыша, приставил дуло к груди поверженного противника.

– Двинешься – стреляю!

У человека в черном хватило ума не двигаться, и запыхавшийся Дойл не мог не порадоваться тому, что Иннес оказался под рукой и не подвел. Кулак у него крепкий, да и присутствия духа ему не занимать: похоже, выучка у фузилеров что надо.

– Мы поймали его? – спросил опасливо стоявший поодаль, футах в десяти, «призрак».

Дальнейшее произошло мгновенно, братья не успели отреагировать: задержанный ими человек внезапно выхватил из кармана небольшой пистолет, приставил его прямо к собственному виску и выстрелил.

– О боже мой, он мертв? – простонало «привидение».

– Конечно он мертв, Айра, – с крайним раздражением ответил Иннес. – Он выстрелил себе в голову.

– Но зачем, бога ради, ему было совершать столь безумный поступок? – удивленно пробормотал журналист, опершись о стену и растерянно пытаясь оттереть фосфор со своих перчаток.

– Вы же репортер, – ответил Дойл с не меньшим раздражением. – Почему бы вам не спросить его? Оставайся здесь, Иннес. Я вернусь.

Дойл быстро двинулся по коридору налево.

– Иисус, Пресвятая Дева, я страшно перепугался и не стыжусь в этом признаться. Кажется, я сам себя испугал, – сказал Пинкус, обмахиваясь своей светящейся шляпой. – Скажи, как я? Со мной все в порядке?

– Ну, если с карьерой журналиста не получится, всегда можешь наняться в какой-нибудь старый дом привидением.

– Спасибо, звучит заманчиво.

– Помоги мне. Нам нужно оттащить его отсюда, пока о происходящем не узнали пассажиры.

– Конечно, дружище, как скажешь.

Пинкус наклонился, и Иннес пригляделся к нему повнимательнее: блестящие ручейки пота, сбегавшие по его лицу, создавали впечатление, будто оно тает.

– Пожалуй, от греха подальше не помешало бы и тебе скрыться.

Дойл нашел Лайонела Штерна и механика в конце коридора, в темноте у люка; они склонились над капитаном Хоффнером, который сжимал раненую руку.

– Мы слышали выстрелы, – сказал Хоффнер. – Mein Gott, он налетел на нас так быстро, что я не успел...

– Как тень, – встрял механик.

– Он бежал прямо на нас, – подхватил Штерн. – Все произошло настолько быстро, что я просто не успел заметить, в каком направлении он скрылся.

– Ничего страшного, – сказал Дойл, наклонившись, чтобы внимательно рассмотреть палубу. – Он сам нам покажет. – И указал на ковровую дорожку, которую после Пинкуса также покрыл тонким слоем фосфора.

Дойл велел Штерну оставаться с Хоффнером, а сам вместе с низкорослым механиком, вооруженным здоровенным разводным ключом, последовал по слабо светящимся фосфорным следам на палубу.

Луна спряталась позади наплывавшей гряды облаков, но благодаря темноте свечение следов было даже заметнее. Корабль, не имевший возможности разрезать волны, оказался отданным на волю качки, его палубу обдавало холодными солеными брызгами, натянутые лини гудели, как струны арфы, на свистящем ветру. Наверное, «Эльба» ощущала себя не столько роскошным лайнером, сколько паровой версией обреченного «Летучего голландца».

– Этот человек... – прошептал механик, остановившись перед тем, как опасливо завернуть за угол. – Он как der Teufel.

– Дьявол, – повторил Дойл по-английски. – Да. Но все-таки он всего лишь человек.

Когда Артур наклонился, чтобы рассмотреть еще один след, он услышал слабый, равномерный металлический стук, а потом заметил, что это стучит о поручень разводной ключ, зажатый в дрожащей руке механика.

– Как вас зовут?

– Дитер. Дитер Бох, сэр.

– Вы хороший человек, Дитер.

– Спасибо, сэр.

Светящиеся следы вывели их по лестнице на заднюю палубу, и в студенистом сумраке Дойлу показалось, что он разглядел фигуру крупного человека, стоявшего в дальнем конце палубы, у самого кормового ограждения. Дойл потянулся за пистолетом, но очередная волна сильно качнула судно. Он зашатался, пытаясь сохранить равновесие, а когда справился с качкой, у поручня уже никого не было. Механик, как оказалось, вообще никого не видел. Они двинулись дальше. Большие пробелы между следами беглеца указывали на то, что человек в черном мчался со всех ног. Отпечатки вели прямо к краю верхней палубы и там резко обрывались.

– Он выпрыгнул за борт?

– Похоже на то, – сказал Дойл.

– Прямо в воду? – спросил Бох, беспокойно глядя на возвышавшиеся гребни волн. Как многие моряки, он жил в постоянном страхе перед океаном. – Но зачем было этому человеку так делать?

«Действительно, зачем? Почему двое покончили с собой, вместо того чтобы сдаться в плен? И все это из-за книги?»


Они спрятали книгу в надежный корабельный сейф и приставили к нему круглосуточную охрану. Подвязав раненую руку, Хоффнер вернулся на мостик, собрал своих офицеров и велел провести покаютный обыск. Как и предсказывал Дойл, одного из помощников капитана нигде не смогли найти, хотя многие утверждали, что видели его – молодого привлекательного блондина – на палубе после того, как начался шторм.

Механики набились в машинное отделение, им наконец удалось завести аварийный генератор. Свет загорелся, и, как только двигатель заработал на четверть мощности, капитан направил «Эльбу» прямо в пасть шторма.

В то время как команда прилагала усилия к тому, чтобы починить главный генератор, пассажирам было предписано оставаться в своих каютах и запереться изнутри; в качестве объяснения этим мерам безопасности были предложены шторм и падение мощности генератора. Об убийцах, которые, как предполагалось, еще находятся на борту, разумеется, не было сказано ни слова. Охранники, выставленные в коридорах, контролировали любые возможные передвижения, а Дойл, Иннес, Штерн и Пинкус (Дойл предпочитал терпеть общество журналиста, чем упустить его из виду) собрались в каюте Штерна вокруг керосиновой лампы и тела покончившего с собой убийцы в черном одеянии.

Когда с него сняли маску, оказалось, что это был мужчина около тридцати лет, с подстриженными прямыми черными волосами и смуглым широколобым лицом – как предположил Дойл, яванец или филиппинец. На сгибе левой руки имелась небольшая, но отчетливая татуировка: кружок, разорванный тремя зигзагами молнии. Этот рисунок в точности соответствовал изображению, нацарапанному на стене над телом Зейлига. Тщательно изучив кожу мертвеца, Дойл, однако, понял, что это вовсе не татуировка, а след ожога – клеймо вроде того, какие ставят на скот.

Одежда человека была изготовлена из простого черного хлопка. При нем оказалось шесть единиц рассованного по рукавам и штанинам оружия – ножи, двуствольный крупнокалиберный пистолет, из которого он застрелился, а также тонкая проволока, обмотанная вокруг его пояса, – смертельная гаррота. Шрамы рассекали его расплющенные костяшки пальцев, на теле имелись следы ножевых ран. Бывалый воин, умение которого вести рукопашный бой испытали на себе Иннес и Дойл. Вывод был прост – это холодная, расчетливая машина для убийства, и нет никаких оснований полагать, будто его оставшиеся в живых сообщники менее опасны.

Дойл накрыл труп простыней. Из-за шторма всем четверым приходилось постоянно хвататься за переборки или койки.

– Вы так ничего и не объяснили, мистер Дойл, – сказал Штерн. – Как книга Зогар оказалась в вашей каюте?

– Вместе с таблетками, зашитыми в подкладку пиджака мистера Зейлига, я нашел этот ключ. – Дойл продемонстрировал всем названный предмет. – Очевидно, это не ключ от вашей каюты или какой-то другой каюты, хотя на нем есть штамп «Эльбы». – Он указал на крохотную эмблему корабля.

– От чего же он? – нетерпеливо спросил Пинкус.

– Я вставлял его в каждый замок, который мог найти подходящим в этой каюте. Позади гимнастического зала находится редко используемое складское помещение – его ни за что не заметить, если только не искать специально: у входа туда каждое утро громоздятся шезлонги и подушки для сидений. Ключ открывает эту дверь. Внутри небольшого помещения я обнаружил сдвигающуюся деревянную панель, а за ней, в нише, несгораемый шкаф. Вчера вечером мистер Зейлиг вытащил книгу из ее первоначального тайника – матраса, кстати, неудивительно, что он так неохотно покидал каюту, – и положил ее в этот шкаф. Это было сделано после того, как – этот разговор я случайно услышал – капитан отказался поместить книгу в корабельный сейф.

– Я понятия не имел... – начал Штерн.

– Конечно. Должно быть, он перепрятал ее, когда вы пытались договориться со мной перед сеансом, вчера вечером, примерно за час до убийства.

– А как же злодеи смогли убить его, не прикоснувшись к нему? – спросил Иннес.

Дойл достал из кармана два маленьких бумажных пакета и, открыв их, показал остальным.

– Когда вчера вечером мы обнаружили тело мистера Зейлига, я нашел маленький комок глины внутри каюты, у двери. А сегодня вечером такой же комочек глины был мною обнаружен в одном из гробов.

– И какое отношение имеет этот маленький комочек к цене на пиво? – спросил Пинкус с бесцеремоностью бывалого журналиста.

– Мистер Зейлиг был более религиозным человеком, чем вы, я правильно понял, мистер Штерн? – спросил Дойл.

– Да.

– Значит, я не ошибусь, предположив, что как верующий иудей он хорошо разбирался во многих аспектах иудейской истории и мифологии?

– Совершенно верно.

– Справедливо ли будет с моей стороны также сказать, что мистер Зейлиг относился к изучаемому предмету не с чисто академическим интересом, но принимал эти знания очень близко к сердцу?

– Определенно – но к чему вы клоните?

Дойл понизил голос и подался вперед над фонарем, отчего свет снизу очерчивал его лицо самым зловещим образом.

– Мистер Штерн, вы знакомы с легендой о големе?

– Големе? Да, конечно, я имею в виду – поверхностно; отец много раз рассказывал мне эту историю, но в детстве.

– Голем? А что это такое? – заинтересовался журналист, от которого, хоть его целый час отчищали жесткой щеткой, продолжало исходить зеленоватое свечение.

– Слово «голем» происходит от древнееврейского слова, обозначающего зародыш или утробный плод. Говорят, именно так назвал Яхве Адама, когда в Эдеме вылепил его из праха земного.

– Яхве? – уточнил Пинкус. – Вы имеете в виду... что это за малый, Яхве?

– Яхве – ветхозаветное имя Бога. – Штерн еле сдержал удивление, вызванное безмерным невежеством репортера.

– Но история голема, которая имеет большее отношение к данному разговору, – сказал Дойл, повернувшись к Штерну, – начинается в еврейском гетто Праги в конце шестнадцатого века. В то время евреи Праги, как и всей Европы, стали жертвами кровавых погромов, причем в Праге они оказались особенно жестокими. В описываемые дни одним из старейшин тамошней синагоги был ученый раввин Лев бен Бецалель. Доброжелательный, незлобивый, почти святой ребе Лев отчаянно искал способ защитить евреев в гетто от безжалостного преследования. Годами он рылся в старом книгохранилище синагоги и однажды в дальнем закутке глубокого подвала нашел древнюю книгу великой мистической силы...

– Случайно, не Зогар? – спросил Иннес.

– Название этой книги не уточняется, но Зогар наверняка имелась в какой-нибудь из синагог Праги, и ребе Лев, как человек ученый, не мог о ней не знать. В любом случае, читая эту книгу, ребе, по-видимому, наткнулся на отрывок, содержавший тайную формулу. Она была зашифрована, но огромные знания позволили ему разгадать загадку.

– Кстати, – добавил Штерн – принято считать, что вся Зогар составлена именно таким образом – в каждой, даже обычной с виду, фразе зашифрован некий сокровенный, магический смысл.

– Так, похоже, мы сейчас говорим о чем-то вроде превращения свинца в благородные металлы, – весьма заинтересованно уточнил Пинкус.

– Из этого отрывка ребе Леву открылось нечто куда более важное: формула зарождения живого из неживого, которую Яхве использовал при сотворении Адама, первого человека.

– Вы шутите, – буркнул Пинкус.

– Это легенда, – подчеркнул Дойл.

– А как, по-вашему, он это все-таки сделал? – осведомился репортер.

– Используя чистую воду и глину из ямы, вырытой в освященной земле, он изготовил конечности, голову и тело гигантской куклы, приблизительно напоминавшей человека. Потом, в строгом соответствии с ритуалом, соединил эти части и написал древнееврейское священное слово на клочке бумаги, который вложил под язык изваяния...

– А что это за слово? – поинтересовался Иннес.

– Об этом тебе надо было бы спросить отца Лайонела. И что, этот голем взял да ожил? – обеспокоенно уточнил Пинкус.

– Потом, насколько известно, голем, как он назвал его, сел и начал двигаться. Когда он обратился к нему, голем стал делать именно то, что ему было велено, и ребе Лев понял: он создал послушного, безотказного слугу, неказистого, но сильного. Восемь футов ростом, могучие руки и ноги, маленькие камушки вместо глаз, грубо очерченный рот. Сначала голем исполнял черную работу по дому, но потом, уверившись в его послушании, ребе стал по ночам посылать голема на улицы охранять гетто и отпугивать всех, кто пожелал бы вредить евреям. Каждый вечер он вкладывал в рот голема бумагу, придававшую ему жизнь, а когда на рассвете тот возвращался домой, ребе вынимал бумагу, и глиняный истукан замирал в его сарае. При этом чудище из гетто нагнало на всех недоброжелателей такого страха, что нападения на евреев прекратились полностью.

– Неплохая легенда, – сказал Пинкус, ухватившись за койку, когда судно встряхнуло на очередной волне. – Похожа на историю того малого, которого звали Франкенштейн.

– Высказывалось предположение, что Мэри Шелли большую часть своего знаменитого романа почерпнула из легенды о големе, – заметил Дойл.

– Ну-ну, – буркнул Пинкус, не имея ни малейшего представления о том, кто такая Мэри Шелли.

– Но суть в следующем, – продолжил Дойл. – Однажды утром в субботу, когда евреи исполняют свои религиозные обряды и не должны заниматься никаким физическим трудом до заката, ребе Лев забыл вынуть клочок бумаги изо рта голема.

– Ого! – протянул Пинкус. – Нутром чую, тут пахнет жареным.

– И чутье вас не обманывает, мистер Пинкус. Когда ребе Лев утратил контроль над големом, монстр впал в ужасное неистовство. Он крушил дома и лавки, погубив между делом множество невинных людей, по большей части евреев, рвал, метал и топтал, уничтожая в слепой ярости все вокруг, и, наверное, уничтожил бы все гетто, не сумей ребе Лев подобраться к нему и выхватить у него изо рта бумажку. Миф о големе всегда представлялся мне идеальной метафорой апокалипсической силы, неподконтрольной человеческой ярости, так же как и чудесной притчей о жизнеутверждающем сострадании, свойственном иудейской традиции.

Иннес с Пинкусом искоса переглянулись, как заинтригованные школьники, которые, очевидно, ничего не поняли.

– Черт возьми! – только и сказал Пинкус.

– И что же случилось с големом? – спросил Иннес.

– Тело голема Лев и его друзья унесли в подвал пражской синагоги, где, предположительно, оно лежит, дожидаясь, когда к нему вернется жизнь.

Стараясь сохранить равновесие, когда корабль тряхануло особенно сильно, Дойл извлек из кармана еще один лист бумаги.

– Джентльмены, у меня есть корабельная копия декларации агента на эти пять гробов в трюме. Не хотите ли угадать пункт их отправки?

– Ну не Прага же! – воскликнул Иннес.

– Именно так.

– Пожалуйста, мистер Дойл... Не станете же вы всерьез утверждать, что в одном из этих гробов находился голем из Праги, – пролепетал Штерн.

– Или что шестифутовый глиняный монстр рыскает где-то на борту этого корабля, – добавил Иннес.

– Я хочу сказать следующее: если вам нужно получить нечто у человека на борту судна, находящегося посреди океана, и вы не хотите привлекать к себе лишнего внимания...

– То шестифутовое чудище подходит для этого как нельзя лучше, – язвительно встрял Пинкус.

– ...и вам известно, что человек, у которого вы хотите украсть этот предмет, имеет сердечное заболевание и хорошо знает легенду о глиняном монстре, возможно связанную с этим предметом, и что вам нужно убить этого человека и заполучить сей предмет, но обстоятельства требуют, чтобы его смерть не показалась очевидным убийством...

– Вы напугаете его до смерти, – сказал Иннес, в уме которого головоломка наконец сложилась.

– Переправите тайком на борт четырех человек и один гроб с куклой из глины. Укажете в качестве пункта отправления гробов Прагу, что на впечатлительного и мистически настроенного человека непременно произведет сильное впечатление. Вспомните: пассажир, который слышал крик «привидения», видел также большую серую фигуру, которая бродила по трюму, а каюты второго класса находятся всего в двух лестничных пролетах. Когда прошлой ночью в дверь каюты мистера Зейлига постучались и он открыл ее, насколько позволяла цепочка... Полагаю, одного вида «голема», которого незаметно поддерживали сзади двое преступников, хватило, чтобы вызвать этот роковой приступ.

– Вот оно что! – воскликнул Пинкус.

– Если все было так, что же помешало им зайти и похитить книгу? – спросил Штерн. – Тут даже цепочка порвана не была.

– Их спугнуло наше неожиданное появление, – пояснил Дойл. – Они решили не рисковать, а подождать следующей возможности. Чего было опасаться: смерть мистера Зейлига выглядела естественной, и никто не должен был поднимать тревоги. Другое дело, что убийцы недооценили свою жертву: у умирающего мистера Зейлига хватило отваги собраться с духом. Сорвав рукой с чудовища часть глиняной корки – глину потом обнаружили у него под ногтями, – он изобразил на стене рисунок клейма, замеченного на руке одного из нападавших.

– Вот оно что! – вновь повторил Пинкус излюбленную фразу, к которой, похоже, прибегал всякий раз, когда ему нечего было сказать.

– Мне кажется, все это вполне логично, за исключением одного: откуда им было известно о больном сердце Руперта? – спросил Штерн. – Этого не знал даже я.

– Мистер Зейлиг жил в Лондоне, по всей видимости, они получили эту информацию от его доктора, – ответил Дойл. – Он ведь говорил вам, что, когда вы находились там, за ним следили; добраться до медицинских документов не такая уж проблема.

Не согласиться с этим Штерн не мог.

– И все же, как можно пойти на такие хлопоты, издержки и преступления только затем, чтобы заполучить старую книгу? – Иннес слегка обиделся на брата за то, что тот не поделился с ним своими заключениями раньше и наедине.

– Как сказал нам мистер Штерн, книга бесценна, и тот, кто нанял этих людей, очевидно, был готов на все.

– Я всегда думал, что она представляет собой не более чем сборник мистической чепухи, – признался Штерн. – Но что, если в книге Зогар и правда содержится некая тайная формула, касающаяся созидания жизни?.. Или ее смысла?

– Тогда слово «бесценная» далеко не выражает ее подлинной стоимости, – хмыкнул Дойл.

Да, и кроме того, – подал голос Пинкус, до сего момента пытавшийся составить целостное представление о случившемся, – если они так и не похитили книгу, как же им удалось заставить монстра ходить?


Дойл оставил Иннеса и Пинкуса проследить за переносом тела убийцы, передал Штерна на попечение офицеров на мостике и при слабом свете масляной лампы побрел обратно к своей каюте. Крепко держась за леер, чтобы совладать с палубной качкой, он размышлял о том, что для большинства шторм посреди Атлантики сам по себе уже достаточное испытание, хотя ему довелось пережить немало более опасных ночей в открытом море на борту куда меньших судов. Гораздо больше, чем шторм, его тревожили некоторые сомнения, которыми он ни с кем не поделился. Детали, которых никто, кроме него, не заметил.

Если в одном из этих гробов находилась большая глиняная фигура, в остальных четырех было достаточно места, чтобы на борт могли тайно проникнуть четыре человека... Один из них покончил с собой, второй прыгнул за борт, третий человек из этой шайки сбежал. Четвертый, вероятно, убил того молоденького помощника на мостике, а потом занял его место. Значит, на борту «Эльбы» все еще находятся двое необезвреженных преступников. И их предводитель – человек, который назвался отцом Девином.

Пять человек. Четыре гроба.

Вопрос: как этот отец Девин прошел на борт корабля? Он не зарегистрирован в списке пассажиров, и корабельный персонал не смог обнаружить его следов. Дойл видел его вблизи дважды – в тот первый день на палубе и на спиритическом сеансе; по возрасту и телосложению он не походил ни на одного из людей в черном. Тому несчастному помощнику капитана было всего двадцать три года, и Девин никак не смог бы сойти за него на мостике. К тому же Дойл встретил этого человека, когда с отплытия не прошло и часа: за это время он не успел бы выбраться из гроба в трюме. Да и стук под палубой не был слышен до того вечера.

«Думай, Артур: священнослужитель, в суматохе посадки, перед отплытием корабля с множеством пассажиров, вряд ли привлек бы к себе внимание: предположим, что он поднялся по трапу с группой людей, например, в качестве провожающего, а потом просто спрятался где-нибудь, пока корабль не отплыл из гавани. Да, это весьма правдоподобно».

Оставался также вопрос о клейме на руке мертвеца. Дойл был почти уверен, что в нем есть какой-то скрытый смысл, но, как он ни старался, не мог разгадать...

«Используй интуицию, – посоветовал он себе. – Старания тут не помогут; возможно, ответ всплывет на поверхность, когда я буду меньше всего его ожидать».

Корабль то подбрасывало вверх, то кидало вниз. Дойл стоял у двери своей каюты, пытаясь отпереть дверь. Наконец это у него получилось. Внутри было темно, и чувствовалось чье-то присутствие.

Дойл медленно вытащил пистолет.

Свет от фонаря проник в каюту: нож пронзил пол рядом с постелью, пригвоздив записку, написанную красными печатными буквами: «В СЛЕДУЮЩИЙ РАЗ МЫ УБЬЕМ ТЕБЯ».

– Закройте дверь, – произнес чей-то голос.

В углу каюты неподвижно стоял отец Девин. Корабль накренился на правый борт, и переборки застонали от напряжения. Дойл закрыл дверь, взвел курок пистолета и поднял фонарь выше.

У подножия койки лежало гротескно изогнутое тело, фигура в черном, все еще в маске. Один из убийц. Задушенный собственной гарротой. Убиты три человека; в живых остался только один из них.

– Что вам нужно? – спросил Дойл.

Отец Девин сделал шаг вперед, не закрываясь от света, и Дойл впервые, с тех пор как они поднялись на борт, отчетливо рассмотрел священниково лицо; увидел зазубренный, цвета слоновой кости шрам вдоль линии челюсти, а еще разглядел в его глазах свет, подобного которому не видел ни у кого другого. У Дойла перехватило дыхание.

Священник слегка улыбнулся, глядя на тело на полу.

– Этот тип дожидался тебя, – сказал он уже без намека на ирландский акцент. – Он умер раньше, чем я успел узнать что-нибудь полезное.

Невозможно.

Господи... Боже мой, невозможно, но... Это он! Джек Спаркс.

КНИГА ВТОРАЯ
НЬЮ-ЙОРК

ГЛАВА 5

23 сентября 1804 года

Описывая события последних часов, следует соблюдать последовательность. Итак, ко мне обратились с просьбой о помощи. Я неоднократно служил интересам британской короны и всегда готов оказать необходимую помощь тем способом, какого потребуют обстоятельства. Но в данном случае я готов признать, что если бы сама королева появилась в моей каюте, чтобы обратиться с подобной просьбой, я и то не проявил бы большей готовности.

Факты таковы: похищена книга. Книга огромной значимости для церкви Англии и, следовательно, для трона. Вульгата[9] – старинный манускрипт, принадлежавший англиканской церкви. Исчезла из библиотеки Бодлея в Оксфорде шесть недель тому назад. От публичного заявления воздержались; Вульгата хранилась в фондах, а не в экспозиции, и обнаружить ее пропажу могут только ученые-исследователи. Остается надеяться, что рукопись можно вернуть до того, как подобное заявление станет необходимым; однако с требованием выкупа пока никто не обращался.

Чем больше проходит времени, тем менее вероятным кажется, что похищение было затеяно ради выкупа. Тайное расследование, порученное моему другу, началось сразу после совершения преступления, и оно привело его на тот же самый корабль, направляющийся в Америку.

То, что трудности, которые мы испытываем чуть ли не с того момента, как взошли на борт «Эльбы», напрямую связаны с данным инцидентом, не вызывает сомнений, хотя внимания заслуживают и события последних нескольких дней: попытка похищения книги Зогар и убийство мистера Руперта Зейлига. Три человека, ответственные за эти преступления, мертвы, четвертый либо бросился за борт, как поступил один из его сообщников, или все еще прячется где-то на судне; сейчас проводится тщательный обыск. Диверсия, которую осуществили эти люди в отношении двигателей корабля, раскрыта: они подложили взрывчатку в главный генератор, но благодаря стараниям механика с его командой последствия этой аварии уже устранены. Мы прибудем в Нью-Йорк завтра, с задержкой по отношению к расписанию всего на несколько часов, причем она связана не только с усилиями злодеев, но и со штормовой погодой.

Человек, которого я ошибочно принял за их предводителя и который выдавал себя за католического священника (его разоблачили мелкие несоответствия: сапоги, бусинки четок, свисающие не из того кармана, кольцо с масонским символом), действительно не клирик, но и не преступник. На самом деле это человек, которого я хорошо знал прежде и который является или, по крайней мере, являлся безупречным агентом британской короны.

Мы переговорили лишь кратко, и это было связано с напряженностью сложившейся ситуации. Его неожиданное появление сорвало попытку убить меня, обратив против убийцы его собственное оружие. У нас не было возможности обсудить события десяти лет, прошедших с нашей последней встречи, и он явно не хотел рассказывать обо всем второпях, но мы договорились, что на берегу по прибытии обязательно найдем время для долгой беседы. До того времени я не рассказывал о нем никому, даже Иннесу.

Остальные наши пассажиры остались относительно возникших на «Эльбе» трудностей в полном неведении. Отчасти это произошло благодаря шторму, который в самое напряженное время загнал их в каюты, но во многом и благодаря тому, что нам удалось-таки обезопасить себя от болтовни американского охотника за новостями. Правда, для этого пришлось посадить его до конца рейса под домашний арест, да и в настоящее время мой друг находится у него в каюте. Убеждает журналиста хранить молчание и после нашего прибытия в Нью-Йорк. Задача, учитывая склонность Пинкуса трепать языком, непростая.

Печально об этом говорить, но мой друг заметно изменился с тех пор, как я видел его в последний раз. По правде говоря, его было бы трудно узнать, даже не прибегни он к эффективной маскировке. Не знаю, с чем это связано и какие мрачные бездны человеческого духа ему открылись, боюсь, что это воздействие было отнюдь не благотворным. Хотелось бы, однако, надеяться, что точность моих наблюдений, та умственная привычка, формированию которой он весьма способствовал, на сей раз меня подводит.


Плотные, неровные очертания проступили сквозь утреннюю дымку на горизонте, и братья Дойл получили возможность бросить первый беглый взгляд на Нью-Йорк. Казалось, что остров, на котором расположен город, слишком мал для него и вот-вот расползется под тяжестью строений.

«Какая невероятная энергия! – подумал Дойл. – Какая огромная концентрация амбиций. И какое гордое свидетельство могучего творческого потенциала и жизненной силы человека».

Он даже смахнул с глаза непрошеную слезу, явившуюся при мысли о том, какой силы воля и воображение могли породить такой город.

А вот Иннес, понятия не имевший о глубине чувств, одолевавших брата, и боявшийся показаться восторженным юнцом, старательно делал вид, будто безразличен к эпическим размерам статуи Свободы, хотя втайне его сердце забилось быстрее. Образ ее рождал иррациональное представление о нации величественных, чувственных женщин, облаченных в свободные, полупрозрачные одеяния.

Когда Пинкус наконец появился на палубе в компании отца Девина, Иннесу показалось, что у него подавленный вид: щенячья бодрость журналиста сменилась вялым унынием.

– Что за проблема со стариной Пинкусом? – поинтересовался Иннес.

– Я не знаю, – сказал Дойл. – Может быть, он обнаружил, что исповедь не всегда облегчает душу.

Величавый разворот к Гудзону привел «Эльбу» в компанию буксиров, аккуратно сопроводивших ее на стоянку у причалов Уэст-Сайда. Капитан Хоффнер пригласил Дойла на мостик и, отведя в сторону, выразил ему официальную благодарность, с сожалением сообщив, что поиски четвертого преступника успехом не увенчались. Пять гробов конфисковали, у таможни выставили дополнительную охрану, чтобы помешать этому человеку, если он все еще находился на борту, сойти на берег под видом пассажира или члена команды. Дойл снова вежливо отклонил расспросы капитана об отце Девине, сказав только, что нечаянно допустил ошибку и его подозрения в отношении этого человека оказались совершенно необоснованными.

На этом они обменялись уважительными рукопожатиями и расстались.

Когда Дойл с Иннесом прошли таможню и ступили на территорию Америки, находившийся в фойе духовой оркестр грянул «Он чертовски славный парень». Зал прибытия был празднично разукрашен красными, белыми и голубыми флагами, а многочисленные встречающие держали в руках плакаты и транспаранты с приветствиями знаменитому писателю. У некоторых имелись портреты. Судя по всему, большая часть читателей не различала автора и его героя: многие, похоже, полагали, что встречают самого Шерлока Холмса.

«Господи, да они чествуют мое имя, как будто я футбольная команда!»

То, что некоторые американцы отличаются непомерной фамильярностью, Дойла особо не волновало, но столкновение с толпой таких фамильярных личностей было сродни человеческому жертвоприношению.

Перед ограждением, выставленным полицией, чтобы ограничивать натиск толпы, выстроилось созвездие разнокалиберных знаменитостей Манхэттена. Присутствовали светила газетного и издательского дела, театральные кумиры, преуспевающие галантерейщики, лысеющие рестораторы и эскадрон городских чиновников вперемешку с выводком приятных лицом певичек. Иннес с удовольствием отметил, что в этой части своих рассказов Пинкус, похоже, не погрешил против истины.

Гигантский мужчина в сапогах для верховой езды, ковбойских штанах, канареечно-желтой визитке и бобровой шапке на косматой голове выскочил из толпы и заключил Дойла в удушающую медвежью хватку, прежде чем тот успел защититься.

– Благослови, Господь! Благослови, Господь! – ревел великан зычным голосом с виргинским акцентом.

«Должно быть, я знаю этого человека, – запаниковал Дойл. – Судя по тому, как он на меня набросился, мы должны быть как минимум кузенами».

Незнакомец отступил на шаг и заорал:

– Я счастлив, сэр! Возможность видеть вас здесь наполняет мое сердце гордостью.

Артур отчаянно рылся в памяти, пытаясь вспомнить, кто бы это мог быть, хотя трудно предположить, чтобы знакомство с таким гигантом могло забыться. За плечом великана мелькнул Иннес, решивший, что самым подходящим одеянием для столь торжественного случая будет голубой мундир королевских фузилеров, и уже окруженный благоухающим облаком духов, кружев и цветов, которые украшали невероятных размеров дамские шляпы.

– Я же обещал, что устрою вам в Нью-Йорке грандиозную встречу. Видите, разве мы не сделали для вас все возможное? – воскликнул великан, обнажив в улыбке неестественно блестящие и здоровенные, как клавиши фортепиано, зубы.

– Прошу прощения, сэр, но боюсь, я никак не вспомню... – пробормотал Дойл, беспокойно оглядывая резко напиравший на ограждение батальон знаменитостей.

– О, я Пепперман, мистер Конан Дойл, – прогудел гигант, галантно снимая шапку. – Майор Роландо Пепперман, импресарио вашего литературного турне, к вашим услугам.

– Майор Пепперман, конечно, пожалуйста, простите меня...

– Нет, не стоит извинений, я не послал телеграфом более подробное описание моей скромной персоны.

Его голубые глаза сверкали, могучие мускулы распирали готовую треснуть визитку: этот полный неуемной, избыточной энергии человек служил живым воплощением самой сущности Америки, ее буйного оптимизма.

Пепперман молниеносно обнял рукой плечо Дойла и повернул его лицом к толпе:

– Дамы и господа, представляю вам мистера Артура Конан Дойла, творца великого Шерлока Холмса! Добро пожаловать в Нью-Йорк!

Пепперман подбросил свою шапку в воздух, отчего толпа пришла в еще большее возбуждение, соперничая по части громкости издаваемых звуков с медными инструментами оркестра. Широко раскрытые глаза Дойла ослепили вспышки фотографов, и вместо лиц представителей элиты Нью-Йорка перед его глазами заплясали черные точки.

Дойл пожал тридцать рук и получил столько же визиток; какофония поглотила выкрикиваемые их носителями пожелания, но осталось впечатление, что каждый из них хотел, чтобы он поел в его ресторане, появился в его журнале, посетил его новейший театральный триумф или остановился в его роскошнейшем отеле. Правда, за всеми этими лестными предложениями зачастую следовала тревожащая фраза «В обмен на коммерческую поддержку».

Зачем явились на пристань расфуфыренные актрисы, Дойл так и не понял. Зато Иннес, тут же оказавшийся посреди их веселой стайки, был от них в восторге.

Представители политических кругов вручили Дойлу свиток, знаменующий официальное приглашение, и некий тяжеленный латунный предмет, который, как он догадался, являлся символическим ключом от города, но гораздо лучше мог бы послужить в качестве холодного оружия. Особенно если бы Дойлу пришлось отбиваться им от толпы почитателей. Правда, от этого его избавил Пепперман, под охраной которого писатель проследовал за заграждение на запруженную народом улицу к поджидавшей флотилии экипажей.

На тот случай, если его попросят об импровизированном выступлении (Дойла предупредили, что американцы больше всего любят произносить и слушать спичи), он попытался собраться с мыслями, чтобы в доступной форме донести их до слушателей, но они с Пепперманом уже подошли к экипажу, а собравшаяся толпа, похоже, с радостью предавалась возможности кричать во всю глотку и ничем другим не интересовалась.

Дойл помахал почитателям рукой, потом еще и наконец последовал примеру Пеппермана и подбросил в воздух шляпу: похоже, согласно американским обычаям, то был сигнал к массовому сумасшествию.

Когда истерия чуть унялась, Дойл, глядя поверх голов, приметил позади толпы выходившего с мрачным видом из дверей таможенного сектора Лайонела Штерна. Простой гроб с телом Руперта Зейлига загружали в катафалк под присмотром так и не снявшего сутаны католического священника Джека Спаркса.

«Что ж, о безопасности Штерна беспокоиться нечего. Напротив, если вся американская публика окажется столь же пылкой в выражении чувств, как жители Нью-Йорка, мне стоит подумать о целости собственной шкуры».


В тот же день, но позже, когда после изнурительного обыска корабля в поисках последнего беглеца две дюжины копов из полицейского департамента Нью-Йорка покинули борт «Эльбы» с пустыми руками, никто не обратил внимания на рослого светловолосого офицера среди них, с номером 473 на значке. Правда, когда по возвращении в участок выяснилось, что жетон 473 отсутствует, оказалось, что никто не помнит, когда в последний раз общался с его владельцем.

Прошло еще три дня, прежде чем нашлось обнаженное тело владельца этого значка, патрульного по имени О'Кифи. Его обнаружили завернутым в джутовый мешок и засунутым в морозильный шкаф для мяса на камбузе «Эльбы».


Денвер, Колорадо

«Кто этот странный старик? Вот так вид: забавная круглая шляпа, отороченный мехом черный плащ длиной до пола, лента вокруг пояса, необычный, но смахивающий на официальный покрой воротника и галстука. Тонкий как спичка, едва ли у него хватит силы, чтобы поднять свой чемодан. Но надо же, какая у него приятная улыбка и как любезно он поднял шляпу, поблагодарив за что-то негров-носильщиков. Похоже, он спрашивал у них дорогу. И как бедняга только решился отправиться в путь, тяжело, наверное, в его-то возрасте... Прямо сердце кровью обливается: он кажется таким уязвимым и при этом так бросается в глаза. Все на него таращатся, но, кажется, это старика совсем не волнует.

Кого-то он напоминает... кого же? Кого-то хорошо знакомого... Господи, вот же кого: Авраама Линкольна! Хотя бородка гораздо длиннее и волосы седые. Но у него те же глаза: грустные, щенячьи».

– Неужели есть еще место чудесам? – сказал Бендиго Ример, слегка подтолкнув ее локтем и кивнув в сторону приближавшегося мужчины. – Еврей на железнодорожном вокзале Денвера.

– Славный какой... – отозвалась Эйлин, закончив сворачивать сигарету и чиркнув спичкой о твердую деревянную скамью. – Похож на Авраама Линкольна.

– Ну надо же, а ведь точно! – воскликнул Ример. – Один к одному. Представь: Линкольн в роли Шейлока. Что за нелепая ирония!

Старик дошел до секции, наполовину заваленной багажом «Антрепризы», со вздохом поставил чемодан и, достав длинный белый носовой платок, утер со лба пот. Остальные члены труппы, те немногие, кто не страдал от излишеств, допущенных в предыдущий вечер, лежали на скамейках, вылупившись на это экзотическое существо с ленивым любопытством искушенных знатоков жизни. Старик огляделся по сторонам, заметил их равнодушное внимание и приятно улыбнулся.

«Устал, да, но в хорошем настроении», – подумала Эйлин, улыбнувшись в ответ.

– Говорят, – начал, отдышавшись, старик, – что это вроде бы то место, где можно сесть на поезд до Феникса?

– Да, сэр, у вас достоверная информация, – сказал Ример. – Мы и сами держим туда путь; бедная, но лучшая на всем Западе труппа «для представлений трагических, комических, исторических, пасторальных, пасторально-комических, историко-пасторальных, трагико-исторических, трагико-комико-историко-пасторальных, для неопределенных сцен и неограниченных поэм».[10]

– Такое уж у нас широкое амплуа, – с улыбкой добавила Эйлин, полуобернувшись в его сторону.

– Слова великого Шекспира, произнесенные в таком неожиданном месте и с таким очевидным мастерством, не только ласкают слух, но и умиротворяют душу, – произнес старик.

Ример глупо ухмыльнулся и покраснел как свекла: он буквально таял от любой похвалы. Впору было ожидать, что сейчас он перекатится на спину и задерет лапки, чтобы незнакомец мог почесать ему брюшко.

– Почему бы вам не присесть? – предложила Эйлин.

– Весьма любезно с вашей стороны, спасибо, – наклонил голову пожилой мужчина и уселся на скамейку прямо напротив нее.

– Меня зовут Бендиго Ример, сэр, и мы с удовольствием примем вас в нашу компанию. Мы «Странствующая антреприза», труппа, пользующаяся более чем скромным успехом в этой бурно развивающейся метрополии, и вы встретили нас как раз на пути в город Феникс. Мы несем культуру в пустыню, как воду в сады Вавилона.

– Это славно, – кивнул старик.

Он улыбнулся Эйлин, и в глазах его промелькнула лукавая искорка – только что не подмигнул. Признаться, такого честного, доброго и открытого лица она не видела с тех пор, как покинула Нью-Йорк.

– И зов какого рога манит вас, сэр, в землю полыни и краснокожих?

– Боюсь, мои причины не столь высоки, как ваши. Всего лишь небольшое дело.

– Ах, дело. – В устах Римера это слово прозвучало как тайный пароль. – Колеса коммерции вращаются без остановки.

– Меня зовут Эйлин, а вас?

– Иаков. Иаков Штерн.

– Вы торговец бриллиантами, мистер Штерн, или, может быть, специализируетесь по мехам, а то и драгоценным металлам? – спросил Ример, снова обратившись к утомительному перечню культурных стереотипов.

– Я раввин.

– Как же я не догадался, а ведь вы в облачении духовного пастыря, да и сам ваш облик свидетельствует о самоотверженной жизни духа. Великолепно! Я не знал, что в Фениксе есть еврейский храм.

– Я тоже, – сказал Штерн.

– Представь себе, Эйлин, одно из двенадцати колен Израилевых возвращается в пустыню, – возгласил Ример. – Вокруг нас творится история, но очи наши слишком слабы, чтобы разглядеть ее знаки.

Эйлин поежилась; она уже придумывала отговорку, чтобы не ехать с Римером, а занять в поезде место рядом со Штерном.

Иаков же подумал, что если его сны и вправду откровение, то мистер Бендиго Ример может оказаться куда ближе к истине, чем мог бы себе представить. Впрочем, сейчас он больше заботился о том, как поудобнее пристроить свой костлявый зад на жесткой деревянной скамье вагона. Его спина пульсировала от боли, колени ныли, как будто кузнец бил по ним молотком, в легких жгло, в ушах звенело, он был голоден, умирал от жажды, и ему нужно было облегчить мочевой пузырь.

«Я развалина. Слава богу – какое бесценное напоминание о том, что мы духовные существа и, если мы обитаем в физическом мире, нашей единственной наградой будет боль. С другой стороны, если бы у меня перед носом материализовались горячая ванна и миска супа, я бы только порадовался».

Чем дальше он продвигался на юг, тем сильнее и ярче становился тот сон: теперь каждая ночь приносила с собой новые образы и подробности. На протяжении всего пути из Чикаго Иаков буквально заставлял себя спать, и не столько для отдыха, хотя отдых в его состоянии никак не мог быть лишним, но прежде всего для того, чтобы увидеть больше. Во сне его не покидало тревожное ощущение бодрствующего сознания, отчетливое понимание того, что он движется сквозь сновидение. Не имея возможности управлять потоком событий, он, однако, научился смещать фокус своего внимания и охватывать более широкую панораму происходящего. Конкретное содержание самого сна не было на первый взгляд таким пугающим, но вокруг его границ угадывалась столь грозная и могущественная световая, звуковая и цветовая аура, что каждую ночь он пробуждался в холодном поту, с глухо бьющимся сердцем, и глаза его щипали непрошеные слезы. Пропавшее колено Израилево.

Во сне он видел людей в белом, собравшихся на площади, поклонявшихся чему-то на помосте, от которого исходил немыслимый свет... но всякий раз сам предмет их почитания, как ни досадно, оставался вне поля его зрения.

Остальные повторяющиеся образы запомнились хорошо. Огромная черная башня, отбрасывавшая тени на волны белого песка. Подземная палата, крипта или храм, вырубленный в скале. Еще пять человек, фигуры и лица которых всегда затенены. Древняя, переплетенная в кожу книга, лежащая в серебряном ларце. Книга, написанная на иврите. Тянущаяся к ее старинным страницам когтистая, чешуйчатая рука.

И фраза, звучащая в его голове: «Нас шестеро».

На данный момент это было все, чем он располагал. Никакого плана у Иакова не было. Телесно он чувствовал себя слабым, казалось, что конечности держатся только на тонкой коже, но его сознание оставалось ясным, а решимости и целеустремленности с каждой милей только добавлялось. Почему Феникс? Что двигало его в том направлении? Только инстинкт. Сон происходил в пустыне, поэтому он и направлялся в самую большую известную пустыню – в Западной Аризоне и будет продолжать путь, пока не наткнется на то, что согласуется с его видением. Тогда... кто знает? Несомненно, произойдет что-то еще. А может быть, и нет. Может быть, воздух пустыни сотворит чудо с его легкими.

– ...Целую неделю мы играли в Миннеаполисе, перед забитыми до отказа залами, каждый вечер, в этом городе ценят хороший театр, сердечные, доброжелательные северяне, вы понимаете, они привыкли к долгим зимам, это полезный опыт – очень терпеливая и восприимчивая публика...

Пока Ример был поглощен своим монологом, Иаков отдыхал, ощущая, как восстанавливается сердечный ритм. Что ж, для человека, пребывающего в столь незавидном состоянии, он чувствовал себя на удивление хорошо. После пятидесяти лет, проведенных над книгами, неожиданное дальнее путешествие ощущалось как откровение. Есть сэндвичи, наблюдать за впечатляющими американскими пейзажами, проплывавшими за окном поезда, – это воистину воодушевляет. Поля и реки, вечнозеленые леса, горы, вершины которых окрашены пунцовым закатом, – никогда прежде ему не доводилось бывать вблизи столь изысканной природной красоты. Мир казался таким огромным, необъятным, и все попытки его философского осмысления на этом фоне виделись смехотворными. Правда, порой это делало путешествие в собственных же глазах какой-то унизительной глупостью, однако ребе регулярно испытывал подобное чувство, стоя на углу улицы или направляясь к мяснику. Обобщенный стыд есть неизбежная часть человеческого состояния, напомнил он себе. Почему бы не продолжать двигаться вперед? И если окажется, что это всего лишь результат какого-то повреждения его старческого сознания и в конце пути он не столкнется ни с каким ужасным бедствием, так ведь это только к лучшему. Ну а это неожиданное и необъяснимое путешествие по Дикому Западу запомнится его друзьям и знакомым как еще один, может быть, самый яркий пример уже хорошо известной эксцентричности Иакова Штерна.

Он был уверен только в одном: не пройдет и часа, как кондуктор свистком возвестит об отбытии их поезда. Актер всю дорогу будет с упоением разглагольствовать о себе и прервет это занятие лишь с прибытием поезда на место или с наступлением конца света, в зависимости от того, какое событие произойдет раньше. Ну а провести до той поры время в обществе красивой женщины не столь уж страшная участь.

«Может быть, она будет сидеть рядом со мной. Бывает и хуже».


– Шляпа охотника на оленей[11] теперь нарасхват.

– Не может быть!

– Мне говорили, что резко возрос спрос на лупы и трубки.

– Неужели? Никогда бы не подумал.

– Несколько недель тому назад я побывал на костюмированном балу в особняке Вандербильта и могу смело сказать, что каждый третий из гостей оделся мистером Шерлоком Холмсом, – заявил Пепперман, попивая маленькими глотками шампанское из погреба отеля и небрежно поигрывая на рояле, стоявшем перед панорамным окном, выходившим на Пятую авеню. Внизу, по мере того как на город опускалась ночь, все ярче разгорались огни.

– Как все это удивительно, – произнес Дойл вслух и подумал: «Как все это ужасно».

Уютно устроившись в гостиной своих апартаментов в отеле «Уолдорф», куда более просторных, чем любая из квартир, где ему доводилось жить в последнее время, Дойл отщипывал виноград с куртуазной фруктовой композиции величиной с роденовского «Бальзака», пролистывая стопку ежедневных таблоидов. Во всех, кроме одного, самого никудышного, первые страницы были посвящены его приезду, но ни «Геральд», ни какое-либо другое издание не опубликовали ничего, подписанного Айрой Пинкусом или одним из его многочисленных псевдонимов. Все темные секреты, относящиеся к плаванию «Эльбы», так и остались неразглашенными, и, какие бы способы убеждения ни применил к Пинкусу Джек, оставалось лишь облегченно вздохнуть.

– Может быть, тот странный малый, которого мы встретили в вестибюле, тоже был на костюмированном приеме, предположил Дойл.

Старомодно одетый, смахивавший на грушу господин в холмсовских регалиях и двое равным образом подозрительных соучастников, подкараулив писателя при входе в гостиницу, выросли у него на пути.

– Мистер Конан Дойл, мы полагаем? – прозвучал вопрос, а по получении утвердительного ответа они с каменными лицами церемонно вручили ему табличку с гравированной надписью: «В ПАМЯТЬ О ПЕРВОМ ВИЗИТЕ МИСТЕРА АРТУРА КОНАН ДОЙЛА В АМЕРИКУ И В ЗНАК ПОЧТЕНИЯ ОТ ОФИЦИАЛЬНОГО НЬЮ-ЙОРКСКОГО ОТДЕЛЕНИЯ АССОЦИАЦИИ ЛЮБИТЕЛЕЙ БЕЙКЕР-СТРИТ».

Эта организация, о которой Дойл никогда не слышал, по словам Пеппермана, спонтанно зародилась из шерлокомании, как поганка после дождя.

Потом ряженый в Холмса тип вынудил выслушать его бессвязный монолог, прозвучавший на таком жутком английском, какого Дойл, наверное, отродясь не слыхивал. Эта атака продолжалась почти пять минут, к концу которых приклеенная к губам Дойла вымученная улыбка постепенно превратилась в болезненную гримасу. Наконец, вклинившись в неловкую паузу, Дойлу и Пепперману ценой немалых усилий удалось уговорить троицу прервать славословие в фойе и проследовать с ними в лифт.

– Итак... скажите, он правда умер?

– Кто?

– Как кто – мистер Шерлок Холмс!

– О господи, сударь, он свалился в водопад с высоты тысячи футов.

– Существует мнение, что ему, возможно, удалось спастись.

– Не могу поверить, чтобы люди размышляли о подобных вещах.

– Как я пытался довести до вашего сведения в моих телеграммах, мистер Дойл, вы не представляете себе, насколько сильное впечатление произвели ваши рассказы на здешних читателей, – сказал Пепперман. – Захватывающие тайны, которые, одну за другой, разгадывают те же самые персонажи... потрясающе сильный ход. Можно лишь удивляться, как никто не додумался до этого раньше, но факт остается фактом. Откровенно говоря, сэр, я никогда не сталкивался ни с чем подобным, а ведь мне доводилось быть импресарио бродячего цирка, и я, смею заверить, имею представление о том, какие усилия нужно предпринять, чтобы убедить публику тратить свои заработанные доллары. Мне кажется, вы не можете в полной мере оценить, что значит для этих людей Шерлок Холмс.

Дойл рассеянно улыбнулся, чувствуя, что просить об этом было бы верхом неучтивости, но надеясь, что Пепперман скоро уйдет и он сможет распаковать вещи. Потянувшись, он вытащил из кипы искусно завернутых подарков, поджидавших его в гостиничном номере, ярко-красную атласную подушку с вышитой надписью: «ХОТЯ ОН МОГ БЫ БЫТЬ ПОСКРОМНЕЕ, НИКАКАЯ ПОЛИЦИЯ НЕ СРАВНИТСЯ С ХОЛМСОМ».

– Я начинаю понимать это, – пробормотал Дойл, сердце которого упало при мысли о том, что, согласно этикету, ему придется отвечать каждому дарителю.

С присущей ему маниакальной преданностью порядку он уже мог зримо представить себе сбор визиток и адресов, бесконечную скуку придумывания персональных благодарностей – о-о-о, на это могут уйти недели! А ведь его путешествие было задумано с целью оторваться от всего этого и по-настоящему отвлечься. Будь рядом Ларри, они бы, возможно, справились с этой напастью, но Иннес был способен лишь испортить требующее скрупулезности и терпения дело, не говоря уж о том, что стайки порхающих девиц сделали мальчишку вовсе не пригодным для исполнения серьезных обязанностей. Куда, к примеру, он подевался сейчас, где его черти носят? Дойл не видел его с тех пор, как они...

– Я не помню, говорил ли я вам, но Гровер Кливленд не раз останавливался в этом самом номере, – сказал Пепперман.

– Какой Гровер?

– Гровер Кливленд.[12] Президент.

– Президент чего?.. А, президент вашей страны.

– Да, сэр. Именно здесь, в президентских апартаментах. И не раз.

«Может быть, его тут и спать уложить: подумаешь, в нем всего-то жалких триста фунтов. – Потом, мельком заметив выражение лица Пеппермана, он укорил себя: – Я здесь разглагольствую о своих мелких неприятностях, недоумевая, почему не уходит этот человек, в то время как бедняга всего лишь хочет услышать, как я страшно доволен тем, какую шумиху поднял».

– Знаете, у меня нет слов выразить мою благодарность за все предпринятые вами ради меня усилия.

– Правда? – Лицо Пеппермана осветилось, как полная луна.

– Я не могу сказать вам, насколько я ценю все, что вы сделали. Ничуть не сомневаюсь в том, что наше турне будет величайшим успехом для нас обоих и в финансовом отношении, и в художественном, и во всех прочих вообразимых аспектах.

– О сэр, вы не представляете, как приятно услышать столь лестную оценку из ваших уст! – воскликнул Пепперман, снова пожимая руку Артуру и ослепляя улыбкой. – Очень, очень рад. Ну что ж, мне пора идти. А вы располагайтесь, устраивайтесь, отдыхайте...

– О, весьма признателен...

– Так что, если удобно, сэр, я зайду к вам в восемь, и мы отправимся прямиком на прием к вашему издателю.

С этими словами добродушный гигант откланялся, и Дойл приступил к ознакомительному турне по президентским апартаментам с тремя спальнями, прикидывая головокружительную стоимость этого номера: полы и камины в облицовке из итальянского мрамора, персидские ковры размером с площадку для игры в крикет, огромные египетские вазы и полотна с голландскими пейзажами с таким размахом холста, которого хватило бы на то, чтобы, натянув их в качестве парусов, ловить восточный ветер половину пути до Британии. Силу напора воды под душем он нашел поразительной, если не физически опасной.

Он как раз успел проверить кровать, некогда выдержавшую габариты президента Кливленда, когда стук подозвал его к входной двери, которую, в силу огромности апартаментов, не сразу удалось найти.

Там никого не оказалось, и Дойл вернулся в гостиную.

– Прошу прощения, – произнес кто-то, заставив его подпрыгнуть на полфута.

Джек Спаркс стоял у окна, рядом с роялем. Вместе с облачением отца Девина он избавился от усов, редеющих рыжих волос и брюшка. За годы разлуки Дойл почти забыл об удивительной способности этого человека к маскировке, хотя и наделил подобным даром придуманного им детектива. Сейчас он стоял лицом к лицу с тем, кто вдохновил его на создание образа Шерлока Холмса.

«Выглядит он примерно так же, но на десять лет старше. Как все мы, тут же подумал Дойл. – Просто, когда сам смотришься в зеркало, делается подсознательная поправка на эрозию времени и постоянно происходящие перемены остаются неуловимыми».

Он был, как и раньше, в черном. Волосы острижены короче и тронуты сединой. Шрамы, которые Дойл заметил раньше у отца Девина, оказались не ухищрениями грима: выделяющаяся полоска цвета слоновой кости вдоль левой челюсти, вмятина на лбу, проходящая прямо под линией волос. Впечатление было такое, будто его разбили на куски и склеили заново, в результате чего прежняя харизматическая красота сменилась чем-то более суровым и жестким, проступившим изнутри. Больше всего изменились его глаза, и вместе с тем они-то и подсказали Дойлу, кто стоит перед ним; он вспомнил, что увидел в них то же самое выражение, которое появлялось прежде во время серьезных переделок. Разница в том, что теперь, похоже, оно стало постоянным: в этом взгляде укоренилась отстраненность от жизни. Такие глаза невозможно было не заметить, и они его беспокоили.

«Жестокая ирония – я здесь, почетный гость, занимающий дворцовые апартаменты и прославленный сверх всякой разумной меры благодаря деяниям вымышленного персонажа, а тот, кто вдохновил меня на создание этого образа, стоит передо мной, исполненный печали, всего лишь тень человека, которого я знал».

За прошедшие годы Дойл сотни раз задумывался о том, каково было бы снова увидеть своего друга. И ожидал любых чувств, кроме того, которое испытывал сейчас.

Страх.

«Совершенно естественно. Я же думал, что он погиб; это все равно что встретить призрак».

Джек не двинулся ему навстречу, не протянул ладонь для рукопожатия, даже в его взгляде не промелькнуло и намека на радость. Лишь нескрываемое тусклое сожаление.

– Есть причина, по которой я не предпринял попытки подойти к тебе на корабле, – произнес Спаркс, и его невыразительный голос дрогнул.

– Ты знал, что я там, с того дня, когда мы отплыли, почему же ты не...

– Не хотел впутывать тебя.

– Меня бы это не затруднило.

– Это дело тебя не касается. Я не знал, что ты будешь там, для меня это явилось неожиданностью. Да и Штерн с его книгой тоже. Ничего не мог поделать.

– Поверю тебе на слово.

Почему он так холоден?

– Эти четверо на корабле... полагаю, они замешаны в другом деле.

– В краже Вульгаты из Оксфорда.

Спаркс держал руки сложенными за спиной, не кивнув, не пожав плечами, не снисходя до того, чтобы успокоить собеседника хоть каким-нибудь жестом.

– Сожалею, что ты оказался там, – сказал он.

– Это не основание для того, чтобы...

– Не хотел причинять тебе беспокойство.

– Глупости. Я был бы счастлив узнать, что ты жив...

Джек выразительно покачал головой. Сердце Дойла упало. Спаркс не хотел встречаться с ним взглядом.

– Не в том смысле, какой ты предполагаешь, когда говоришь это. Не в том смысле, какой ты допускаешь.

– Конечно, у меня не было возможности узнать это, – сказал Дойл.

– Та женщина. На корабле.

– Медиум? Софи Хиллз?

– Ты спрашивал ее обо мне?

– Она сказала, что ты не мертв.

– Она ошиблась. Я действительно умер. Я остался в этом теле, но умер.

– Но, Джек, ты жив, факт остается фактом, сейчас ты стоишь передо мной...

– Жизнь... не значит... то же самое... что значит для тебя. Это невозможно... описать... так, чтобы ты понял. Никак... чтобы это тебя... обрадовало.

Джек говорил как автомат, с опустошенным, лишенным выражения, непроницаемым лицом. Последнее слово было выплюнуто, как горькое семя, и при всей странности речи этого человека казалось, что он прав: в нем осталось мало человеческого. Применив навыки, почерпнутые от Джека, чтобы теперь анализировать его самого, Дойл смутно ощутил себя предателем.

Молчание затягивалось. Джек, отвернувшись, смотрел в окно. У Дойла мурашки побежали по коже, ладони стали влажными. Но он хотел, чтобы старый приятель говорил дальше.

– Не хотел, чтобы ты увидел меня таким, – наконец сказал Джек.

Прозвучала ли в его голосе нотка стыда? Руки Джека, сложенные за спиной, были испещрены страшными красными и белыми шрамами, пальцы искривлены, покалечены. Четвертый и пятый пальцы левой руки отсутствовали. Что же с ним случилось?

– Ларри рассказал мне об этом, – сказал Дойл. – Нашел меня в Лондоне. Уже почти десять лет тому назад. Как вы вдвоем отправились по следам твоего брата в Австрию. Как нашли Александра у водопада. Вашу схватку. Как ты упал.

– Да. Я читал твой рассказ, – сухо отозвался Джек, глядя вниз на город.

– И я не стану извиняться за то, что написал о человеке, которого считал давно мертвым, – ощетинился Дойл, но тут же сбавил тон: – Я поехал туда, несколько лет спустя. С женой: теперь я женат. К Райхенбахскому водопаду. Мне непонятно, как можно упасть в него и выжить, но кто-то говорил, что раньше такое случалось. Такая возможность существовала. Однако никаких вестей от тебя так и не получил. – Дойл умолк, так и не дождавшись ответа, затем продолжил: – Королева послала за мной несколько месяцев спустя после дела «Семерки». Аудиенция с самой Викторией. Так это было: в двадцать пять лет я удостоился беседы с самой королевой. Она подтвердила, что ты говорил мне правду, что все это время ты работал на нее. Но не проронила ни слова, которое могло бы навести на мысль о твоем возможном спасении...

Зачем он рассказывает ему то, что он наверняка знает и сам? Дойл понял, что главное для него – заполнить словами эту пропасть молчания между ними и каким-то образом навести мостик, способный заново их соединить.

– Время от времени она призывает меня. Спрашивает мое мнение по тому или иному вопросу, и по ее просьбе я никогда никому не рассказывал о нашем соглашении. И всегда остаюсь доступным: это самое малое, что я могу сделать.

Спаркс продолжал стоять спиной к Дойлу, никак не реагируя на его рассказ.

– И Ларри работает на меня вот уже пять лет. Как только я освоился, тут же послал за ним. Он великолепный секретарь. Незаменимый для меня, ты можешь гордиться им, Джек. Ведь это тебе он обязан тем, что порвал с преступной жизнью. Я знаю, как сильно хотел бы он увидеть тебя.

Джек покачал головой, отбрасывая эту возможность, и Дойлу снова пришлось усмирять свое раздражение.

– Но ты, очевидно, работаешь на корону...

Наконец Спаркс заговорил, медленно, как автомат:

– Три года тому назад... оказался возле британского посольства в Вашингтоне. Находился в Амстердаме... некоторое время. Попросил их послать телеграмму, зашифрованное послание, которое мог отправить только я. Она дошла до адресата... на самом высоком уровне. Пришел ответ: «Предоставьте этому человеку все, что ему требуется». Уставились на меня, как на чудо морское.

Почему он так холоден и замкнут? При всей своей проницательности Дойл не мог проникнуть сквозь завесу отчужденности этого человека. Может быть, попробовать более эмоциональный, прямой подход?

– Ты всегда оставался в моих мыслях, Джек. После того, что рассказал мне Ларри, я решил, что ты потерян для нас. Ты так и не узнал, как много ты значишь для меня, как благодаря тебе изменилась к лучшему моя жизнь. Я ведь искренне считал, что в случае твоего спасения, как бы ни мала была его вероятность, ты непременно нашел бы способ дать о себе знать...

– Ты бы никогда и не узнал, – резко произнес Спаркс. – И тем более от меня.

– Почему?

– Таковы были обстоятельства. К сожалению, неизбежные. Лучше тебе больше никогда со мной не встречаться.

– Почему, Джек?

Спаркс обернулся в раздражении, на фоне бледной кожи его лица выделялись зарубцевавшиеся шрамы.

– Я не тот человек, которого ты знал. Выкинь его из головы. Не говори мне о нем больше.

– Я должен узнать, что случилось с тобой...

– Поставь крест на этих воспоминаниях. Двигайся дальше. Если не можешь, ну что ж... другого пути нет. Я уйду, и ты больше никогда меня не увидишь.

Дойл изо всех сил сдерживал раздражение.

– Ну, если другого пути нет...

Спаркс снова кивнул, удовлетворенный хотя бы этим.

– Я увидел тебя на корабле, но надеялся, что ты не ввяжешься: у тебя была возможность избежать...

– С какой стати ты обо мне так подумал? В то время, когда ты меня знал, я вроде бы имел обыкновение во все ввязываться и ничего не избегать.

– Теперь ты человек с положением и репутацией. У тебя есть место в этом мире. Семья. Тебе есть что терять.

– Во что именно я ввязался? И каким образом кто-то может узнать о той роли, которую я сыграл в этом?

– Четвертый человек сбежал с корабля, когда мы добрались до порта...

– По-моему, это маловероятно...

– Его не нашли.

– Может быть, он бросился за борт, как и другой.

– Он был последним оставшимся в живых, его главной задачей было спастись...

– И отчитаться перед теми, кто его нанял.

Джек кивнул.

– Этот четвертый человек сообщит им и о твоем участии.

В сердце Дойла вновь всколыхнулся гнев.

– Ты хочешь сказать, что теперь мне угрожает опасность.

– Большая, чем ты можешь себе представить...

– Тогда, бога ради, перестань говорить загадками и выкладывай все как есть. Десять лет назад мы были вместе, я многое пережил, в дюжине случаев был на волосок от гибели, и, полагаю, мне нет надобности доказывать тебе, что я заслуживаю доверия. Ты появляешься невесть откуда, как призрак Марли,[13] со своими секретами и таинственными связями, после того как десять лет не давал о себе знать, и начинаешь напускать туман. Я тебе так скажу, Джек, в одном ты прав: за прошедшие годы я в этом мире кое-чем обзавелся, а вот терпения насчет всякого рода отговорок, недомолвок и намеков у меня поубавилось, особенно если на кону стоит моя личная безопасность. Поэтому, старина, или выкладывай все начистоту, или, если не считаешь это возможным, проваливай ко всем чертям!

Между ними повисло тяжелое молчание. Ни тот ни другой не шевелился.

– Итак, – не выдержал Дойл, – кого именно ты имеешь в виду, когда говоришь «они»?

Спаркс уставил на него бесстрастный, немигающий взгляд, но, приняв, по-видимому, решение, вынул из кармана и вручил Дойлу листок бумаги. Это была литография с изображением герба или эмблемы – на белом поле прерванный черный круг, пронзенный, как молниями, тремя красными зигзагами.

– Я видел этот рисунок раньше. – Дойл достал набросок, который носил в кармане, и передал его Спарксу. – На стене каюты Зейлига. Думаю, он увидел его, клеймо или татуировку, на одном из убийц и успел воспроизвести, прежде чем умер.

– Ты знаешь, что это означает?

– Не имею ни малейшего представления. А ты?

– Веками нечто подобное служило официальной печатью Ганзейского союза.

Дойл порылся в воспоминаниях школьных времен. Ганзейский союз представлял собой объединение германских купцов, возникшее в Средние века для защиты торговых городов и их имущественных прав в отсутствие централизованной власти.

– В конечном счете влияние Ганзы распространилось на всю Европу, купцы обзавелись наемной армией и вели войны для расширения и упрочения своего влияния. Центром союза был город Любек – это на территории нынешней Германии. Вершины своего могущества Ганза достигла в четырнадцатом веке, когда могла соперничать с любой из монархий.

– Но в конце концов союз сошел с исторической сцены.

– Да, к началу восемнадцатого века практически прекратил существование, хотя Любек, Гамбург и Бремен даже сегодня по-прежнему называют ганзейскими городами.

– Но какое отношение печать средневековой лиги городов имеет к современному преступлению?

– Последние двести лет ходили упорные слухи, что с консолидацией Германии союз не умер, как считалось первоначально, но превратился из открытого государственного образования в тайное общество с серьезными ресурсами и самостоятельными целями.

– Кто же там заправляет?

– На первых порах его организовали сами купцы. Прежний союз распался, но им по-прежнему нужно было защищать свои корабли и караваны. Не слишком надеясь на власти, они сформировали собственные военизированные отряды и частные полицейские силы. При нехватке квалифицированных людей, необходимых для такой работы, начали вербовать преступников и воров из портовых городов по всему миру, которых обучали владению всеми видами оружия, методам диверсий и убийств. Но с годами эти преступники стали оттеснять прежних хозяев, и в конце концов власть над организацией перешла к ним. Эта извращенная форма союза существует и по сей день, ее штаб-квартира находится в Восточной Европе.

– Международная гильдия воров, – резюмировал Дойл.

– Контрабанда. Пиратство. Грабеж для себя или на заказ.

– И ты заподозрил их в похищении Вульгаты из Оксфорда до нашего отплытия.

– Да.

– Ты думаешь, что те же самые люди или их сообщники охотятся и за книгой Зогар?

– Да.

– Что же касается вопроса о том, на кого они работают или почему?..

Джек отрицательно покачал головой.

– На кого-то в Америке, – подсказал Дойл.

– Да.

– Вульгата тоже была бы переправлена сюда. Этим или более ранним рейсом.

– Верно.

– Но мы не знаем куда именно.

Джек повторил свой жест. У Дойла возникло знакомое ощущение того, что шестеренки их мыслей работают как единый механизм. Это было так похоже на прежнего Спаркса, с которым они имели обыкновение разгадывать тайны наперегонки, поддерживая друг друга.

– Значит, мы должны проследить за похитителями, чтобы они привели нас к заказчику похищения, – заявил Дойл.

Спаркс поднял бровь.

– И как ты это сделаешь?

– Пусть они похитят Зогар – или считают, что похитили, – и тогда вопрос решен.

Губы Спаркса тронула едва заметная улыбка.

– Да.

– Тебе потребуется полное содействие Лайонела Штерна.

– За этим дело не станет.

– Можешь рассчитывать и на меня.

– Нет. Ты здесь по делу. Я не вправе впутывать тебя...

– Джек, уж ты-то меня знаешь.

Они посмотрели друг на друга.

«И я знаю тебя лучше, чем ты думаешь, мой друг, – подумал Дойл. – А потому займусь этим хотя бы затем, Чтобы докопаться до сути случившейся с тобой беды».

– Тогда приступим сегодня же вечером. – Спаркс направился к двери.

– У меня есть одно обязательство.

– Отложи на потом.

– Где встретимся?

– Я тебя найду.

С этими словами Джек Спаркс бесшумно, как кот, вышел из номера.


Между Денвером и Фениксом

– На иврите «каббала» означает «получение», это толкуют как обретение мудрости. Но мне не хотелось бы обременять тебя скучными материями. Ты действительно хочешь обо всем этом послушать? – спросил Иаков Штерн.

– Еще как! – вскликнула Эйлин. – Какие еще «скучные материи», я давно не слышала ничего столь интересного.

– Что ж, путь на поезде долгий. В каббале говорится, что Бог сотворил мир тридцатью двумя способами тайного знания: они представлены числами от единицы до десяти и двадцатью двумя буквами древнееврейского алфавита. У каждого числа есть тайное духовное значение, которое соотносится с одним из десяти центров силы в физическом теле. Каждая из двадцати двух букв имеет цифровое и визуальное значение помимо звука, который формирует язык. Каждый из этих различных путей познания имеет равную значимость при расшифровке тайны, которая кроется за творением. Тебе понятно?

– По-моему, да, – ответила Эйлин без особой уверенности, но зато с изрядным желанием, каковое пробуждала в ней завораживающая доброжелательность спутника.

– Изучающий каббалу использует при медитации для перехода на более высокий уровень сознания звучание определенных обладающих силой слов. Цифровое значение букв, из которых складываются эти слова в соответствии с правилами нумерологии, содержит сокровенное знание – это примерно то же, что и в мандале[14] у индусов. Каждая дисциплина использует свою область знаний, но для ученика, стремящегося к просвещению, все они равнозначны.

За окнами быстро опускалась ночь, позади тускнели огни Денвера, поезд, змеясь у подножий холмов, уносился на юг. На западе в сгущавшихся сумерках угадывался массив Скалистых гор. Правда, Эйлин уже и не знала, что было более грандиозным и непроницаемым – эти горы или ответ, который она получила от Иакова Штерна на свой простой вопрос:

– А чем вы вообще занимаетесь?

– Есть два качества реальности, опытно постигаемые нами как человеческими существами. Одно из них – физическая материя, другое – информация. – Штерн вынул из саквояжа ярко-зеленое яблоко. – Есть атомы или частицы, формирующие предмет: это материя. Есть идея предмета, которая существует только в нашем сознании: это информация. Одного без другого реально не существует, тогда как сочетание этих двух качеств и есть бытие. Например, яблоко. – Он основательно надкусил фрукт и с улыбкой принялся энергично жевать. – Не угодно ли?

– Спасибо, – сказала Эйлин и взяла яблоко, которое он достал для нее из саквояжа. Она чувствовала себя легко и непринужденно, и ей, в общем-то, было все равно, что каббала, что яблоки. Пусть толкует о чем угодно, лишь бы продолжалась эта приятная беседа.

– То же самое относится и к старым книгам, которые я изучаю. – Иаков извлек из саквояжа том в кожаном переплете. – Для того, кто не имел с ними дела, это всего лишь набор непонятных закорючек, напечатанных на бумаге, переплетенных вместе и помещенных под одну обложку. Невежде нипочем не увидеть смысла в этом предмете.

– Примерно так у меня обстояло дело со школьной латынью, – призналась Эйлин.

– И это понятно: учителя просто не смогли убедить пятнадцатилетнюю девочку в том, что это знание может иметь какое-то отношение к ее жизни. Но для ученого, который всю жизнь положил на то, чтобы совершить открытие, или, нет, вот лучший пример – для пророка, разум которого не затуманен воздействием физической или животной натуры...

В этот момент Бендиго Гример, некоторое время напрягавшийся на своем месте, силясь подслушать разговор, и злившийся из-за того, что Эйлин предпочла ему общество этого нелепого чужака, не выдержав премудрости, провалился в тяжелый сон.

– ...Великая священная книга – это не просто документ для изучения Бога или даже инструмент для сообщения воли Бога. Она сама по себе есть божественное тело, воплощенное в форме, которая позволяет человеку, изучающему книгу, с ее помощью слиться с Ним воедино и таким образом проникнуть в сердце нашего Творца.

– Вы хотите сказать, что эти книги в каком-то смысле живые? – уточнила Эйлин.

– В каком-то смысле – да. Это сложно. Ты знакома с тем, как работает телефон, моя дорогая?

– Не совсем.

– Я тоже. Но насколько я понимаю, в той маленькой вещице, в которую ты говоришь, имеется таинственная субстанция...

– Микрофон.

– Спасибо; субстанция, которая, когда мы говорим в этот... микрофон, вибрирует и превращает наши слова в электрический сигнал, перебегающий, не спрашивай меня как, по проводам к другому человеку. Ну и где больше оной магической субстанции? В микрофоне или в этом, как его... в наушнике? Который тоже вибрирует и преобразует эти совершенно непонятные сигналы во внятные для уха и разума слова. Фантастика! Чудеса!

Сквозь стук колес пробивался мощный храп спавшего в трех футах от них Бендиго Римера.

– Выходит, священные книги похожи на эту субстанцию?

– Да. Слово Бога явлено на их страницах в словах, каковые есть образы, числа и звуки, и тот, кто берется за это с надлежащей подготовкой, может в конечном счете постичь сокровенный смысл. Бог говорит на одном конце, мы слышим на другом.

– Если это так, – спросила Эйлин, снова откусив от яблока, – почему никто не знает эту тайну?

– Люди не готовы. Человеку должно достичь высокой степени чистоты, прежде чем браться за постижение святых тайн, иначе заложенная в них мощь разорвет его в клочья, как ураган. Есть мудрое речение: чтобы вместить истину, нужен очень прочный сосуд.

Серебряная фляжка соскользнула со скамьи спящего Римера и с глухим стуком упала на пол у ног Штерна. Эйлин засунула фляжку обратно под мышку Бендиго, довольная, что сегодня вечером не пила; в последнее время она позволяла себе в смысле выпивки слишком много, и пора было завязывать. Женщина прислонилась головой к спинке сиденья; мягкое покачивание вагона и ровный, доброжелательный голос Штерна привели ее в состояние такого благостного умиротворения, какого она не могла припомнить.

– Традиционно именно такова была в каждой религии роль священнослужителей: помогать мужчинам и женщинам подготовиться к получению духовной информации из более высоких сфер.

– Единственное, что когда-либо делал мой священник, – это пытался запустить мне руку под юбку, – ляпнула Эйлин и тут же об этом пожалела.

– Что ж, это великое жизненное искушение. – Иаков совершенно не смутился. – Люди – существа двойственные и разделенные, пытающиеся совместить обе свои природы, духовную и животную. Вот почему я ношу вокруг пояса эту ленту, которая, к слову, называется гартел: она символически разделяет высокую и низкую части нашей природы и служит мне постоянным напоминанием о нашей непрекращающейся борьбе. Мы все, по-своему, пытаемся совершить тикун, то есть преодолеть разделение, примирить составляющие нашего двойственного естества. Каждый человек в ответе за свершение тикун в своей жизни, это его главный долг. Говорят, что, если людей, способных на это, наберется достаточно, настанет день, когда исцеление сделается возможным не только для отдельно взятой личности, но и для всего мира.

– Думаете, мир отпал от благодати? Мы все безнадежные грешники... и тому подобное?

– Ты англичанка?

– Господи, неужели это так бросается в глаза?

– Лишь самым восхитительным образом. Но позвольте спросить вас: сомневается ли ваша англиканская церковь в том, что человек – существо в высшей степени грешное и испорченное?

– Ни в коей мере. И мой опыт общения с мужчинами это подтверждает.

Иаков рассмеялся.

– Знаешь, большинство людей именно так к своей жизни и относятся. Они считают, что каким-то фундаментальным образом подвели или своего бога, или самих себя.

– И вы так думаете, мистер Штерн?

Штерн поднял на нее голубые, ясные, светящиеся истинной радостью глаза. Эйлин подумала о том, каким же привлекательным, должно быть, был он в молодости, и тут же решила, что, случись ей встретить его тогда, жизнь ее была бы чудесной.

– Разумеется, – продолжил Штерн, – о том, что люди существа печальные и надломленные, спорить не приходится. Оглядись по сторонам; не требуется особой прозорливости, чтобы понять: в нашем мире не все идет как должно. Да будь в нем совершенство, с чего бы людям делиться на два противоположных пола? Почему существуют различия, расовые и религиозные, общественные или племенные, порождающие взаимную ненависть, нередко доходящую до кровопролития? Похоже, что человек способен на самые невообразимые жестокости.

– Да. Все это совершенно безнадежно. – Эйлин мечтательно смотрела ему в глаза.

– Говорят, что в каждом творении создатель раскрывает свою личность; если так, творец этого мира сам должен быть страшно уязвленным, несовершенным существом. Может быть, именно этим мы напоминаем нашего бога. И если такой бог есть, он, безусловно, должен пребывать в изгнании с нами, страдая, как и мы, и изо всех сил, вместе с нами, проливая пот на пути к духовному совершенству. Тому пути, по которому все мы бредем, спотыкаясь и падая. История человечества свидетельствует о том, что, хоть она исполнена страдания и боли, существует несомненный прогресс, медленное, постепенное движение к свету – на иврите «свет» имеет то же самое нумерологическое значение, что и «тайна». Может быть, однажды мы все достигнем этого просветления.

Эйлин попыталась скрыть зевок. Иаков улыбнулся.

– Один из недостатков старения: ты думаешь, что теперь знаешь очень много важных вещей. Может, оно и так, но у всех остальных не хватает терпения тебя слушать.

– Да нет, все очень интересно, правда! – Эйлин тоже улыбнулась. – Просто долгое время у меня не было причины задумываться о таких вопросах.

– А у кого есть? Только у чокнутых стариков, которые запираются в своих подвалах с тысячами книг. Людям, живущим настоящей жизнью, думающим, как прокормить семью, это чуждо: где взять время, чтобы задуматься о природе страдания, когда само страдание отнимает так много времени?

– Вы замечательный, особенный человек, – сказала Эйлин.

– Это комплимент?

– Если хотите. Другой. Необычный. Не такой, как все.

– Да, это некоторые из моих выдающихся качеств, – рассмеялся Штерн.

– Что ж, они мне по вкусу, мистер Штерн. Вы чудесный, милый старик.

Штерн удовлетворенно вздохнул и посмотрел в окно: лунный свет отсвечивал от снежной шапки дальней вершины.

– Что ни говори, а мир вокруг нас удивителен и полон чудес, – произнес он. – Жаль, что мы недостаточно его ценим.

– Я думаю, что, когда случаются такие восхитительные моменты, мы просто не должны их упускать.

На лице Штерна появилось мечтательное выражение, оно осветилось внутренним светом, благодаря чему он словно помолодел.

– Не все потеряно. Не все разрушено. Нет никаких разделений. Нет дисгармонии. Все возвращается.

«Нет, это решительно невозможно, – подумала Эйлин, вдруг ощутив, как ускоряется биение ее сердца. – Это же просто нелепо!»

Однако она прислушалась к своим, слишком хорошо знакомым по опыту, ощущениям и вынуждена была признать, что при всей абсурдности дело, похоже, обстоит именно так.

Она начинала в него влюбляться.

ГЛАВА 6

Под аркой большого зала музея Метрополитен, представлявшего собой северный аванпост деловой цивилизации Пятой авеню, собралось избранное общество, состоящее из влиятельных вдовушек с пышными бюстами и сопровождающих их джентльменов. Сливки общества, именовавшие себя «Четыре сотни» (кто-то объяснил Дойлу, что именно такое количество гостей вмещает бальный зал миссис Вандербильт), воздавали честь выдающемуся гостю из Англии. При первом взгляде на это сборище богачей Дойл почувствовал некоторую неловкость, но ему доводилось неоднократно бывать на приемах у королевы, так что светскому этикету, всем расписанным, словно па в танце, действиям и движениям писатель выучился у настоящего мастера. Нужно повторить вслух имя того, кого вам представляют, пожать ему руку (если, конечно, вы не королева: для царственных особ этикет делает исключение), принять непременный комплимент со скромной сдержанностью, указывающей на абстрактное очарование новым знакомством, кратко поблагодарить и выразить надежду на встречу в будущем. Следующий, пожалуйста. Дома ему не раз приходилось исполнять подобный обряд, хотя здесь он, как и все прочее, с чем пришлось встретиться в первый день пребывания в Нью-Йорке, отличался колоссальным масштабом. К тому времени, когда волна желающих поприветствовать знаменитость лично несколько спала, ладонь Дойла отчаянно болела. Интересно, кто это внушил американским воротилам, что попытка сокрушить при рукопожатии кисть руки свидетельствует об искренности дружеских чувств?

После первого часа толпа слилась в одного осыпанного драгоценностями и увешанного черными галстуками зверя о тысяче головах, постоянно ставившего Дойла в неловкое положение. Похоже, здесь считалось, что если вас представили кому-то на приеме, то вы уже стали хорошими знакомыми, а значит, к человеку, которому вас представили, можно запросто подойти и завести с ним разговор, исходя из того, что он, конечно же, вас помнит. Какой кошмар! Бедный Дойл чувствовал себя уязвимым, как куропатка на лугу, открытым для атаки со всех сторон.

Удивляло и то, что, оказывается, на здешних приемах гостей не усаживают за столы и не угощают настоящим ужином. Иннес, когда они укрылись за колонной, объяснил, что это одно из американских нововведений – никакой тяжелой пищи! Только шампанское, в количестве, достаточном, чтобы в нем мог плавать военный корабль, и огромные блюда с сырыми моллюсками. Расходы, таким образом, уменьшаются, контакты между гостями благодаря тому, что они не сидят прикованными к месту за столом, а фланируют по залу, напротив, учащаются. Это позволяет четыремстам наметить на этот вечер множество встреч и решить множество важных вопросов, не обидев никого ранним уходом. Правда, Дойл решительно не понимал, в чем тут благо, если спустя час все эти люди снова увидятся на приеме у другого воротилы. Как утомительно придерживаться светского графика: половина времени уходит на то, чтобы нарядиться для выхода в свет, остальное на переезды в течение вечера с места на место, при постоянно гложущем подозрении, что кто-то где-то развлекается лучше.

– Кстати, прости меня за Пинкуса, – сказал Иннес. – За то, как я вел себя на борту! Боюсь, что вначале я совершенно попал под его влияние. Это полностью моя вина.

– Ничего страшного, – великодушно произнес Дойл, втайне весьма обрадованный этим признанием. – С кем не бывает.

– Понимаешь, он мне совсем голову заморочил, особенно этими девушками-танцовщицами. Правда, они и вправду такие милашки... Внимание, Артур, справа по борту опасность!

Иннес привлек его внимание к приближавшейся стайке матрон, взиравших на заезжую знаменитость с алчным восхищением хищниц, устремляющихся к добыче. Дойл, прикинувшись, будто не замечает этого наступления, обратился в бегство, в то время как Иннес двинулся в самую их гущу, дабы обеспечить отступающему арьергардное прикрытие.

Однако стремительная ретирада ни к чему хорошему не привела: избежав одной толпы поклонников, Дойл оказался зажатым другой под лестничным пролетом. Его окружали жизнерадостные, потные лица, светившиеся загаром и неестественным здоровьем, а Пепперман, как назло, куда-то запропастился. Ну надо же, а ведь до сих пор только что не водил за руку, повторяя имя каждого, с кем они сталкивались (кстати, почему бы не ввести у себя обычай носить вместо этих идиотских бутоньерок пуговицы с отпечатанными на них именами?), но его отмело в сторону под натиском какого-то безумного итальянского тенора. Дойл увидел, как косматая шевелюра майора колышется, то и дело выныривая на поверхность людского моря, и понял, что отбиваться от задиристого, клыкастого вожака этой хищной стаи ему придется самостоятельно. Как там, черт возьми, его зовут?

Рузвельт? Именно. «Теодор. Зовите меня Тедди». Выходец из семьи, принадлежащей к правящему классу: хотя считается, будто в стране свободы такового быть не должно, но даже последнему болвану и без очков видно, что это не так. Этот Тедди – примерно ровесник Дойла, коренастый и плотный, как эта жирная сигара у него во рту, в очках с толстыми линзами, украшающими квадратную физиономию. Только взгляд этих глаз исполнен такой воли, напора и бесстрашной энергии, что их обладатель в этом отношении переплюнул бы носорога.

Рузвельта представили как полномочного представителя того-то или сего-то, то ли парка коммерции, то ли чего-то еще. Американцы придумали для себя развлечения, награждая друг друга титулами, длинными и многословными, как железнодорожные составы, потрясающими нелепой пышностью, свидетельствующей о нехватке воображения. Вице-суперинтендант помощника комиссара службы надзора за безопасностью и здоровьем. Административный наблюдатель отделения стремян и подпруг департамента гужевого транспорта Управления общественных перевозок. Ничего похожего на поэтический лиризм английских должностных наименований: канцлер казначейства, министр внутренних дел, вице-король...

– Был в лекционном турне, – заявил Рузвельт, маниакально жуя свою сигару. – Бостон, Филадельфия, Атлантическое побережье. Нынче я не могу позволить себе отлучаться далеко и надолго. Два месяца тому назад умер мой младший брат. Алкоголь. Беспутство. Эпилепсия. Галлюцинации. Содержание в лечебнице. Пытался выброситься из окна. Семья в смятении. Ужасно. Вы не представляете себе, Артур, как все это тяжело!

«Зачем он рассказывает мне все это? И почему называет Артуром?»

– Весьма сочувствую, – произнес он вслух. А что тут еще скажешь?

– Премного благодарен. Что можно сделать, когда тот, кого ты так сильно любишь, не хочет жить? Ничего. Совершенно ничего. Приходится отпустить его.

Из-под очков Рузвельта выкатилась слеза, и он, ничуть этим не смутившись, утер ее.

– Но жизнь продолжается. Она для живых. Это борьба, состязание. Идти вперед, не сдаваться до последнего вздоха. Пока мы сами не упокоимся в земле.

Дойлу этот прямодушный манифест стойкости понравился: разве не это больше всего восхищало его в американцах? Прямота, искренность. Свобода в выражении сильных чувств. Никакой чопорной официальности, за которой его сдержанные соотечественники прячутся, словно полевые мыши в живой изгороди Сассекса.

Рузвельт вынул сигару изо рта и наклонился к Дойлу:

– Мое мнение по поводу излишеств, убивших моего брата, таково: оглядитесь по сторонам, в этом помещении вы увидите лишь богатство, изящество, утонченность. Но позвольте сказать вам, что повсюду на улицах этого города происходит открытая война; банды головорезов и хулиганов беспрепятственно хозяйничают во всех кварталах Нижнего Ист-Сайда, и город не в состоянии их укоротить. На примере Нью-Йорка можно отчетливо проследить два основных направления, по которым развивается человеческая раса. Один путь лежит через самосовершенствование и филантропию нравственно сильных людей, стремящихся увеличить свои познания и расширить кругозор: они ведут общество вперед. Второе достигается неосознанно теми, кто потерпел нравственное крушение через пьянство и разврат: две невидимые руки, выдергивающие сорняки в саду жизни. Я предвижу, что через три поколения породы пьяниц, распутников и преступников, скрещивающихся между собой, как это у них обычно бывает, вымрут или сойдут на нет... Почему? Да потому что излишества и преступления ослабляют их телесно, а зачастую и убивают раньше, нежели они успевают обзавестись потомством. Таким образом, прогнившая ветвь оказывается подрезанной, и со временем раса поднимается на более высокий уровень. У природы есть свои инструменты.

Он отступил назад, чтобы оценить воздействие своей теории. Дойл внимательно присмотрелся к нему и спросил:

– Вы собираетесь баллотироваться на какой-нибудь пост, мистер Рузвельт?

– Я был кандидатом на пост мэра этого великого города, и мы не исключаем, что повторим эту попытку, – ответил Рузвельт, и стоявшие позади него на ступеньках сторонники при этих словах приосанились. – А вы, Артур, не намереваетесь ли совершить поездку на Запад?

– Я не уверен, что маршрут моего турне уже не проработан во всех деталях, – ответил Дойл, несколько ошеломленный тем, с какой живостью произошла трансформация скорбящего брата в генетика-мальтузианца.

– Мой вам совет: плюньте на турне, посмотрите Запад. Суровый, опасный край, дикая, первозданная земля. Нечего и надеяться найти более подходящее место для того, чтобы задуматься о незначительности человека.

– И вы часто размышляете об этом? – осведомился Дойл.

– Там вы убедитесь в том, что человек отправился на Запад ради более высокой цели. Судьба повелела американцам осваивать новые рубежи, и это определило их характер на сотни грядущих лет.

– Правда? Как так?

Рузвельт медленно повертел сигару и посмотрел на Дойла в упор. Он явно не привык к тому, чтобы его заявления подвергали сомнению, но Дойл не смутился.

– Американцы придут к пониманию собственной, Богом данной способности подчинять себе природу, а в конечном счете на них возложат и ответственность за управление цивилизованным миром. Правда, покорять природу должно с благоговением, ибо только в единении с природой мы сумеем сформировать надлежащее отношение к тому, чтобы взвалить себе на плечи и грандиозную ответственность мирового лидерства. Если вы посетите Запад, Артур, то на каждом повороте вы увидите пейзажи и панорамы такого ошеломляющего величия, что это в корне и навсегда изменит само ваше представление о мире. Я призываю вас не упустить такой шанс.

– Я всегда хотел увидеть индейцев, – кивнул Дойл.

Рузвельт прищурил глаза, и Дойла словно обожгло лучом направленной на него энергии.

– Послушайте, у нас в стране люди отсталые и сентиментальные тоже вели немало разговоров о том, что мы должны пожертвовать экспансией нашей цивилизации ради выживания нескольких разбросанных по равнинам племен, существование которых лишь ненамного осмысленнее диких зверей, с которыми они делили право владения своими пустынями до нашего прихода.

– Я читал, что они, на свой дикарский манер конечно, своеобразны и интересны.

– Краснокожий – это реликт каменного века, и его так называемое изначальное, дикарское «благородство» говорит лишь о безнадежном отставании от темпов прогресса. Колеса истории никогда не прекращают вращения из жалости; кто не способен выдерживать их скорость, обречен на гибель. Такова участь, уготованная Богом для индейцев: нежелание приспосабливаться к стремительно меняющемуся миру – это их смертный приговор.

Неожиданно Рузвельт крепко стиснул руку Дойла.

– Мне очень понравились ваши рассказы. Холмс. Ватсон. Великолепные ребята. Жаль, что вам пришлось их убить. Подумайте о деньгах, которые вы могли бы заработать. Но все равно, браво, Артур! Желаю приятного пребывания в Америке.

С этими словами Рузвельт удалился, властным жестом уведя за собой всю свою рать. В образовавшуюся после их ухода пустоту тут же вступил Иннес.

– Что за тип? – осведомился он.

– Шокирующий пример биологического вида Homo Americanus. Его можно набить опилками и выставить в музее.

– Но каковы здесь франты! Взять хотя бы вон того расфуфыренного малого.

Иннес кивнул в сторону стройного мужчины, смуглого, с тонкими чертами лица, в цилиндре, фраке, черной накидке и струящемся белом шелковом шарфе. Он был занят беседой, но регулярно посматривал в их сторону. Его лицо отличали своеобразный разрез глаз и почти женственная утонченность губ и носа. Грива длинных черных волос была собрана в хвост. Лет тридцати с небольшим на вид. Незнакомец держался с развязной уверенностью знаменитого маэстро.

– Представляешь, начал рассказывать мне о задуманном им концерте. Каждый инструмент в оркестре представлен своим запахом, который он будет выдувать в публику с помощью машины, когда оркестранты начнут играть...

– Разные запахи?

– Ты правильно меня услышал: аромат розы для струнных, сандаловое дерево для духовых, жасмин для флейты и так далее. Каждый запах будет подаваться из своей форсунки, сопряженной с конкретным инструментом и им активизируемой.

– Боже!

– Говорит, что уже получил патент. «Нюхорама» – симфония запахов.

– Похоже, скоро я в театр ни ногой.

– Только в Америке.

Высокий, симпатичный блондин в смокинге, вынырнув из толпы, направился к Дойлу, на ходу запуская руку за пазуху. Увидев его приближение, элегантный смуглый мужчина в шелковом шарфе подошел к Дойлу, решительно взял его за руку и повел в самую гущу толпы.

– Мистер Конан Дойл, сэр, для меня это исключительная честь, – произнес щеголь с безупречным аристократическим оксфордским произношением. – Я только что получил несравненное удовольствие, познакомившись с вашим братом, и подумал, что, может быть, возьму на себя смелость представиться вам самостоятельно.

«Что ты и сделал, мистер Нюхорама».

Высокий блондин смешиваться с толпой не стал и теперь маячил на краю зала.

– Меня зовут Престон Перегрин Райпур, но для знакомых я просто Престо. Мы с вами в своем роде соотечественники. Я закончил Оксфорд, – промолвил денди и с тем же выражением лица тихо, с угрожающей серьезностью продолжил: – Сэр, прошу вас время от времени поглядывать на все это сборище, а когда смотрите на меня, улыбайтесь, будто я говорю вам что-то забавное.

– Простите?

– За нами следят. Лучше всего, если наш разговор будет коротким и со стороны покажется поверхностным, обычной светской болтовней, – пояснил Престо. Развязности в его голосе не осталось и следа, она сменилась доверительной искренностью.

– А в чем дело, сэр? – осведомился Дойл, изобразив, согласно пожеланиям собеседника, широкую улыбку.

– Боюсь, что нынешние обстоятельства не очень подходят для подобного разговора. Если коротко, то вам угрожает опасность. Вы должны немедленно покинуть это место, – сказал Престо, улыбаясь и кивая проходящей мимо паре.

Дойл заколебался: оглядевшись как бы между делом, он не приметил ничего тревожного.

– Удобно ли будет мне заглянуть к вам в отель завтра утром часов, скажем, в девять? – спросил Престо.

– Нет, пока я не услышу, в чем дело.

Райпур помахал кому-то поверх плеча Дойла, залился дурацким смехом и тихонько произнес:

– Мистер Конан Дойл, я полагаю, вы уже в курсе того, что кто-то похищает великие священные книги. Надо полагать, эта тема заслуживает того, чтобы уделить ей час вашего драгоценного времени – хотя бы для удовлетворения столь присущего вам любопытства.

Дойл оценил собеседника по достоинству.

– Завтра в девять часов утра, в отеле «Уолдорф».

Щеголь слегка поклонился.

– Сейчас я предприму обходной маневр, заберу вашего брата и немедленно уйду. – Престо легким движением руки извлек и передал Дойлу визитную карточку. – До завтра.

Дойл бросил взгляд на визитку, под именем «Престон Перегрин Райпур» красовался титул: «Махараджа Берара». Махараджа!

– Очень признателен. – Престо вновь преобразился в светского мотылька. – С нетерпением жду возможности прочесть ваши новые потрясающие рассказы, мистер Конан Дойл. Браво! Браво! Для меня было счастьем познакомиться с вами, сэр. Примите мои наилучшие пожелания.

С этими словами Престон Перегрин Райпур, махараджа Берара, отвесил поклон и отошел в сторону. Стоило Иннесу снова приблизиться к брату, как Престо высоко поднял свою поблескивающую черную трость и возгласил:

– Voilа!

Трость извергла огненный столб и облако густого белого дыма.

Люди вокруг него бросились врассыпную.

– Какого черта! – воскликнул Иннес.

– Следуй за мной, – сказал Дойл, схватив брата за руку. – Быстро.

Братья пробрались сквозь возбужденную толпу, затерявшись среди множества гостей, торопившихся к дверям. Дым позади них развеялся, но Престо уже нигде не было видно.

Высокий блондин поспешил вслед за ними.

На улице Дойл торопливо подтолкнул Иннеса к ожидавшему у обочины Пятой авеню экипажу и, оглянувшись, успел увидеть появившегося из дверей светловолосого человека.

– Что происходит?

– Сейчас объясню, – сказал Дойл.

Они запрыгнули в экипаж.

– Куда? – спросил возница.

Это был Джек.


Чикаго, Иллинойс

Она сошла с поезда на станции и теперь стояла на той же самой платформе, на которой несколько часов назад находился Иаков Штерн. В голубом хлопчатобумажном платье и капоре, скрывавших ее мускулистое телосложение и угольно-черные волосы, она больше походила на провинциалку, приехавшую навестить кузину, или сельскую учительницу, чем на женщину из индейского племени, недавно ускользнувшую из резервации.

В ту ночь, как и предсказывало совиное ведовство, ей снова приснился сон. В нем она в одиночестве бродила между высоких зданий по широким, безлюдным улицам какого-то города, ждала кого-то перед странным замком с тонкой, торчащей, словно палец, башней. Это место являлось ей в сновидениях много раз, но раньше оно представлялось черным, более угрожающим, и замок не находился посреди современного города, а всегда был окружен пустыней. Ничего больше новый сон явить не успел – Черный Ворон (она ни разу не видела лица этого человека, только искривленную горбатую спину и редкие длинные волосы) налетел и смыл все прочь всепоглощающим огнем.

Город она узнала: Чикаго, единственный большой город, который ей доводилось видеть наяву, но ничего похожего на странную башню во время того, десятилетней давности, посещения, когда выпускников школы в резервации свозили туда, чтобы произвести впечатление на белых политиков, она не видела. Город запомнился как место великого гнева, смятения и дикой энергии, и она надеялась, что ощутить все это снова ей не придется. Теперь, однако, у нее имелось твердое намерение бродить по улицам до тех пор, пока не найдется та башня, а найдя ее, дождаться того, кто к ней придет.

На выходе с вокзала Ходящая Одиноко уловила взгляд человека, отиравшегося возле стоянки экипажей.

Данте Скруджс переместил зубочистку из одного уголка рта в другой, и, когда темноволосая женщина прошла мимо, злые мысли, пробегавшие в его голове с большей регулярностью, чем ближние поезда, замелькали с отчаянной быстротой. С его последнего дела прошел месяц, близилось время возвращения голосов, и знакомая фраза уже снова звучала в его сознании: «Мы чувствуем голод и нестерпимый зуд, но не можем ни насытиться, ни почесаться».

Он наблюдал за ней с фанатичной сосредоточенностью; Данте понравилось то, как перекатываются при ходьбе ее ягодицы, как ее крепкая смуглая рука держит ручку чемодана. Может, он и одноглазый, но индейскую женщину узнает с расстояния в полмили.

Ох, и когда эти глупые женщины поймут, что не должны путешествовать в одиночку? Чикаго – суровый город, одинокую женщину на каждом шагу подстерегает опасность, а она искушает судьбу, разгуливая рядом с вокзалом в темноте. Просто напрашивается на неприятности, тем более что нахально пытается сойти за белую. Бесстыдство это, и ничего больше.

Этой скво просто необходимо преподать урок, и он, Данте Скруджс, этим займется. Мысль об их предстоящей близости заставила его поежиться. Да уж, каждый дюйм ее смуглого тела познакомится с ним, прежде чем он познакомит ее с «зеленой рекой».

Но сперва надо дождаться знака: вот там, у коновязи, лошадь. Махнула хвостом, налево – и снова налево, два раза подряд. Да. Голоса ее хотят.

Женщина завернула за угол. Он последовал за ней, неприметный среди бетона, кирпича и чугуна, определивших облик нового Чикаго после пожара 1871 года. Маскировку ему обеспечила сама природа: он не был красивым, но и безобразным его тоже было нельзя назвать. Среднего роста, светловолосый, с мальчишеским лицом, мягким и пухлым, как у всей его родни, средней руки лавочников из Мэдисона, штат Висконсин. Он выглядел на десять лет моложе своих тридцати девяти лет и не выделялся ни в какой толпе. Крупным не был, но отличался удивительной силой больших фермерских ладоней, которыми, как клещами, давил скорлупу грецких орехов. Достаточно сообразительный, чтобы всегда опережать полицию на шаг, а то и на два, Данте умело избегал тюрьмы и являл миру ничем не примечательную добродушную физиономию. Правда, отличительная особенность у него все же имелась, но разглядеть, что его замечательный голубой, как яйцо малиновки, глаз на самом деле стеклянный, можно было, лишь подойдя вплотную и присмотревшись к лицу.

Данте был из той породы людей, которых только-только начал порождать новый механизированный мир. Он двигался по жизни, не отбрасывая тени, тогда как внутри его жили тьма и разрывающая сердце боль. Он уже давным-давно отказался сопротивляться голосам, которых слышал в своей голове, и с холопской покорностью верил, что его задача – просто повиноваться.

Город представлялся ему джунглями, себя же он видел в них хищником, и это придавало особое достоинство тому, что Данте считал делом своей жизни. В армии США его замашки и склонности пришлись кстати: там оценили его способность поддерживать дисциплину и, закрывая глаза на некоторые издержки, сделали взводным. Он прослужил пятнадцать лет, прежде чем начальникам открылась истинная природа и степень энтузиазма сержанта Скруджса.

Солдаты его подразделения и все знавшие его по совместному участию в боевых действиях подтверждали, что после того, как стрела, выпущенная воином дакота, выбила ему глаз, Данте утратил все человеческие ограничения. Правда, в армии находили оправдание и этому: если у бедолаги всего один глаз, трудно ожидать, что он будет в состоянии отличать женщин и детей от вражеских воинов. Однако заминать кровавые эксцессы до бесконечности не представлялось возможным, и армия, не поднимая шума, тихо спровадила Данте в отставку с полным пенсионом. Данте истолковал свою неудачу по-своему; эта рана открыла для него целый новый мир. Ему представлялось, что потерянный в бою глаз просто развернулся, чтобы заглянуть внутрь и позволить ему услышать голоса. И с тех пор как он был столь плачевно ранен, голоса даровали ему дозволение осуществлять своего рода воздаяние, о котором он мог только мечтать: девять убийств за три года, которые никто никогда с ним не свяжет.

Получая пенсию, Данте не нуждался в деньгах и потому мог всецело отдаваться тому, что, по слухам, состоятельные джентльмены называли «охотничьим азартом». Перед тем как поступить на службу в армию, он нанимался проводником к охотникам на бизонов, к этим богачам с Востока, расстреливавшим с расстояния в сто ярдов стоящих на месте бизонов. К таким охотникам он не питал ничего, кроме презрения. По его разумению, они все извратили: настоящий азарт можно испытать, лишь схватившись с добычей лицом к лицу, действуя осторожно, основательно, расчетливо. Он любил показывать своим дамочкам «зеленую реку», а потом уж заниматься ими неторопливо и легко, по пути пожирая их страх.

А эта была индианкой. Как раз подливка к его мясу.

Скво не знала, куда идет, это было ясно, и она не знала Чикаго, смотрела на названия улиц, бродила без направления. Что она искала, почему оказалась здесь одна – ему было плевать. Такие мысли обращали добычу в людей и уничтожали всю магию.

Ее семья наверняка находится в резервации, откуда эта дикарка сбежала, а потому Данте решил, что торопиться некуда. Вот и хорошо, он вообще любил действовать неспешно. Как-то раз он следил за одной женщиной полпути до Спрингфилда, держась позади до наступления подходящего момента; ожидание придавало охоте особый вкус, ведь от начала до завершения могли пройти дни и даже недели, но стоило ему наметить цель, он уже не отступался и непременно доводил дело до конца.

Она поднялась по лестнице, ведущей к пансиону, который, как он знал, находился на Дивижн-стрит, – «Только для дам, размещение на неделю». Хорошо, она решила остановиться ненадолго. Данте наблюдал такую модель поведения много раз: женщина приезжает в город, находит тяжелую и низкооплачиваемую работу, например официантки или швеи. Время идет, и работа перемалывает ее, превращая в безымянную, безликую фигуру, на которую никто не обращает внимания. Каждый вечер она бредет в свою комнату одна, быстро теряя остатки привлекательности. Питается за общим столом с такими же бесцветными особами, как она; может быть, заведет себе подругу, с которой будет обсуждать свои мечты, сводящиеся к тому, что найдется малый, который будет обращаться с ней не слишком плохо и обеспечит хоть какое-то существование. Будет выходить на заднее крыльцо покурить, мыть посуду в общей мойке на нижнем этаже, спать, никогда не раздеваясь полностью. И видеть во сне такие же бесцветные, как ее жизнь, сны.

Женщины... Дрейфуют по жизни, ожидая, что что-нибудь произойдет. Теперь он здесь, и ожидание закончилось. Ее жизнь обретет смысл. Она увидит «зеленую реку».

Вот она в окне. На втором этаже, в глубине комнаты. Голоса сказали ему, что сейчас можно спокойно уйти. Теперь он знает, где найти ее.

Но, сосредоточив все свое внимание на индианке, Данте Скруджс так и не догадался, что кто-то следит и наблюдает за ним. Смуглый, спокойный мужчина с отчетливой круглой татуировкой – кружок, пронзенный молнией, – на сгибе левой руки. Он подождал, пока Данте пройдет мимо него, и не спеша направился следом за ним, сливаясь с толпой.


Юта, Аризона

Никто в лагере рабочих не мог вспомнить, что видел раньше этого бродягу-китайца, и на философский лад, обычный для этих королей дороги, они рассудили, что это истинный предвестник суровых времен. Неприятие непременных атрибутов капитализма – работы и денег – не позволяло вытравить из сознания любознательность и интерес к отвлеченным мировым проблемам, благо леность давала им время и возможность, не замыкаясь на повседневности, размышлять о высоком. Вольные скитальцы держали уши востро и улавливали ветры социальных перемен, откуда бы они ни подули; на каждом месте их сборищ имелись люди, которые специально занимались изучением брошенных газет и обсуждали столь очевидно животрепещущие для них темы, как, например, неодобрение деятельности археологов. Иные обитатели таких лагерей куда в большей степени, чем основная масса добропорядочных граждан, были в курсе того, что за прошлый год разорилось шестьсот банков, обанкротилось двести железных дорог и более двух с половиной миллионов людей в Америке остались без работы. Как раз такого рода цифры и принуждали уважаемых бродяг прибиваться к подобным лагерям и делали жизнь уважаемых профессиональных бездельников более тернистой. Их ряды пополняли люди с печальными физиономиями, нудно талдычившие о своих семейных проблемах или о том, как они лишились работы; их исполненная жалости к себе трепотня становилась чуть ли не основным содержанием разговоров.

Этого никак нельзя было сказать о китайцах, людях, по большей части державшихся особняком и не склонных к болтовне. Сам факт появления узкоглазого в их среде мог рассматриваться как сногсшибательная новость.

Так вот, Слокам Хэйни рассказывал, что, когда он сел на товарняк в Сакраменто, этот китаеза уже сидел в товарном вагоне. Правда, так до самой Юмы ни с кем по-людски и не поговорил, хоть к нему и обращались: знай сидел в углу, ну ровно кот, караулящий у мышиной норки. Хэйни даже не понял, знает ли он английский. И вообще, было в нем что-то, от чего оторопь брала, хоть он ни к кому и не цеплялся. Вот и сейчас: сидит себе тихо у костра, а посмотришь – мурашки по коже.

– Денвер, ты бы, что ли, с ним потрепался, – предложил Слокам. – Тебе ведь доводилось иметь дело с китаезами, ты этих ребят знаешь.

Глубокое уважение, которым пользовался среди себе подобных Денвер Боб Хоббз, основывалось на долгом опыте бродяжничества и привычке говорить все напрямик. Среди скитальцев, хоть они и не признавали никакого начальства, он числился кем-то вроде неофициального старейшины. Когда-то ему тоже довелось вкалывать, он приехал на Запад из Огайо еще в шестидесятые, на прокладку трансконтинентальной магистрали, но лет двадцать назад, на уборке картофеля в Покателло, штат Айдахо, на него снизошло озарение и он дал себе слово никогда больше не горбатиться на кого-то.

Денвер Боб сдержал слово и превратился в большого знатока проблем эксплуатации трудящегося человека. Он участвовал в марше на Вашингтон с Промышленной армией в девяносто третьем году в защиту положения промышленных рабочих и до сих пор пребывал в уверенности, что нет ничего лучше политической демонстрации. Кормят задарма, и компания что надо.

Боб утверждал, будто как-то раз встречал Уолта Уитмена, всегда таскал с собой потрепанный, с загнутыми уголками страниц сборник «Листья травы» и мог бесконечно говорить о благородной бедности и жизни на открытой дороге с совершенно незнакомым человеком, покуда у того хватало терпения. Естественно, что, если присутствие этого китайца расстраивало гармонию лагеря, Денвер Боб счел своим долгом поправить дело.

– Бывает, что уже в октябре в этой пустыне резко холодает, – произнес Денвер Боб, опустив свою плотную задницу на пустую катушку из-под медного провода рядом с китайцем. – Люди, в большинстве своем, как раз в это время начинают перебираться в Калифорнию, но мне сдается, что ты только что явился оттуда.

Он предложил собеседнику глоток самодельной бражки из изюма, но тот лишь покачал головой, глядя прямо перед собой. Денвер Боб, с виду сущий Санта-Клаус, большой, округлый, с густой седой бородой и щеками-яблоками, не привык к тому, чтобы кто-то отвергал его великодушие, но это его особо не обескуражило.

– Этот лагерь здесь уже десять лет, еще с тех пор, как они проложили ветку из Лос-Анджелеса. Каждый сезон через эти халупы проходят сотни людей.

Скопище хибар находилось в Юме, главном перевалочном пункте на берегу реки Колорадо.

– Ты говоришь по-английски, приятель?

Китаец в первый раз посмотрел на него, и Денвер Боб почувствовал, как холодок пробежал по его позвоночнику. Не сказать чтобы в этих матовых черных глазах таилась какая-то открытая угроза. В них просто... ничего не было. Ни личности, ни покорности, ни напускного добродушия. Ни один узкоглазый, кого он знал, не смотрел и не вел себя подобным образом.

– Я ищу работу, – сказал странный азиат.

– Работу! Что ж, такое чувство посещает человека время от времени, – отозвался Денвер Боб в своей обычной добродушной манере. – Это как лихорадка: противно, но не так уж страшно; самое лучшее – это прилечь, выпить и подождать, пока само пройдет.

– Я работаю со взрывчаткой, – сказал человек, игнорируя веселое кредо лености, исповедуемое и проповедуемое Денвером.

– Это правда?

– Взрывы.

– Да, я понял тебя. Стало быть, ты работяга.

Ну что ж, кем бы этот малый ни был, он не бродяга. Другое дело, что и на работника, гнущего спину на прокладке магистралей, похож мало, слишком уверен в себе, независим. Может быть, минер, недавно лишившийся заработка. Не важно. Все в этом человеке вызывало у Денвера Боба мандраж, и по правде, он был бы рад убрать такого странного типа из лагеря. Только вот как это сделать?

– Где мне найти такую работу?

– Вообще-то, брат, я могу сказать тебе точно. Они продолжают тянуть линию между Фениксом и Прескоттом через Пиа-Вайн. Толкуют, там собираются пробивать и крепить туннели. Работы идут круглые сутки и продолжатся еще год.

– Где?

– На северо-западе. Ты можешь сесть на товарняк в Феникс вон там, поблизости от разводного моста. Поезд проходит около полуночи, а уже к утру будешь на месте. Найдешь их контору прямо там, на железнодорожной станции. Конечно, они могут тебя прекрасно устроить – в наше время в большинстве мест работы не хватает, но малый с профессией, как у тебя, всегда востребован. Желаю удачи тебе и твоим достойным предкам.

Денвер Боб поднял жестяную баночку с пойлом, при этом думая: «Охота тебе лезть в кабалу, приятель, ну и валяй. Главное, чтобы такой жуткий тип, как ты, убрался куда-нибудь подальше».

Китаец, не выказав благодарности, даже не показав, что понял объяснения, снова уставился на костер. Но потом что-то заставило его встрепенуться: он насторожился, словно охотничья собака, делающая стойку на запах.

Не успел Денвер Боб отреагировать, как ночной воздух вокруг них раскололся множеством пронзительных свистков. Это могло означать только одно, и над скопищем лачуг зазвучал крик тревоги:

– «Быки»!

Железнодорожная полиция и наемники из агентства Пинкертона устраивали погромы лагерей бродяг с тех пор, как в мае прошлого года в Чикаго прошла стачка работников пульмановской железной дороги. Наемные громилы поджигали лачуги и избивали тех бродяг, которых полицейские не бросали в тюрьму. На протяжении всего лета «быки» разоряли становища, начиная от Сент-Луиса и все дальше на запад, а впереди них, разносимые перепуганными беглецами, распространялись рассказы о том, как злобно и без разбору расправлялись с их собратьями. Заправилы железных дорог, похоже, твердо решили покончить с безбилетным кочевым племенем, очистить свои вокзалы и составы от тех, кто вызывал брезгливое неприятие у мигрировавших на Запад утонченных представителей среднего класса. Ведь именно от их оставленных в вокзальных кассах долларов зависело будущее благосостояние железной дороги.

Полсотни пребывавших в блаженном алкогольном тумане бродяг были застигнуты врасплох: «быки» набросились из-за товарных вагонов так стремительно, что никто не успел даже вскочить на ноги. Два десятка громил подобрались неслышно, как воры, обрушились на не чаявших беды оборванцев с полицейскими дубинками и бейсбольными битами и без предупреждения принялись их охаживать. К тумакам и шишкам большинству бродяг было не привыкать, но на сей раз игра пошла по-новому. Эти парни были настроены серьезно.

Лачуги запылали, а ворвавшиеся с противоположных сторон полицейские погнали впавших в панику бродяг в центр, словно угодившую в сети мелкую рыбешку. Те, кто поопытнее и посообразительнее, попадали наземь, прикрыли головы руками и принимали большую часть ударов на зады и спины. Любого пытавшегося бежать подсекали под колени и злобно тузили чем попало. Проламывались черепа, ломались ребра и ключицы, кровь стекала в лужи.

Денвер Боб упал при первом свистке, поднырнул под катушку, на которой сидел, и стал ждать, когда на него обрушится град ударов. Он оглянулся на китайца, готовый крикнуть и предупредить его, чтобы падал на землю, но тот исчез.

Здоровенный «бык», настигнув узкоглазого бродягу возле дрезины, замахнулся дубинкой, намереваясь вмазать ему от души, но китаеза произвел какой-то неуловимый жест, в результате чего удар не достиг цели, а в руках нападавшего осталась одна лишь ручка дубинки. Когда он вскинул глаза, китаеза снова произвел взмах, и полицейскому обожгло ногу, а при попытке шагнуть эта нога попросту отвалилась, обрубленная выше колена. Спустя миг рухнул на землю и он сам. Боли он не чувствовал, но почему-то не мог дышать и поднял голову за долю мгновения до того, как узкоглазый впечатал подошву в его лицо.

Времени прочесть по умершему молитву у Канацзучи не нашлось. Сзади, замахиваясь дубинкой, на него налетел другой противник. Он нырнул, ударил ногой назад, перебросил нападавшего через себя, а когда тот тяжело рухнул наземь, крутанул ему руку, вывернув плечо из сустава. Завершил дело удар по переносице тем самым оружием, которым недавно размахивал громила: кость была вбита в мозг, и пронзительные вопли мгновенно стихли.

Японец огляделся по сторонам, мгновенно проанализировав обстановку. Хотя обитатели лагеря обладали значительным численным превосходством, они не оказали никакого сопротивления. Никто из других атакующих, слишком занятых расправой, пока не заметил ни его, ни нанесенного им урона. Еще больше стражников виднелось справа, между стоявшими на запасных путях вагонами; впереди полыхали лагерные хибары, за спиной протекала холодная коварная река.

Он был загнан в угол. В такой ситуации, при подавляющем численном превосходстве нападавших, существовала весьма высокая вероятность попадания в плен. Канацзучи выровнял дыхание, сохраняя бдительность, избавляясь от желаний и с каждым взвешенным выдохом изгоняя из тела страх.

Сосредоточенность принесла плоды: в районе водонапорной башни между группами нападавших наметилась брешь, проскочив которую можно удрать к железнодорожному мосту, ведущему на восток. Ему придется положиться на темноту и хаос, царящий в лагере, и, чтобы пересечь пятьдесят самых опасных ярдов, убрать с виду меч.

Когда на него бросился еще один «бык», Канацзучи присел, резко выпрямился под ним и, использовав инерцию бега, забросил его на горящую крышу; миг спустя тот с воплями, размахивая руками, выскочил из полыхавшей лачуги. Это отвлекло внимание нападавших, и Канацзучи, убрав «косца» в ножны и держа их на линии ног, направился в сторону водонапорной башни.

Денвер Боб так съежился под катушкой, что «быки» его не застукали, и поэтому оказался единственным человеком в лагере, наблюдавшим всю эпопею с китайцем от начала до конца. Впоследствии он неоднократно рассказывал эту историю собутыльникам. Она казалась невероятной, и его, наверное, обозвали бы в лицо записным вралем, несмотря на авторитет, но в подтверждение его слов на месте побоища остались тела семерых полицейских и головы двух наемников.

– Этот китаеза двигался так, словно был жидким, – любил повторять Денвер Боб, но это были всего лишь слова, которые далеко не в полной мере отражали увиденное, да и сам бродяга, признаться, плохо понял, чему именно стал свидетелем.

Китаец двигался спокойно, с удивительным изяществом и неспешностью, словно на прогулке в парке, в то время как все участники этого злобного нападения совершали резкие, неуклюжие, дерганые движения, и именно по контрасту с ними бросалась в глаза легкость и плавность его непринужденных шагов. «Быки» замечали этого спокойно идущего человека, когда он оказывался в футе от них, но едва успевали замахнуться дубинкой, как оказывались на земле с разбитыми лицами и переломанными конечностями. Впечатление было такое, словно он небрежно отмахивался от них, как от назойливых мух, совершая руками и ногами замысловатые, но не стоившие ему никаких усилий пассы, а порой, похоже, даже зависая в воздухе. И только когда он уже оказался на противоположном краю двора и двое преградивших ему путь наемников взялись за револьверы, произошло нечто ужасное и невероятное.

Неуловимым, плавным движением китаец выхватил из ножен меч, выписал им в воздухе петлю (отблески пламени сверкнули на клинке) – и головы обоих «быков» практически одновременно упали на землю, как спелые дыни.

Китаец побежал. Превратился в расплывчатую тень. Исчез.

Когда громилы увидели, какой след оставил он после себя, весь боевой дух вышел из этих «быков», как вода из дырявого бурдюка.

Пока налетчики занимались своими мертвецами, те из бродяг, которые еще волочили ноги, расползлись кто куда, унося свои узлы и обрывочные воспоминания о кошмаре, свидетелями которого они стали, – об истории, которой по прошествии времени, главным образом благодаря Денверу Бобу, суждено было стать преданием всего племени железнодорожных бродяг, легендой о человеке с мечом, спасшем лагерь в Юме.

Что же до пострадавшей стороны, то к утру следующего дня, после оценки случившегося, были отданы все необходимые распоряжения и начались поиски смертельно опасного китайца.


Нью-Йорк

Зажегшиеся яркие электрические огни подчеркнули протяженность бульвара и высветили суетливый карнавал большой улицы, оживленную толчею возле театров, баров, выставочных залов и особенно возле последней городской сенсации – пятицентовых салонов кинетоскопов, открывшихся по обе стороны Бродвея. Тут же сновали продавцы дешевых товаров; точильщики ножей высекали искры, вращая точильные камни; бряцали колокольчики на тележках старьевщиков; прогуливающаяся публика угощалась с лотков печеными яблоками, горячими сдобными булочками, приготовленными на пару моллюсками. Привлекательные молодые девушки предлагали початки горячей кукурузы – тут уж Иннес не устоял.

Одни завлекали публику, дуя в дудки, другие расхаживали, зажатые как сэндвичи, между большими рекламными плакатами, но в большинстве своем торговцы и зазывалы полагались на мощь своих легких.

Электрические трамваи со звоном двигались среди моря экипажей, пугая еще не привыкших к этому современному, доступному и удобному виду транспорта лошадей. Двухэтажные омнибусы везли туристов, искавших впечатлений в лабиринте городских улиц, где за каждым поворотом поджидало что-то интересное. А какое удивительное разнообразие человеческих типов! Цыгане в беретах и ярких шейных платках, шулеры и мошенники, ищущие возможности опустошить карманы простофиль, местные громилы, фланирующие в полосатых свитерах и широкополых шляпах. Прихорашивавшиеся щеголи в костюмах из шотландки, жемчужно-серых котелках и гетрах в тон прогуливались под руку с кокетливыми красотками, незанятые проститутки угощались джином или пивом, патрульные копы-ирландцы постукивали дубинками о тротуар. Призывно грохотали барабаны Армии спасения. Сутенеры, пьянчужки, мальчишки-газетчики, уличные фокусники, торгующие сигарами китайцы... кого здесь только не было!

– Можешь представить себе, Артур? – восторженно воскликнул Иннес. – Десять часов вечера, а улицы полны жизни! Видел ли ты что-нибудь подобное?

Дойл посмотрел на Иннеса, глазеющего на этот парад, ощутив прилив покровительственной любви к чудесному простодушию и оптимизму брата. Вправе ли он подвергать эти дивные качества испытанию, увлекая молодого человека дальше по тому опасному пути, на который ступил сам? До сих пор он и словом не обмолвился Иннесу о Джеке Спарксе или о том, что им довелось изведать вместе, даже после того, как Джек вновь объявился на корабле. Правильно ли подвергать Иннеса риску, к которому Джек относился как к рутине? Более того, имея серьезные обязательства, семейные и профессиональные, Дойл не мог не задуматься о том, имеет ли на это право он сам.

Спаркс, холодный и безучастный, сидел на козлах; присматриваясь к его лицу, Дойл гадал, в своем ли его друг уме. Серьезные опасения на сей счет возникали у него еще десять лет назад, в связи с присущими Джеку навязчивыми идеями, резкими перепадами настроения, пристрастием к наркотикам. Можно только догадываться, какие ужасы пришлось пережить ему с тех пор; может быть, теперь он уже и вовсе обезумел. Можно ли ему доверять?

– Это ведь не самый прямой путь к гостинице, а, Артур? – между делом спросил Иннес.

Было еще не поздно распахнуть дверцу и избавить Иннеса от Джека Спаркса и всего, что с ним связано. Дойл представил себе жену с мирно сложенными на коленях руками, и тут почему-то в памяти всплыло лицо другой женщины: актрисы Эйлин Темпл. Должно быть, ее образ навеяли огни бродвейских театров. Он знал, что, оставив его после их короткого романа, Эйлин, в поисках успеха и славы, отправилась в этот город, и, как бы то ни было, за все прошедшие годы ему так и не удалось забыть ее яркую красоту и проведенное с нею время.

«Нам всегда хочется от жизни гораздо больше, чем мы можем получить».

Кто знает, вдруг она сейчас здесь, в этом городе, на этой улице, выступает сегодня в одном из заведений, мимо которых они сейчас проезжают, или просто прямо сейчас проходит мимо в этой многолюдной толпе? Он присмотрелся к лицам прохожих в тайной надежде ее увидеть: после стольких лет семейной жизни мысль о возможной встрече с Эйлин казалась запретной и возбуждающей.

Да. Он будет помнить ее лицо до своего последнего вздоха.

Потом материализовалась третья фигура. Королева Виктория. Старомодно одетая. Внушающая бесконечную преданность. В его сознании эхом прозвучала данная им и навеки связавшая его клятва. Он всегда был готов выполнить любой приказ, и королева знала это, хотя никогда не злоупотребляла своим влиянием.

Подумав о ней, Дойл вспомнил, что она всегда неколебимо верила в Джека, ее самого доверенного тайного агента, отважно служившего ей верой и правдой. Человека, который был ему столь близким другом...

И тут Артур понял, в чем корень его гнева: он чувствовал себя обманутым! Возвращение Джека в его жизнь оказалось не тем, что виделось ему в мечтах все эти годы: оно состоялось, но вместо старого друга явился совсем иной человек, лишивший его радости истинного воссоединения. Правда, столь однозначно судить о том, осталось ли в мрачном призраке, который правит сейчас экипажем, хоть что-то от прежнего Спаркса, еще рано. Спору нет, обнадеживающих признаков, увы, не наблюдалось. Но с другой стороны, Джек, несмотря ни на что, восстал из мертвых.

«Разве не ему я обязан столь многим? Разве не благодаря этому человеку вошла в мою жизнь удача? Да, и бог свидетель, если у него есть хоть какой-то шанс стать прежним, я обязан ему в этом помочь».

Джек бросил взгляд на Артура. Мелькнула ли в его глазах искра чувства, того прежнего родства между ними? Во всяком случае, могло показаться, будто он уловил мысли Дойла и посмотрел вниз, чтобы успокоить его: «Я по-прежнему здесь. Не теряй веры. Чтобы исправить нанесенный ущерб, потребуется время, а не слова».

Или ему просто хотелось в это верить?

– Артур, разве мы не едем обратно в отель?

Дойл внимательно посмотрел на брата. Иннес поступил на службу в королевские фузилеры в самом раннем допустимом законом возрасте. Младший Дойл все еще ощущал себя в душе солдатом, он рвался в бой, ему не терпелось послужить интересам короны. Разве на борту «Эльбы» он не проявил себя наилучшим образом? Если и можно кому-то довериться, то кому, как не человеку одной с тобой крови?

– Сначала нам нужно заняться делом, – ответил Дойл.

– Делом? Каким делом?

Артур глубоко вздохнул: да, надо все рассказать.

– Есть один человек, которого я знал раньше. По имени Джек Спаркс. Он работал секретным агентом королевы.

– Никогда о нем не слышал, – скептически обронил Иннес.

– Потому что все касавшееся его было тайной, – терпеливо пояснил Дойл.

– Хм. Ну и что насчет этого малого, Спаркса?

– Мы встретились десять лет назад. Иннес, ты только никому об этом не говори. Я должен взять с тебя обещание.

– Считай, что уже взял, – поспешно произнес Иннес, глаза которого округлились от любопытства.

– У Джека был старший брат, Александр. В детстве Александр убил их сестру. Шести месяцев. Задушил в колыбели.

– Должно быть, он был безумен.

– Должно быть. Но поскольку вины Александра доказать не смогли, его отправили в закрытую школу. Уже годы спустя, когда Джек учился на материке, Александр вернулся. Их дом, поместье в Йоркшире, был сожжен дотла, все находившиеся внутри погибли. Но перед этим Александр зверски убил собственную мать на глазах у их отца.

Теперь глаза Иннеса сузились от потрясения.

– Ужасно!

– Однако отец выжил и успел продиктовать Джеку письмо, в котором описал преступления Александра. С того дня Джек посвятил свою жизнь тому, чтобы выследить брата. Заодно он превратился в самого опасного и непримиримого врага преступного мира, которого когда-либо знали в нашей стране. В конечном итоге он поступил на службу к королеве, то есть занялся тем же не сам по себе, а служа короне. Десять лет тому назад Александр наконец объявился в качестве вдохновителя гнусного заговора против трона, составленного им с шестью приспешниками: они назвали себя «Семеркой». С небольшой помощью с моей стороны Джек разрушил их коварный план, преследовал бежавшего на континент Александра, настиг его в Швейцарии, схватился с ним, и они оба рухнули в Райхенбахский водопад.

– Но господи, Артур, это же Холмс! – ахнул Иннес.

Нет, – возразил Дойл, указав на Джека. – Это он. И он нуждается в нашей помощи.


– Никто не видел моего отца вот уже девять дней, – сказал Лайонел Штерн. – У него есть молодой помощник, студент-талмудист, приходящий раз в неделю наводить порядок в библиотеке: отец, как сами видите, закончив работу, вечно забывает ставить книги на полки...

Он широким жестом обвел помещение с низким потолком, где каждый дюйм пространства, включая столы и стулья, был загроможден множеством книг. Дойл, сам страстный библиофил, никогда не видел столь разнообразного и достойного зависти собрания.

– Его каталожная система, мягко говоря, слегка архаична, и бывает, когда он что-нибудь ищет, книги громоздятся повсюду и ему трудно найти дверь из библиотеки. Приходится стучать изнутри в окошко, привлекать чье-то внимание и просить, чтобы его вызволили.

Штерн указал на выходящее на оживленную улицу окно и покачал головой.

– Ну так вот: когда отцовский помощник, придя на прошлой неделе, не застал отца на месте, это его не встревожило – отцу и прежде случалось пропускать назначенные дни без объяснений. Придя во второй раз, вчера, он не только не застал отца, но и увидел, что комната выглядит так же, как и на прошлой неделе, то есть в ней никого не было. А это уже совсем другое дело.

«Он очень любит отца, несмотря на разногласия, – подумал Дойл. – И пытается скрыть, насколько тревожит его это исчезновение».

– А случалось ли ему вот так исчезать раньше?

– На день или около того – да, но никогда дольше. Как-то раз отец отправился на прогулку, решив прояснить какое-то библейское несоответствие, – он любит гулять пешком, когда размышляет, говорит, что так кровь движется в мозгу, – и докопался до сути проблемы, но к тому времени стемнело, и выяснилось, что его окружают деревья ботанического сада в Бронксе.

– Есть друзья или родственники, которых он мог отправиться навестить?

– Вся его родня – это я. Моя мать умерла пять лет тому назад. Есть другие раввины, которых он знает, ученые, коллеги, большинство из них живут по соседству. Я разговаривал с ними, никто ничего не знает. Кроме одного случая, он вообще никогда раньше не выезжал из Нью-Йорка.

Иннес шагнул вперед и поднял необычный, переплетенный в кожу манускрипт с привлекшей его внимание вытисненной надписью.

– Не смей! – резко окликнул Спаркс.

Иннес отскочил назад, как будто обжег руку о плиту.

– Не трогай ничего. Ответ где-то в этой комнате.

Спаркс медленно двигался между книжными полками, глаза методично перемещались от одной детали к другой, впитывая необходимую информацию. Дойл внимательно наблюдал за ним: эта его манера, похоже, не изменилась.

– Когда в последний раз отец давал о себе знать? – спросил Дойл.

– Он телеграфировал мне до того, как мы с Рупертом выехали из Лондона, десять дней назад. Обычная телеграмма по поводу текущих дел: осведомлялся о нашем прибытии, интересовался всем, имевшим отношение к приобретению и перевозке книги Зогар.

– Он получил ответ?

– Да.

– Может быть, что-то в этом ответе подтолкнуло его к уходу?

– Не могу представить, что это могло быть; я уже посылал ему идентичную телеграмму, перед тем как ответить на все вопросы, которые он задал мне в своем послании. Наверное, он потерял ее. Умение следить за тем, что он называет «бухгалтерией жизни», не является его сильной стороной: знаете, приход, расход, оплата счетов. Всем этим по большей части приходится заниматься мне.

Спаркс достал из кармана пинцет и вытащил высовывавшийся на четверть дюйма из-под стопки книг на столе листок желтой бумаги.

– Вот ваша первая телеграмма, – сказал Спаркс. – Она не вскрыта. Не прочитана.

– Понимаете, что я имею в виду? – сказал Штерн. – Случись ему выиграть в тотализатор, чек мог бы потеряться здесь на двадцать лет.

– Это весьма впечатляющая теологическая библиотека, – заметил Дойл, прохаживаясь между грудами томов. – Я никогда не видел такой коллекции редких томов в частном собрании: кварто, фолио, первые издания.

– Должно быть, стоит целое состояние, – пробормотал Иннес. То было одно из немногих высказываний, на которые ему хватило уверенности в присутствии Спаркса.

– Да уж, только у него заводились хоть какие-то деньжата, они очень скоро оказывались в карманах книготорговцев, – кивнул Штерн. – Однако многие из этих книг – подарки, полученные от друзей или различных ученых сообществ.

– Что свидетельствует о глубоком уважении, которое питают к вашему отцу в научном мире, – заметил Дойл.

– Он того заслуживает, ведь трудно найти человека, столь всецело преданного науке. После смерти матушки он посвящал работе почти все свое время: чаще всего и спал на кушетке, вон там. – Штерн указал на узкое жесткое ложе в углу. – Честно говоря, я никогда не мог понять и половины того, о чем он говорил. Может быть, приложи я больше стараний, мне бы удалось... – Его голос дрогнул, он опустил голову, стараясь отогнать слезы.

– Ну-ну. – Иннес слегка похлопал его по спине. – Мы найдем старика. Обязательно. Тут и говорить не о чем.

Штерн признательно кивнул. Спаркс повернулся и, не выказывая никаких чувств, подошел к нему.

– Каковы методы работы вашего отца? – спросил он. – Он делал заметки, когда читал?

– Да.

– С ручкой в левой руке. Сидя в этом кресле. – Спаркс подошел к креслу у письменного стола.

– Откуда вы знаете?

– Истертые подпорки, царапины вдоль левого подлокотника; он носил длинный сюртук с пуговицами на рукавах.

– Да, отец почти всегда носил этот сюртук. Здесь он вечно мерз: доктор говорил, что это от плохого кровообращения, но, по правде говоря, отец всегда был немного ипохондриком.

Спаркс уселся в кресло ребе и вперил пристальный взгляд в громоздившиеся перед ним книги, протянул руку, вынул один томик из стопки и взял из-под него листок белой линованной бумаги. Наклонившись, Джек изучил листок и подозвал остальных.

– Взгляните на это.

Дойл и Штерн подошли к нему. Бумагу покрывали наброски, какие-то непонятные каракули, нацарапанные фразы, обрывки стихов. Рисунки были на удивление реалистичными и детализированными.

– Да, отец часто делал это, когда работал, – пояснил Штерн. – Рисовать он умеет. В детстве я любил смотреть, как ловко он делает зарисовки уличных сцен, лиц прохожих и все в этом роде.

Центральное место на странице занимали два образа. Первый – раскидистое дерево с поникшими голыми ветвями, на которых в геометрическом порядке располагались десять белых шаров, соединенных прямыми линиями.

– Это Древо жизни, – пояснил Штерн. – Образ, который я видел в каббалистических книгах, но объяснить значение которого, боюсь, не могу.

Другой образ: зловещий черный замок с высокой башней и единственным окошком.

– Кажется, чего-то не хватает для полноты картины, – заметил Иннес, щелкнув пальцами. – Карлика и симпатичной девушки... Например, Рапунцель, опустившей из окна башни свои волосы, или чего-то в том же роде.

Дойл на шутку не отреагировал, его взгляд был прикован к старому приятелю.

– Что это значит? – спросил Спаркс, указывая на что-то вроде клинописи под изображением замка.

– Шишах, – ответил Штерн. – Древнееврейское слово, означающее «шесть».

– Число шесть? – уточнил Спаркс.

– Да, – кивнул Штерн. – У него есть и другие значения, в каббалистическом смысле, но вам потребуется ученый, чтобы...

Неожиданно Спаркс вскочил, отпрыгнул от стола, так что ножки кресла скрипнули об пол, и диким взглядом, словно увидел призрак, уставился на кровать в углу.

– Джек? Ты в порядке? – спросил Дойл.

Спаркс не ответил. Напряжение, исходившее от него, ощущалось физически. Ритмичное капанье сочившейся из трубы воды в тяжелой тишине звучало как выстрелы.

– Где Херонская Зогар? – спросил Спаркс.

– В сейфе в моем служебном кабинете, – сказал Штерн. – В нескольких кварталах отсюда.

– Мне нужно увидеть ее. Немедленно.

– Я отведу вас туда.

Спаркс и Штерн направились к двери.

– Возьми тот листок бумаги, – тихонько сказал Дойл Иннесу.

Брат вытащил листочек из-под книг, не обрушив стопку, и они последовали за Джеком из дома.

Свет газовых фонарей тусклой рябью наполнял влажный воздух. Спаркс шел первым, как гончая, рвущаяся с поводка; шаги его отдавались эхом в пустоте безлюдных полуночных улиц.

По пути от дома Штерна к Сент-Марк-плейс их сопровождали двое молодых шалопаев со свисавшими с губ сигаретами. Когда братья Дойл, Спаркс и Штерн вошли внутрь и в окнах кабинета на четвертом этаже замелькал свет, один из них припустил по улице, другой остался наблюдать.

Лайонел Штерн набрал комбинацию шифра сейфа, достал деревянный ларец, поставил его на письменный стол и снял крышку. Херонская Зогар оказалась солидной книгой, почти в два квадратных фута размером и три дюйма в толщину, в переплете из темной старинной кожи. Штерн натянул пару потрепанных белых перчаток и открыл книгу; переплет скрипнул, как артритный локоть.

– Наоборот, что ли? – спросил Иннес.

– Древнееврейский текст читается справа налево, – пояснил Штерн.

– Понятно, – буркнул Иннес, желая проглотить свой кулак.

Спаркс уставился на пергамент первой страницы, пожелтевший и затвердевший от времени, плотно покрытый поблекшими, написанными от руки словами.

– Дайте мне посмотреть листок с записями, – сказал он.

Иннес вручил ему листок. Дойл наблюдал за Джеком. Что он задумал?

– Это ведь нарисована книга Зогар? – спросил Спаркс, указав на набросок на полях: открытая книга в кожаном переплете поразительно походила на ту, что он видел сейчас перед собой. Включая письмена на первой странице.

– Возможно, – согласился Дойл.

Спаркс извлек увеличительное стекло, наклонился и стал изучать сначала рисунок Штерна, а потом рассматривать первую страницу книги.

– Ваш отец никогда не видел Херонскую Зогар? – осведомился Спаркс.

– Нет.

– Тогда каким образом он воспроизвел на своем рисунке ее первую страницу?

Спаркс передал лупу Дойлу. Крохотный, сделанный от руки набросок ребе Штерна был идентичен книге. Штерн тоже рассмотрел два фрагмента.

– Я не могу это объяснить, – признался Лайонел.

– А что это, как вы думаете? – спросил Штерн, указывая на покрывавшее уголок книги нарисованное темное пятно.

– Тень, – сказал Дойл, приглядевшись. – Тень руки, тянущейся к книге.

– Ваш отец когда-нибудь говорил с вами о своих снах? – спросил Спаркс.

– Снах? Нет, не припоминаю.

– К чему ты клонишь, Джек? – поинтересовался Дойл.

Спаркс посмотрел на листок и указал на рисунок замка.

– Я видел это, – сказал он.

– Видел? Где?

Спаркс поднял глаза на Дойла и, поколебавшись, ответил:

– Во сне.

– Эту самую башню?

– Я мог бы набросать это сам.

– А это не может быть место, виденное когда-то ранее и всплывшее из подсознания? – поинтересовался Штерн.

– В таком случае, как нам объяснить этот рисунок? – спросил Дойл. – Вы сами сказали, что ваш отец никогда не покидал Нью-Йорка.

– Он приехал сюда из России молодым человеком, – ответил Штерн. – Может быть, это то, что он видел там или по пути в Америку.

– Или просто отложившаяся в памяти картинка, на которую он наткнулся в какой-нибудь книжке, – предположил Иннес, взяв листочек и лупу у Штерна.

– Что это за сон, Джек? – Дойл попытался удержать приятеля сфокусированным на затронутой теме.

Спаркс мрачно посмотрел на рисунок, потом тихонько, словно признаваясь в чем-то Дойлу, заговорил:

– Впервые этот сон приснился мне три месяца тому назад. Он все время возвращается, тот же самый, но все с большей интенсивностью. Эта черная башня. Белая пустыня. Что-то под землей. В моем сознании все время повторяется фраза: «Нас шестеро».

– Шестеро? Ты хочешь сказать...

– Да.

– Число, которое Штерн записал на этом листочке...

– Да.

– Кто такой Брахман? – спросил Иннес.

– Брахман? Где вы это увидели? – спросил Штерн.

– Вот здесь написано, очень маленькими буквами, на краю этого рисунка, – сказал Иннес, указав на листочек лупой.

– Айзек Брахман – коллега моего отца, ребе в храме в Чикаго...

– И тоже знаток книги Зогар?

– Один из самых сведущих. Ребе Брахман был главным организатором парламента религий, собравшегося в прошлом году на Колумбийской выставке в Чикаго.

– Ваш отец присутствовал там? – уточнил Дойл.

– Да, были представлены все основные религии мира...

– Когда вы в последний раз разговаривали с ребе Брахманом?

– Точно не помню, но это было несколько недель назад, еще до моего отъезда в Лондон.

– Вы должны срочно ему телеграфировать, – заявил Дойл.

– Зачем?

– Дойл предполагает, что ваш отец уехал в Чикаго, чтобы навестить ребе Брахмана, – сказал Спаркс, выйдя из тумана отрешенности.

– Да, конечно, ведь это возможно, правда? – воскликнул Штерн, неожиданно исполнившись надежды.

«И предпочтительнее, чем большинство альтернатив», – подумал Дойл.

– У вас есть другая книга, о которой я спрашивал? – задал вопрос Спаркс.

– Да, она здесь, – ответил Штерн. Он вытащил из шкафа книгу и положил на стол рядом с оригиналом. – Копия почти неотличимая, но это сравнительно недавнее воссоздание. Отличить одну от другой мог бы только ученый.

– Никто не хочет посмотреть туда? – Иннес отошел от стола и приблизился к окну.

– А что там такое? – спросил Дойл.

– Не «что», а «кто». Не знаю. Но похоже, их как минимум двадцать.

Миг спустя все стояли у окна и смотрели вниз на улицу.

Вместо двух уличных громил там уже собралось человек двадцать, и еще дюжина спешила к ним по улице.

– Уличная банда, – констатировал Спаркс.

Один из банды посмотрел вверх, увидел четырех человек в окне, указал на них и резко свистнул.

По его сигналу банда ринулась к дверям доходного дома.

ГЛАВА 7

Охота за смертельно опасным китайцем началась бестолково и быстро сошла на нет. Непривычные к таким делам охранники, вызванные из тюрьмы Юмы, объясняли всем, кто соглашался их слушать, что им гораздо сподручнее иметь дело с преступниками, которые уже сидят за решеткой, поскольку те все равно оттуда никуда не денутся. То, что они знали о преследовании беглецов, могло уместиться на обратной стороне почтовой марки.

«Быки» и сыщики Пинкертона, пережившие «юмскую резню», как окрестили это событие вездесущие репортеры, были настолько ошарашены, растеряны, напуганы или взбешены, что собрать их в сплоченное, дееспособное подразделение смог бы разве что легендарный генерал Роберт Ли. А это был не тот человек, с которым хоть кто-то когда-то попытался бы сравнить шерифа Томми Баттерфильда.

В то утро шериф Томми оказался старшим из находившихся поблизости представителей власти. После того как ему показали место происшествия, у него голова пошла кругом. Винить Томми в том, что он добавил разброду, не стоило, скорее он просто не смог ему воспрепятствовать, и люди, нуждавшиеся в вожаке, но не получившие такового, разделились на дюжину групп, у каждой из которых имелось собственное представление о том, как нужно искать этого убийцу. Томми избрали шерифом на время – Аризона ожидала придания статуса штата, работала над расчисткой имиджа, чтобы привлечь серьезные деньги, и этот мягкотелый, недалекий, но беспринципный политикан, в жизни не стрелявший в человека, даже в порыве ярости, умел нравиться людям и привлекать симпатии, но никак не годился для того, чтобы вести их за собой в затруднительной ситуации.

Не помогло и то, что два выживших свидетеля не смогли прийти к общему мнению ни по одной характеристике убийцы, кроме того, что он орудовал мечом. Но как раз в это, невзирая на наличие отсеченной ноги и двух голов, поверить было труднее всего: за каким чертом взрослый человек в наши дни будет таскать с собой меч, когда с помощью современной технологии можно провентилировать легкие человека с расстояния в четверть мили?

Никто не смог сказать и в каком направлении скрылся убийца, а это предоставляло на выбор преследователям все стороны света. Может быть, бродяги, в частности Денвер Боб Хоббс, и могли бы несколько просветить их на сей счет, но, рассудив здраво, что они будут возглавлять список виноватых, эти люди скорехонько уносили ноги.

Правда, кто-то где-то слышал, как кто-то еще говорил, будто убийца – китаец, и когда эта мысль облетела лагерь, она засела в головах быстро и накрепко. Ну конечно, а кто еще, кроме узкоглазой желтомордой макаки, стал бы кромсать белых людей мечом? Тут, правда, кто-то высказался насчет апачей, и все заспорили, кто более свиреп и дик: краснокожий или узкоглазый.

Потом шериф Томми Баттерфильд никак не мог вспомнить, кто первый заикнулся о том, что стоит позвать Фрэнка Оленью Кожу. Точно не он сам, но, будучи до мозга костей политиком, Томми очень хотел, чтобы эту идею приписали ему: если Фрэнк справится, это может стать прекрасной отправной точкой для следующей избирательной кампании. Конечно, споров и разногласий было хоть пруд пруди, но тем утром шумная толпа сошлась в одном – если в Аризоне кто-то и способен выследить кровавого язычника, так это Фрэнк Макквити по прозвищу Оленья Кожа.

В отличие от шерифа Оленья Кожа застрелил, зарезал и придушил не одного человека, причем находясь по обе стороны закона. Фрэнк начал свою блестящую карьеру в качестве помощника знаменитого Уайатта Эрпа, в пору расцвета Тумстоуна, в начале восьмидесятых годов, задолго до того, как Уайатт стал национальным героем Америки. Фрэнк служил у Эрпа вышибалой и барменом в салуне «Ориентал», одном из самых шикарных на Западе. Уайатт был харизматичным сукиным сыном – Фрэнк не мог не восхищаться его энергией и безжалостным честолюбием, и, когда Эрпы[15] прибрали к рукам все прибыльные дела в Тумстоуне, Фрэнк тоже обрел достаток и определенную известность.

Правда, для человека, который зарабатывал себе на жизнь таким способом, Фрэнк имел странное обыкновение, когда дело доходило до убийств, исходить из своих представлений о том, что правильно, а что нет, и такой подход привел к разрыву с Эрпами из-за отказа участвовать в расправе над кланом Клэнтонов, шайкой конокрадов-недоумков, любивших бахвалиться своими делишками. После того как Уайатт сумел представить бесчестную засаду в Окэй-Коррале как триумф справедливости, Фрэнк отправился на север, где укрепил свою репутацию, участвуя в качестве армейского разведчика в кампаниях против вождя апачей Джеронимо. Его прозвище пошло от излюбленной желтой куртки из оленьей кожи, которую он пристрастился носить. А газетчики писали о нем, будто Фрэнк Оленья Кожа выследит и настигнет человека за сотню миль по самой дикой местности или попадет пулей в глаз гремучей змее.

За исключением того времени, когда он пребывал в запое, Фрэнк Макквити вполне мог именоваться джентльменом.

К сожалению, он был пьян в ту ночь в 1889 году, когда столкнул свою возлюбленную Молли Фэншоу с балкона универмага «Уайтли» в деловом центре Тумстоуна. Фрэнк в тот раз так здорово набрался, что не мог даже вспомнить, из-за чего вспыхнула ссора. Молли наверняка спровоцировала его чем-то, выходящим за пределы человеческого терпения, но, как бы то ни было, он убил единственную женщину, которую любил, на глазах у множества людей. Фрэнк не отпирался, сразу признал свою вину, достойно выслушал приговор о пожизненном заключении и последние пять лет являлся образцовым заключенным. И с того дня, как Молли перелетела через перила, он не брал в рот ни капли.

Сокамерники и охранники были без ума от Фрэнка, от его учтивых манер и чувства собственного достоинства, несмотря на пожизненный срок, большую часть которого он отбывал в лазарете, помогая тюремным врачам. Во время эпидемии холеры 1892 года Макквити, рискуя заразиться, проводил бессонные ночи в холерных бараках, облегчая страдания больных.

Куртка Фрэнка из оленьей кожи, висевшая в стеклянной витрине, оставалась одной из главных достопримечательностей, которые показывали публике, когда, за двадцать пять центов с каждого желающего, проводили экскурсии по тюрьме. Почти каждый день охранникам у ворот приходилось разворачивать какую-нибудь впечатлительную юную голубку, которая приходила, чтобы хоть одним глазком посмотреть на Фрэнка, прогуливающегося во дворе, раз уж суровый закон разбивает ее сердце, не позволяя остаться с ним наедине.

Правда, Макквити всегда отвечал на их письма, деликатно намекая на то, что да, скорее всего, им не суждено встретиться, но, может быть, письмо к губернатору, выражающее сочувствие к нему со стороны такой замечательной женщины или какого-нибудь знакомого ей влиятельного человека, убедит власть пересмотреть меру его наказания и превратит их встречу в реальность. Прошений таких губернатору подавалось немало. Фрэнк сеял семена свободы с усердием Лютера Бербанка,[16] но, чтобы удобрить почву для их всходов, потребовалась кровь «юмской резни».

Шериф Томми припомнил все, что говорило в его пользу, Уорден Гейтс телеграфировал губернатору, и к завтраку они ударили по рукам.

Официально он продолжал считаться отбывающим наказание и не должен был оставаться без надзора, но неформально стороны договорились о том, что, если Фрэнк поймает человека, учинившего бойню в Юме, помилование не заставит себя ждать.

В восемь утра охранники, один из которых, как священную реликвию, держал в руках памятную желтую куртку из оленьей кожи, отперли камеру Фрэнка. А уже к девяти он прибыл в бывший лагерь бродяг, где был встречен извинениями по поводу того, что добровольные помощники шерифа работают на самом неряшливом месте преступления, какое ему когда-либо приходилось видеть. Тела, конечности и головы жертв валялись, как элементы головоломки, все ключевые свидетели разбежались, обессилели или находились в истерике, землю затоптали так, что все слилось в единое месиво. Настроение Макквити, взлетевшее было до небес, когда надзиратель объяснил ему договоренность, упало до уровня моря. Впервые после пяти лет заключения он ощутил свой возраст. Что ни говори, а по здешним меркам сорок лет – совсем немало, тем паче что наступали новые времена и Запад завоевывало новое, деловое и практичное поколение. Один из последних настоящих стрелков Джон Уэсли Хардин был убит в Эль-Пасо в августе выстрелом в спину, и, узнав об этом, Оленья Кожа ощутил настоящую утрату. Эрпы и Джон Уэсли, пусть вороватые и завиральные, были с Фрэнком одного поля ягодами, не то что нынешние. Ему хватило одного взгляда на эту свору, чтобы понять – былые деньки ушли безвозвратно. Обойдя в сопровождении этих недоумков периметр лагеря, Фрэнк обнаружил лишь один слабый след: человек стремительно промчался по направлению к разводному мосту и явно перебрался на ту сторону. Пока отряд волонтеров, затаив дыхание, находился на почтительном от него расстоянии, Фрэнк, скрутив самокрутку, стоял на мосту, размышляя: куда бы он направился сам, случись ему совершить подобное преступление? С учетом того, что через пять миль вниз по реке граница с Мексикой.

Потом ему пришлось задать себе более трудный вопрос. Если этот человек, вооруженный лишь мечом, смог в одиночку прорубить себе путь через целую банду видавших виды «быков», на что рассчитывает эта шайка неумех, почему-то вообразивших, будто им под силу с ним совладать? Тут Фрэнка посетили две приятные мысли разом. Первая: эти горлопаны не имеют ни малейшего представления о том, как выглядит убийца, им только известно, что он китаец, а никто из знакомых ему белых людей не в состоянии отличить одного узкоглазого от другого. Значит, стоит ему приметить на горизонте подходящего китаезу и завалить этого сукина сына со ста ярдов, дело можно считать сделанным. Черт с ним, с мечом! Он зажег сигарету. Вторая мысль: если все обернется дерьмом, то почему бы ему, прежде чем эта компания сможет его сцапать и вернуть в каталажку, не свалить в Мексику самому?


Феникс, Аризона

Пока Фрэнк стоял на мосту и курил, Канацзучи выскользнул из вагона утреннего товарняка, прибывшего в Феникс, и осторожно двинулся между путями, готовый к опасностям, вытекающим из его побега. Сам факт стычки заслуживал сожаления, но плен был для него неприемлем, и, обдумав все произошедшее, он пришел к выводу, что действовал наилучшим в сложившихся обстоятельствах образом, и тут же выбросил это событие из головы. Размышлять на эту тему дальше означало непродуктивно отвлекаться от своей миссии.

В конце концов, братья выбрали его для выполнения этой задачи благодаря его искусству и ревностной приверженности будо.[17]

«Не думай о том, чтобы победить, воспользоваться преимуществом, произвести впечатление или не принять в расчет своего противника. Путь не таков», – прозвучал в его сознании голос сэнсэя.

Усталый, полуголодный, находящийся не в одной тысяче миль от дома, он напомнил себе, что все эти тягостные ощущения – лишь иллюзии, следствие его излишней погруженности в собственные мелочные заботы. «Путь не таков». Будущее зависит от него; если не вернуть пропавшую книгу, их монастырь захиреет и умрет, словно дерево, отсеченное от своих корней, а с ним и их путь. Но это тоже следует изгнать из сознания: мысли о провале приведут только к провалу.

«В отсутствие еды или воды пусть меня поддерживает эта мысль».

Ранний утренний ветер предвещал жару. Вокруг лежала плоская, пыльная, чужая для него земля. Канацзучи услышал приближающиеся голоса, скатился под вагон и повис, вцепившись в колесную раму, словно паук. Шаги дюжины человек, громкие и решительные, донеслись до него с расстояния десяти футов от того места, где он прятался. Люди захлопывали все открытые двери, осматривали вагоны доставившего его поезда. Потянувшись к их мыслям, он почувствовал напряженность и страх, агрессию и готовность к насилию.

«Осознай себя в единении со всем сущим и всеми людьми, убей ничтожное “я” внутри и познай все сотворенное».

Он понял, что по поющим проводам была послана весть и они ищут его. Один из них произнес слово «китаец».

После того как они прошли, Канацзучи опустился на землю, вытащил нож, одним ударом отсек свою косу и зарыл ее под шпалой: «китайцу» пришла пора исчезнуть.

Выбравшись наружу, он продолжил путь к станции, продвигаясь позади длинной груды тюков с хлопком. Там, где толпились пассажиры, на территории основного вокзального комплекса, он обнаружил железнодорожную контору, являвшуюся его изначальной целью. Увы, осуществление плана откладывалось на неопределенное время: нужно, чтобы преследователи угомонились, а ему самому необходимо сменить облик.

В пятидесяти шагах справа от него рабочие перетаскивали на тележках груз из одного поезда в стоявший на соседнем пути другой. Рослый толстый человек в шляпе с перьями суетился, как петух, размахивал руками и выкрикивал указания, пытаясь руководить погрузкой, но никто из рабочих его не слушал. Еще больше этот хлыщ раскричался, когда один из сундуков свалился с тележки, раскрылся при падении и на землю вывалилась куча набитой туда плотными слоями мужской и женской одежды, включая тяжелые парчовые плащи. Грузчик, отмахнувшись, принялся собирать одежду с земли и, комкая, пихать обратно в сундук, но тут человек в шляпе совсем рассвирепел. Схватил из сундука охапку одежды, швырнул на землю и громко потребовал уложить все как следует.

– Эй!

Канацзучи развернулся налево; мужчина в синем мундире и шляпе, с жетоном на груди, приблизился к нему сзади и сейчас стоял на расстоянии шести футов. Долгую минуту они смотрели один на другого в упор; потом Канацзучи заметил, как грубые черты незнакомца исказил страх. Одной рукой он поднес к губам свисток и издал резкий свист, другой потянулся к поясной кобуре за пушкой. Но достать ее не успел: Канацзучи сломал ему шею и спрятал тело позади тюков, надеясь, что никто этого не видел.

Нет – два охранника в таких же синих мундирах услышали свист и уже спешили со станции, пассажиры на платформе указывали в направлении тюков. Оба охранника засвистели в свои свистки, достали оружие и устремились к тому месту, где притаился японец. Пуля с сухим хлопком ударила в тюк рядом с его головой. Слева от себя Канацзучи увидел третьего охранника с пистолетом в руке, – он мчался к нему по путям.


На протяжении всей ночи, то и дело пробуждаясь от неглубокого сна, Эйлин откидывала голову назад и рассматривала спящего Иакова Штерна. Его глаза быстро двигались взад-вперед под похожими на бумагу веками, лоб был наморщен, губы дергались, дыхание было тихим, но напряженным, выдававшим тревогу. Будить его она не стала, хотя эта странность ее обеспокоила: казалось, что во сне он встревожен куда больше, чем наяву.

Косой луч утреннего солнца коснулся ее лица; Эйлин, проснувшись, поняла, что вагон больше не раскачивается. Она открыла глаза, и ее встретила теплая, приветливая улыбка Иакова, наблюдавшего за ней с огоньком в глазах.

– Приехали? – сонно спросила она.

– Не знаю куда, но, похоже, да, приехали.

– Восстаньте и воссияйте! Восстаньте и воссияйте, друзья! – Бендиго Ример шел по вагону, тормоша издававших протестующие стоны артистов. – Как волшебный феникс, именем которого назван этот прекрасный город, мы должны восстать из пепла нашего подобного смерти сна и воссоздать себя в образе нового дня!

– Отвали! – буркнул кто-то.

Бендиго предпочел проигнорировать оскорбление, но сменил поэтический подход на более прагматичный.

– Леди и джентльмены, нам нужно успеть на другой поезд, и, если вы рассчитываете получить свое жалованье сегодня утром, поспешите оторвать задницы от сидений и переместить их на вокзал вместе с поклажей.

Всегда восприимчивые к экономическим аргументам, артисты, ворча, зашевелились.

– Вы надолго собираетесь задержаться в Фениксе, Иаков? – спросила Эйлин, выбравшись из вагона и прикрывая глаза от яркого солнечного восхода пустыни.

Ноги ее затекли после сна в неудобной позе, а одного взгляда в карманное зеркальце хватило, чтобы огорчиться: волосы спутались, как куст ежевики, макияж испорчен. Утро – само по себе пугающее испытание для женщины, ну а утро в дороге и того хуже. Ну почему он должен лицезреть ее в таком виде?

– Честно говоря, моя дорогая, у меня нет ни малейшего представления, – добродушно отозвался Иаков. Он глубоко вдохнул. – Этот воздух чудесен. Сухой, но с освежающим теплом и густо насыщен цветочными ароматами.

– На мой взгляд, мы рановато проснулись. – «Он мог бы представить визит к дантисту как загородный пикник».

– Неужели можно не почувствовать этот дивный воздух? Он почти сладкий на вкус.

– Боюсь, кочевая жизнь отучает радоваться новизне: одна остановка почти не отличается от другой.

– Жаль, ведь при таком подходе теряется так много!

– И это говорит человек, который ни разу за пятнадцать лет не покинул свою библиотеку!

– И осознал свою ошибку, прошу мне поверить. Но как замечательно так много путешествовать, должно быть, ваша труппа уже исколесила всю страну... Можно поинтересоваться, где ваш ближайший пункт назначения?

– Наш главный трагик сторговал нам неделю проживания в какой-то богом забытой дыре...

– И где же?

– Не знаю... что-то вроде религиозного поселения – как он называется, Бендиго? – спросила она Римера, когда тот спешил мимо них. – Этот оазис, куда ты нас везешь?

– Новый город, ни больше ни меньше, – ответил Ример, не переставая следить за погрузкой сценических костюмов на следующий поезд. – Приятно было познакомиться с вами, ребе. Пусть Господь всегда хранит вас от бурь.

– И вас, сэр.

– Господи, иногда у меня от него просто зубы болят, – проворчала актриса так, чтобы не слышал Бендиго.

Когда они добрались до дощатой платформы терминала, Эйлин обратилась к Иакову с улыбкой, вместившей искреннюю симпатию и сожаление:

– Увы, через час мы продолжим путь.

Иаков тяжело сглотнул и опустил глаза, переминаясь с ноги на ногу на шероховатых досках.

«Что с тобой, Иаков? Она красивая женщина, вдвое моложе тебя, ты знаком с ней двенадцать часов и никогда больше не увидишь, а ведешь себя словно влюбленный школьник».

– А что это за религиозное поселение, куда вы направляетесь?

– Вроде мормонов, я думаю. Бендиго, как всегда, темнит.

– Вроде мормонов – это в каком смысле?

– Он не сказал. Наверное, у них у всех по двадцать пять жен, форменный содом.

Иаков покраснел, и Эйлин тут же пожалела о своем фривольном тоне. Она отвыкла вести себя как леди и следить за своими словами, а сейчас вдруг поняла, что давно не находилась в обществе мужчины, который мог бы заставить ее смутиться.

– Вообще-то он сказал нам только, что это поселение посреди пустыни, где они выстроили себе оперный театр и очень хотят организовать какое-нибудь первоклассное развлечение. Почему они пригласили нас, остается только догадываться.

– Я надеюсь, что это место не очень опасно.

– Ну, мы бывали в таких дырах, что община святош вряд ли может нас чем-то напугать. Бендиго говорит, у них там даже достопримечательности есть: они строят большой черный замок, который точно стоит посмотреть.

Иакова словно ледяной водой окатили, но он мигом совладал с собой.

– Что за замок?

Эйлин не успела ответить: шум станции пронзил резкий свист. Ее взгляд устремился на звук, туда, где между путями, позади груды тюков с хлопком, началась какая-то суматоха.

Из вокзального здания выбежали два охранника; Эйлин и другие пассажиры на перроне указывали им на тюки с хлопком. Охранники свистнули в свои свистки и на бегу выхватили пистолеты. Загремели выстрелы.


– Как попасть на крышу? – спросил Джек.

– Я вам покажу, – сказал Штерн. – Как насчет книг?

– Возьмем их с собой, – предложил Дойл.

– Я думал, мы собираемся устроить все так, чтобы они забрали копию, – предположил молодой человек.

– Да, верно, но мы не хотим, чтобы это оказалось слишком легко, – заметил Джек.

– Мы не знаем даже, те ли это самые люди, – заметил Дойл.

На лестнице уже слышался громкий топот. Штерн сунул оригинал в потрепанную кожаную папку, в то время как Джек взял копию.

– Ну, выяснять некогда, – заявил Джек. – Куда идти?

– Следуйте за мной.

Держа папку под мышкой, Штерн провел их через лабиринт тесных комнатушек, соединенных крохотными коридорчиками в форме буквы «L», и затем вверх по черной лестнице.

Преследователями были «пыльники» – уличная банда, даже среди ей подобных выделявшаяся масштабами беспрецедентного насилия. «Пыльники» хозяйничали в нижнем Ист-Сайде до Восточного Бродвея уже на протяжении жизни целого поколения и удерживали влияние, несмотря на постоянный напор со стороны новых, энергичных и рвущихся расширить свои владения преступных сообществ, таких как «рубщики», «пойнтеры», «модники» и быстро набирающие силу туны Чайна-тауна.

Крайняя нужда, крушение института семейных ценностей среди иммигрантов – почти все «пыльники» были ирландцами в первом или втором поколении, – неспособность общества обеспечить выходцам из малоимущих слоев возможность обрести в жизни законную опору – все это и привело к криминальному беспределу. Но по сути «пыльники» представляли собой шайку крутых парней, сообразивших, что из всех возможных путей к процветанию и осуществлению «американской мечты» преступный, пусть и рискованный, может оказаться самым коротким.

Безошибочные, узнаваемые, наводящие страх во всей округе, числом более двух сотен, «пыльники» издавали дикие боевые кличи, подражая индейцам, которых их предводитель видел исключительно в шоу Буффало Билла о Диком Западе. Самые крутые громилы из всех банд Ист-Сайда, они носили закрывавшие уши кожаные шапочки, защищавшие головы в драках, как шлемы, подбитые гвоздями сапоги с окованными сталью носками и штаны с ярко-красными лампасами, символизирующими быстроту их ног. Излюбленным оружием служили ножи, залитые бетоном обрезки труб, самодельные резиновые дубинки. Стрельба издалека, из-за угла или в спину по кодексу бандитской чести считалась проявлением трусости; разногласия разрешались в схватках лицом к лицу. «Кровь на руках» – таков был их девиз.

Последние девять лет – необычайно долгий срок для преступного заправилы – вожаком «пыльников» был безжалостный, злобный и коварный бандит по кличке Данхэм Динг-Донг. Чтобы выбиться в вожаки, он устлал себе дорогу костями и достиг успеха благодаря тому, что человеческую жизнь не ставил ни в грош. Прозвище его произошло от бандитского приветствия, насмешливо имитирующего звон в ушах жертвы грабежа, получившей дубинкой по макушке.

Но ладно бы он только свирепствовал да грабил, нет, у него имелась и редкая для громилы склонность воспевать свои самые гнусные злодеяния в эпических поэмах. Динг-Донг регулярно заставлял членов банды выслушивать свои сочинения, причем иные из них считали этот акт вполне сопоставимым по жестокости с теми событиями, которые в них описывались.

Ранее в тот день Динг-Донг принял заказ от симпатичного немца – Данхэм догадался о национальности заказчика по акценту. Сообразительный оказался малый – сказал, что только что сошел с корабля и у него нет в Нью-Йорке знакомых, которым он мог бы довериться, а ему нужен человек, который бы приглядывал за некой конторой на четвертом этаже здания на Сент-Марк-плейс, к северу от территории «пыльников». Если в этой конторе кто-нибудь объявится, ребята Динг-Донга должны захватить их и препроводить в штаб-квартиру, чтобы немец мог лично их допросить.

Этот рослый светловолосый мужчина ни словом не обмолвился о старой священной книге или о том, за чьей конторой поручил вести слежку, но половину щедрой платы за работу внес звонким золотом, что напрочь отбило у Динг-Донга охоту проявлять праздное любопытство насчет того, какого именно черта этому типу надо.

Обязанности по задержанию и доставке пленников были возложены на три десятка «пыльников», которые ринулись в атаку по лестнице. Прыти им придавал кокаин, который они называли «пылью» и вследствие пристрастия к которому банда и получила название. С дубинками, трубами и ножами наготове, эти психопаты не имели намерения отступать от своей стандартной процедуры: лупить, громить и крушить все и всех подряд, а если кто выживет, тащить, что от него останется, к Динг-Донгу.

Когда Штерн повел остальных на крышу над шестым этажом, слышно было, как «пыльники», ворвавшись в комнаты внизу, били стекла, уничтожали все на своем пути, будто обезумевшие вандалы. Штерн запер за собой дверь, так что беглецы могли выиграть немного времени, и направил их через конек крыши на север. Джек вручил поддельную книгу Зогар Дойлу, взмахом руки велел следовать вперед, а сам задержался, опустившись на колени перед запертой дверью и шаря во внутренних карманах. Он нагнал своих, когда они спускались по коротенькой лесенке к следующей крыше, и как раз в этот момент «пыльники» вышибли дверь.

Взрыв, прозвучавший в тот же миг, не был оглушительным, скорее громкий хлопок с последующим шипением, зато едкого, удушающего, пахнущего серой и селитрой дыма было хоть отбавляй. Первые два бандита рухнули, обожженные и оглушенные, третий, и так обалдевший от «пыли», с перепугу прыгнул вниз, а трое следующих, ворвавшись в проем, набрали полные легкие дыма. Ослепленные, задыхаясь от кашля, они попадали на колени.

Следующие десять «пыльников», которые следовали за ними, оказались умнее: они прикрыли лица платками или шарфами, задержали дыхание и промчались сквозь дым, крикнув остававшимся на лестнице, что беглецы уходят через крышу, пусть остальные парни бегут на улицу и перехватят их там.

Джек спрыгнул с лесенки и присоединился к Дойлу, а Штерн побежал вперед, выбирая путь среди путаницы голубятен, ящиков с цветами и овощами, бельевых веревок и дымовых труб. Примерно через тридцать секунд десять бандитов добрались до лесенки и бросились вслед за ними. Чтобы попасть на крышу следующего здания, требовалось подняться на двенадцать ступенек. Джек, замыкавший шествие, снова задержался, выдавливая в выемку среди кирпичей содержимое какой-то емкости. К тому времени, когда он воткнул в тестообразную массу запал и чиркнул спичку, «пыльники» добрались до нижних ступенек. Джек увернулся от брошенного ножа, а Дойл с Иннесом оттеснили бандитов назад, под прикрытие дымохода, градом кирпичей, вытащенных из полуразрушенной стены. Джек поджег запал, и они рванули дальше; головорезы находились на середине лестницы, когда заряд сработал. Взрыв вырвал из стены крепления лестницы, и она рухнула на нижнюю крышу, вместе с парой вырвавшихся вперед преследователей.

Дойл приблизился к краю крыши и посмотрел вниз, на улицу. Основная масса бандитов, не отставая, двигалась по мостовой, другие забегали вперед, пытаясь сообразить, где можно войти в здание, взобраться и отрезать им путь к отступлению.

– А умелый он малый, Джек, – сказал Иннес, присоединившись к нему у края крыши.

– Еще какой! – отозвался Дойл.

– Жалко, что со мной нет моего «энфилда».[18] – Иннес, гневно нахмурясь, произвел в бандита на улице воображаемый выстрел.

«Он в своей стихии», – с гордостью отметил Дойл.

– Сюда! – позвал Штерн.

Крыша следующего дома оказалась последней в квартале, а крыша здания на улице, проходившей слева от них, находилась на расстоянии десяти футов, терявшихся в темноте. Они остановились и оглянулись на две крыши назад, где преследовавшие их бандиты, проявив недюжинную природную смекалку, образовали живую пирамиду, заменившую рухнувшую лестницу. Половина из них уже взобралась наверх и помогла остальным.

– Придется прыгать, – сказал Джек.

– А это действительно необходимо? – осторожно уточнил Дойл.

– Если у тебя нет каких-нибудь других предложений. – Джек укладывал доску на кирпичи так, чтобы образовать маленький скат с уклоном к краю крыши.

– А как насчет книг? – спросил Штерн с отважным спокойствием, подтверждавшим сложившееся у Дойла еще на «Эльбе» впечатление о нем как о человеке не робкого десятка.

– Я этим займусь, – заверил Джек.

Он забрал у них обе книги, отступил назад, разбежался по наклонной плоскости и легко перепрыгнул проем, ловко приземлившись на ноги.

– Давай теперь ты, – сказал Дойл.

– Не особый любитель высоты, правда, Артур? – отозвался Иннес, разбегаясь. – Будь здоров.

Штерн последовал за ним. Он зашатался на самом краю, но Джек с Иннесом схватили его и оттащили на безопасное расстояние.

Артур перед разбегом отступил назад как можно дальше, собрался с духом, мимоходом пожалел, что на нем башмаки с гладкими подошвами, разогнался, насколько мог, и, когда взлетел в воздух, закрыл глаза. Его тяжелое приземление оставило на соседней крыше вмятину и сбило ему дыхание.

– Все в порядке, да, Артур? – спросил Иннес, помогая подняться на ноги.

Дойл кивнул, ловя ртом воздух.

Они повернулись к Штерну, который стоял на краю следующей крыши, с опаской глядя на здание, находившееся в нескольких шагах ниже их.

– Что-то не так? – спросил Иннес.

– «Врата ада», – ответил Штерн.

– Здесь? В Нью-Йорке? – удивился Иннес. – Вот уж никогда бы не подумал.

– Что это значит? – уточнил Джек.

– Так называется это здание. Самая известная из пользующихся дурной славой городских трущоб, там живет более тысячи человек.

И то сказать, даже в этом запущенном и убогом районе это строение выделялось особо неприглядным видом. Крышу его покрывали палатки, шалаши и фанерные лачуги, а вокруг распространялось отвратительное зловоние.

На улюлюканье позади них раздался отклик снизу. «Пыльники» приближались, и деваться беглецам, кроме как вперед, было некуда.

Когда они побежали по крыше мимо лачуг и шалашей, оттуда стали выглядывать бледные, изможденные лица их обездоленных обитателей, на которых даже не было написано особого любопытства или тревоги. Эти люди привыкли безучастно сносить тяготы и не ждали от жизни ничего хорошего.

Между тем боевые вопли донеслись и со стороны дальнего конца крыши: бандиты с улицы забежали вперед, поднялись на крышу соседнего здания и спешили навстречу своим, чтобы зажать беглецов в клещи. Следуя за Штерном, беглецы попятились к чердачной двери, ведущей во «Врата ада».

Как ни противны были запахи на крыше, им было не сравниться с ужасающей вонью в трущобном чреве. Даже зажимая носы и рты, было трудно справиться с подступавшей тошнотой, но, когда Штерн непроизвольно застонал, Джек извлек и раздал маленькие капсулы с нашатырным спиртом, которым они смочили носовые платки. От этого щипало глаза, но вонь частично нейтрализовалась.

Теперь, однако, встал вопрос о том, как найти дорогу через кошмарную гробницу с ее скудно освещенными коридорами, наполненными испарениями ламп и керосиновых плит. Похоже, дом строили без всякого плана, путаница ходов, лестниц и переходов не укладывалась ни в какую систему; хорошо еще, что, когда они в поисках выхода пробегали по проходным комнатам или вламывались в чьи-то обиталища, никто этим не возмущался. Трущобные жители привыкли к вторжениям, да и защищать им здесь, в вонючих конурах с убогой обстановкой, было решительно нечего. Некоторое любопытство проявляли разве что отъевшиеся, размером с терьеров, ничуть не боявшиеся людей крысы. Открыв одну дверь и осветив таким образом темную конуру, беглецы были поражены тем, что дальняя стена стала таять, и не сразу поняли, что она просто была покрыта плотным слоем тараканов.

В одной похожей на пещеру комнате Дойл, пока не сбился со счету, насчитал минимум шестьдесят обитателей, по большей части искавших уединения во сне, неотличимом от смерти. Чем ниже они спускались, тем сильнее и гуще становились запахи, и повсюду, куда бы они ни вторглись, царила угрюмая тишина. Они наткнулись на семейство из шести человек, собравшееся вокруг свечки под лестничным пролетом, вокруг валялись скудные пожитки. Дойл читал трогающие душу рассказы Диккенса о жизни бедняков в Лондоне, но ничто из того, что он когда-либо наблюдал, не могло сравниться с этой непереносимой нищетой, а главное, со столь полной духовной опустошенностью, о чем свидетельствовали лица обездоленных.

«А ведь все эти несчастные устремлялись в Нью-Йорк, движимые великими планами», – подумал Дойл, чьи чувства кружились в жарком водовороте жалости и ужаса.

Они спустились на три этажа и только тогда поняли, что не слышат никаких звуков преследования. Похоже, в эту клоаку не желали забираться даже «пыльники», да и зачем: достаточно было одной группе бандитов остаться на крыше, другим дождаться внизу. Так они и сделали: выглянув в окно, беглецы увидели, что на улице, перед главным входом, их дожидается не меньше дюжины головорезов.

– Что будем делать? – спросил Штерн.

Джек промолчал, определяя по внутреннему компасу их точное местонахождение, а потом быстро повел их в одну из забитых деревянными топчанами и вшивыми голодранцами каморок, обитатели которой уставились на них, как овцы на волков. Дойл заметил завернутое в тряпки тело мертвого ребенка. Джек распахнул единственное окошко комнаты и прикинул расстояние до следующего здания: восемь футов через вентиляционный колодец. Когда запуганные обитатели разбежались врассыпную, Джек вынул из-под полы своей куртки короткий железный прут, которым поддел и вытащил из пола нетвердо державшуюся половицу. Он работал упорно, с невозмутимым выражением лица, – единственный, на ком вся эта беготня никак внешне не отразилась. Если когда-то, как помнилось Дойлу, его приятель действовал чересчур решительно, то теперь все в нем подчинялось суровому расчету.

Доску, как шаткий мостик, перекинули через шахту, и Джек, испытывая ее на прочность, пошел первым. Когда он достиг середины, она опасно прогнулась, но выдержала, и Джек исчез, разбив окно соседнего дома, нырнул в темноту, готовый укоротить всякого, кто попытался бы дать отпор столь бесцеремонному вторжению. За ним последовал прижимавший к груди книгу Штерн, потом Иннес, преодолевший проем в три легких шага, и замыкал шествие Дойл, не в силах заставить себя ни закрыть глаза, ни посмотреть вниз, когда доска заскрипела. А когда она прогнулась и закачалась, у него и вовсе сердце ушло в пятки. Он испуганно вскрикнул и замер на месте.

Вскоре выяснилось, что, как ни призывали его друзья, Дойл, похоже, был категорически неспособен сделать еще один шаг вперед: между его мозгом и ногами произошло короткое замыкание. Даже улюлюканье бандитов, явно свидетельствовавшее, что его возглас привлек внимание, не могло сдвинуть его с места. Вокруг уже летали камни, а ему так и не удавалось убедить ноги в том, что еще от одного шага эта доска не треснет и он не свалится и не разобьется насмерть. В реальности же падением и смертью грозила неподвижность, потому что от давления по прогнувшейся доске стала распространяться паутина трещинок.

– Ну давай, Артур...

– Два шага, старина.

Казалось, что доска съежилась до ширины зубочистки; одно-единственное движение в любом направлении означает верный конец. Мозг Дойла был парализован страхом. Три человека в окне раскрывали рты и махали ему руками, но он, казалось, либо не слышал их, либо не узнавал, прикованный к месту и неспособный его покинуть. Неизвестно, чем бы все кончилось, но попавший в плечо и заставивший покачнуться камень заставил его прийти в себя, а заработавшее сознание восстановило контроль над конечностями.

– Господи Иисусе! – крикнул он, осознав свое затруднительное положение, сделал длинный шаг одной ногой вперед и вытянул перед собой руки, пытаясь хоть за что-нибудь ухватиться.

Доска под ним треснула в тот самый миг, когда он, видя перед собой обрамленное окном лицо Джека, почувствовал в руках что-то холодное и понял, что держится за крюк, другой конец которого был в руках у Спаркса. Джек с Иннесом втянули его через окно, как выбившуюся из сил форель.

– Я и забыл про твою «любовь» к высоте, – сказал Джек.

– Эта как езда на велосипеде, – проворчал Дойл. – В том смысле, что разучиться невозможно.

Кирпичи и бутылки разбивались о стены, разбрызгивая осколки стекла вокруг них. Вторым залпом эти метательные снаряды полетели под углом из окна сверху. «Пыльники» на крыше здания тоже обнаружили их позицию.

– Мы еще от них не оторвались, – предупредил Джек.

Дойл понимающе кивнул, и они продолжили путь – переместились в коридор нового здания, спустились по первому попавшемуся им лестничному пролету и тут услышали, как бандиты врываются в двери двумя этажами ниже. Глухие удары и кличи сверху подсказали им, что отряд на крыше тоже преодолел проем; походило на то, что их все-таки сумели зажать с обеих сторон, перекрыв все пути к отступлению.

И тут над всеми остальными звуками неожиданно возвысился один, сначала тихий, но все более нараставший рокот, раздававшийся словно со всех сторон одновременно. Стены затряслись, штукатурка начала осыпаться, перила, крепления и рамы задребезжали, а интенсивность звука возросла до оглушительного грохота.

Джек ударом плеча распахнул ближайшую дверь, они проскочили через пустующую комнату и с изумлением увидели, что прямо за окном, всего в нескольких футах, громыхая и сверкая огнями, несется поезд.

– Надземка, – сказал Штерн. – Слава богу, а то я чуть было не позабыл, где мы.

После того как поезд проехал мимо, они выпрыгнули из окна на платформу, расположенную над безлюдной сейчас торговой улицей, тянувшейся с юга на север сколько видел глаз. «Пыльников» не было.

– Два вопроса. – Джек внимательно смотрел вниз на узкую колею. – Где ближайшая станция и когда следующий поезд?

– Ближайшая будет в северном направлении, это Четырнадцатая станция, примерно в девяти кварталах отсюда, – ответил Штерн, указывая вперед. – Поезда проходят каждые несколько минут.

Джек побежал на север, ловко переступая между рельсами и шпалами, а остальные старались от него не отставать. Дойлу никак не удавалось приспособить ширину шага к неудобно малому расстоянию между шпалами, он опять был последним, а потому оказался первым, кто услышал звуки погони. Оглянувшись, он увидел бандитов, прыгавших на полотно дороги в паре кварталов позади и мчавшихся по путям. Их дикие вопли разносились эхом по искусственному каньону улицы.

– Эй, Артур, жми и не оглядывайся! – крикнул Иннес, сбавивший темп, чтобы держаться рядом с братом.

Дойл кивнул. Легкие его горели, ответить он был не в состоянии. Братья прилагали все усилия к тому, чтобы успеть за Джеком, но безжалостные охотники медленно, но неуклонно сокращали расстояние, а те, которые мчались не по шпалам, а по улице внизу, даже начали вырываться вперед.

По параллельной колее, на миг заглушив топот и хриплое дыхание, промчался встречный поезд. Снова полетели камни и бутылки – «пыльники» уже приблизились на расстояние броска. Пробегая, Дойл мельком заметил встроенный в платформу какой-то пряничный домик вроде швейцарского шале и испугался, не дошло ли дело до галлюцинаций. Потом на глаза ему попалась уличная вывеска: им оставалось еще три квартала.

Внезапно Джек резко остановился и швырнул канистру в быстро уменьшавшийся разрыв между братьями и «пыльниками». Клубами повалил белый едкий дым, но бандиты усвоили урок из первого столкновения – кто-то мигом проскочил завесу, другие задержались, дав облаку развеяться; в совокупности это дало выигрыш всего в несколько секунд.

Наконец впереди показалась станция, но расстояние между группами было меньше пятидесяти ярдов и быстро сокращалось. Силы беглецов были на исходе, а запас сюрпризов у Джека, видимо, истощился, но тут платформа наполнилась гулом и грохотом. Яркий луч прожектора высветил бандитов, бежавших прямо перед мчащимся поездом. В ста ярдах от платформы Иннес схватил Дойла за руку и потянул его за собой к финишу.

Гудок разметал преследователей по обе стороны от колеи: кто-то свалился с эстакады, кто-то удержался, зацепившись за фермы. Дойл оступился основательно и грохнулся, исцарапав ладони о шлак путевого покрытия. Движимый каким-то неведомым сверхчеловеческим резервом, Джек появился рядом с ними и с помощью Иннеса поднял и забросил Дойла на платформу за миг до того, как к ней подкатил тормозящий поезд.

Двери поезда открылись. Иннес втащил Дойла в последний пустой вагон, и они рухнули на последний ряд сидений. Штерн с книгой в руках вбежал за ними следом. Когда поезд тронулся, оставляя позади брошенную Джеком копию священной книги, они увидели последний рывок «пыльников». Чтобы вскочить в уходящий поезд, бандитам не хватило лишь доли мгновения и нескольких дюймов.

ГЛАВА 8

Когда на следующее утро звонок в дверь разбудил Дойла, спавшего мертвым сном в постели президента Кливленда, он совершенно забыл о своей встрече с Престоном Перегрином Райпуром. Оба рассыпались в учтивых извинениях, после чего Дойл позвонил и заказал завтрак. Джек, который провел остаток ночи в одной из огромных гостиных, материализовался подобно призраку, когда Штерн и Иннес – замечательный, храбрый, надежный Иннес – прибыли со столь уместным кофейником. Дойл после вчерашней беготни еще не совсем уверенно держался на ногах и со стыдом вспоминал, как поразил накануне персонал, заявившись в отель после полуночи весь в саже, с содранными в кровь коленками, торчащими из дыр в брюках, – еще один турист, искавший в Нью-Йорке приключений и нашедший их в избытке.

Джек и Престо глядели друг на друга, как противники за шахматной доской. Гость в конце концов не выдержал и отвел взгляд от Джека. Хотя одет Престо и сейчас был неординарно – куртка для верховой езды, такие же брюки, высокие сапоги, красная бархатная фуфайка, – стало очевидно, что образ фатоватого малого, в котором индиец предстал на вчерашнем приеме, – всего лишь маскарад. Сегодня он держался с естественной простотой и уверенностью, говорил ровно, приятным баритоном, и его плавные жесты не имели ничего общего со вчерашним голубиным порханием ладоней.

Внушающим доверие тоном Престо поведал историю о еще одной пропавшей книге. Редкий рукописный экземпляр Упанишад, составляющих основу индуистской религии, был похищен из священного храма в городе Голконда в блистательном княжестве Хайдарабад в Индии шесть месяцев тому назад. Похищение держалось в строжайшем секрете по приказу низама Хайдарабада, правящего махараджи, который, по оценке многих, считался самым богатым человеком в мире. Чтобы расследовать это преступление, не привлекая посторонних, низам обратился к своему дальнему родственнику и сверстнику, индусу высокого происхождения, получившему образование в Англии, Престо Райпуру, одному из немногих представителей их сословия, который посвятил свою жизнь не одной только погоне за удовольствиями.

– Значит ли это, что вы действительно принц? – поинтересовался Иннес.

– В каком-то смысле, и я говорю это не без смущения, да, я принц, с юридической точки зрения – махараджа Берара, что, смею вас уверить, звучит более впечатляюще, чем на самом деле означает. – Говоря это, Престо непринужденно вращал серебряную монету взад-вперед между длинными тонкими пальцами.

– Почему?

– Сорок лет тому назад, в приступе неверно истолкованной преданности, мой дед передал земли наших предков низаму, правителю соседней провинции Хайдарабад; низам тут же уступил управление нашим наследием британцам ради урегулирования старинного долга. Мой отец возмутился, в знак протеста отказался от своего титула и, оставшись фактически без гроша, усугубил свое положение тем, что, презрев родовые традиции, женился на англичанке, стал банкиром и поселился в Лондоне, где я родился и вырос.

Престо умолк, сделал так, что монетка исчезла, и выдержал спокойную паузу, оценивая реакцию слушателей.

– Фокусам я выучился не у факиров, а заинтересовался еще в детстве, посещая английский мюзик-холл, и со временем натренировался в этом искусстве настолько, что вполне могу давать представления.

Он сделал жест; монетка вновь появилась в его руке. Дойл перестал расхаживать, глотнул кофе и на какой-то момент забыл о боли в коленях. Штерн с Иннесом озабоченно подались вперед. Не изменилось только выражение лица Джека.

– Вижу, что привлек ваше внимание, – сказал Престо.

– Пожалуйста, продолжайте, – попросил Дойл.

– В детстве каждое лето я навещал деда, который по-прежнему живет уединенно при дворе низама в Чоу-Махалле; мы с сыном правителя, нынешним низамом, были товарищами по играм. Мой друг низам взошел на трон Хайдарабада одиннадцать лет тому назад, в возрасте восемнадцати лет. В последующие годы я виделся с ним, когда начинал карьеру барристера: мне посчастливилось стать одним из первых людей смешанного происхождения, получивших право выступать в английском суде, что для меня вопрос чести. Шесть месяцев назад я получил срочное приглашение посетить низама в Мадрасе и, решив, что причиной тому, наверное, плохое здоровье моего деда, не откладывая, собрался в дорогу. Однако оказалось, что дед, как это говорится, пребывает в добром здравии и живет с только что достигшей брачного возраста пятнадцатилетней танцовщицей...

– А сколько ему лет? – вырвалось у Иннеса.

– Восемьдесят пять, и он до сих пор убежденный распутник. Я должен объяснить, что их культура не разделяет нашего христианского убеждения в том, что земные радости производят разрушительное действие на душу: напротив, некоторые из наиболее верующих индусов полагают, что дорога на небеса вымощена плотскими наслаждениями.

Дойл театрально прокашлялся, а Иннес... закрыл рот.

– Хотя я и обрадовался, найдя деда в таком прекрасном состоянии – эта нимфа была поистине восхитительна, – цель моего пребывания оставалась для меня туманной еще три дня, пока наконец низам не вернулся с охоты на тигра. В тот вечер мы вместе поужинали в его личных покоях – мой друг за последние десять лет украсил свой дворец так, что мог бы потягаться с Людовиком Четырнадцатым, даже обзавелся ватерклозетом из чистого золота, ужасающе безвкусным, но все равно впечатляющим, а потом он рассказал мне о пропавших Упанишадах. Преступление совершилось во мраке ночи, не было никаких свидетелей, и никто не обращался за выкупом, хотя низам был готов выложить за святыню большие деньги. Низам рассудил, хотя логики в его суждении было негусто, что я с моим опытом работы на ниве английского правосудия более чем кто-либо способен пролить свет на эту тайну. Когда я попытался любезно отказаться, указав на тонкую, но весьма существенную грань между барристером и полисменом, низам выразил сочувствие моему положению, потом ненароком намекнул, что было бы весьма печально, если бы мой дед не смог больше поддерживать тот образ жизни, к которому привык.

– Да это просто вымогательство! – возмутился Иннес.

– Да, шантаж с улыбкой: мой друг низам обладает натурой кобры. Как вы можете себе представить, всякая мысль о том, чтобы привезти в Лондон старого человека, который восемьдесят пять лет своей жизни провел в царском великолепии, неприемлема. Для меня это было бы полной катастрофой, поэтому я согласился сделать все, что смогу. На покрытие расходов низам выдал мне ошеломляющую сумму, но я понятия не имел, что согласие взяться за это поручение приведет меня сначала в высшие правительственные круги Англии, а потом сюда, в Америку. – Престо сделал драматическую паузу, чтобы отпить еще глоток кофе. – Не находите ли вы, джентльмены, эту страну в высшей степени своеобразной? – учтиво осведомился он.

– Еще какой! – кивнул Дойл.

– Просто фантастической, – подтвердил Иннес.

«Лучше бы на себя посмотрели», – подумал Штерн, единственный в этой компании американец.

– А какое отношение к этому имеет английское правительство?

– Когда я вернулся в Лондон и начал наводить справки о похищенных священных книгах у моих знакомых в Министерстве иностранных дел, меня сопровождало нарастающее удивление и любопытство, причем заинтересованными оказывались всё более высокие государственные мужи, каждый из которых ошибочно предполагал, что я обладаю официальным статусом дипломата. И наконец я добрался в своих поисках до кабинета премьер-министра.

– Гладстона? – Дойл вскинул брови.

– Самого лорда Гладстона. Мы немного поболтали о некоторых общих друзьях, и потом он рассказал мне, что сходным образом была похищена книга равной значимости для англиканской церкви и что след, насколько они могли определить, вел в Нью-Йорк, причем имелись основания подозревать, что к этому может быть причастен богатый американец, коллекционер книг.

Дойл бросил взгляд на Джека, чтобы посмотреть его реакцию, однако никакой реакции не было.

– Я прибыл сюда две недели тому назад и принялся обходить здешние светские приемы в том нелепом обличье, в котором вчера вечером приветствовал и вас, мистер Конан Дойл. К глубочайшему сожалению, люди ожидают от магараджи черт знает чего, и, чтобы не обмануть их ожиданий, мне удалось сделать из себя форменного осла, если позволите так выразиться...

– «Нюхорама»? – уточнил Иннес.

– Кстати, идея оказалась чертовски плодотворной: вы представить себе не можете, сколько я получаю заманчивых предложений о финансовом участии.

– Просто поразительно! – покачал головой Дойл.

– Похоже, что у американцев на прибыль реакция, как у акул на кровь в море. Ну а кроме аферы с запахами я повсюду намекал, что интересуюсь редкими религиозными книгами, пусть и незаконного происхождения.

– Почему вы обратились к Дойлу? – спросил Джек, все еще не определившийся с мнением по поводу этого человека.

– Резонный вопрос: позавчера я получил телеграмму непосредственно из канцелярии премьер-министра о том, что после прибытия мистера Дойла я должен попытаться связаться с ним и заручиться его помощью. Вот эта телеграмма, я захватил ее с собой.

Джек взял телеграмму из рук Престо, внимательно осмотрел ее, не найдя повода усомниться в ее подлинности, и воззрился на индуса с таким видом, будто разузнал в его отношении какую-то тайну.

– О чем вы хотели предупредить меня вчера вечером? – спросил Дойл.

– Я увидел человека, который следил за вами из угла комнаты: высокий светловолосый мужчина, на лице которого безошибочно читались дурные намерения. Когда он начал подходить к вам сзади, то полез за пазуху – как полагаю, за оружием; я просто действовал по наитию.

– Высокий блондин? – задумчиво повторил Дойл, вспомнив о преступнике, подменившем на мостике молодого помощника капитана «Эльбы».

Не успел Престо подробнее развить свою мысль, как Джек извлек из своего кармана листок с наброском ребе Штерна и протянул его ему.

– Это о чем-нибудь вам говорит? – спросил Джек, указав на рисунок башни.

Черные глаза Престо расширились, и он заморгал.

– Господи, вы подумаете, что я сошел с ума.

– Почему?

– Мне снилось это место.


Позднее в тот же день в кишащем крысами переулке возле его штаб-квартиры два патрульных полисмена обнаружили тело Данхэма Динг-Донга, пользовавшегося дурной славой предводителя «пыльников». Никто в участке не пролил слез в связи с этой находкой, но даже ко всему привычные копы были поражены тем, с какой жестокостью было совершено это убийство. Неизвестно, за какие провинности его подвергли такой дикой расправе, но это намного превосходило даже те гнусности, которые вытворял он вместе со своими приспешниками.

Свидетель нашелся только один, умственно отсталый Маус Мэллой. После того как при попытке нападения на фургон с пивом его лягнула в голову лошадь, в бойцы он уже не годился, но оставался в шайке на посылках. Дрожа от страха, он уверял, будто видел из задней комнаты, как в логово предводителя вошел высокий светловолосый немец с полным чемоданчиком золотых монет, но когда Динг-Донг отказался передать немцу старую книжку в кожаном переплете и потребовал объяснить, зачем она ему нужна, немец улыбнулся, вытащил нож и принялся разделывать Динг-Донга, как священник рождественскую индейку.

Однако Маус был известным пустобрехом, а после слишком тесного знакомства с лошадью стал завираться еще больше, и в участке на его россказни особого внимания не обратили. Да и в любом случае, как рассудили копы, Динг-Донга постигла участь любого бандитского вожака, просто к одному такой конец приходит раньше, к другому позже. Этот малый и так засиделся в преступных заправилах слишком долго. Дело было закрыто.

Однако это был как раз тот редкий случай, когда любящий приврать Мэллой говорил чистую правду.


Феникс, Аризона

Несмотря на кричаще-театральный вид Бендиго Римера, а может быть, отчасти и из-за него, власти на вокзале Феникса не разрешили почтовому поезду отбыть в Викенбург до тех пор, пока вагоны не были тщательно обысканы, а все до единого члены труппы «Предультимативной антрепризы» допрошены. Выяснилось, однако, что никто из них не видел китайца, бегавшего по вокзалу с мечом, – именно это велел им говорить Ример, даже если бы кто его и заметил. Признаться в этом – значит попасть в свидетели, а проволочки, связанные с этой историей, запросто могли сорвать гастроли и оставить «Антрепризу» без денег.

В действительности из всей труппы Канацзучи видел лишь сам Бендиго. Лица его он толком не разглядел, но человек, убегавший из-за тюков с хлопком, действительно походил на китайца, и в руках у него имелся предмет, показавшийся наметанному на реквизите взгляду Римера и впрямь похожим на меч.

Железнодорожные копы нашли за тюками мертвого охранника без мундира и со сломанной шеей, но нападавшего и след простыл. Вскоре стали распространяться слухи о множестве жутких нападений, расправ, актов насилия, вплоть до человеческих жертвоприношений и детоубийств, совершавшихся обезумевшим китайцем. Как всегда в таких случаях, правда тонула в пугающем вымысле.

Мало того что Бендиго досадовал из-за задержки, так еще и этому прилипчивому старому раввину приспичило ехать с ними до Викенбурга, а может быть, и дальше. И на то не имелось никакой реальной причины, кроме нелепой влюбленности старика в ведущую актрису труппы. И она хороша: кокетничает со старым распутником у всех на глазах. Ну и парочка, стыд и срам! Бендиго аж передергивало при виде того, как они воркуют. Можно подумать, что у него мало забот и без этого, посланного в наказание невесть за что, старого греховодника. Следовало прислушаться к внутреннему голосу и выгнать Эйлин без всяких церемоний после той первой ночи в Цинциннати, когда она то ли соблазняла его, то ли отказывалась с ним спать – память его слегка подводила.

А ведь у него и так сердце разрывается! Каких немыслимых усилий требует руководство труппой, стремление воплотить в сценических образах замыслы великих мастеров драматургии... Бендиго откинул голову и приложил руку ко лбу: любовь к драматическим жестам укоренилась в нем так, что он использовал их даже при полном отсутствии публики.

Ример обвел взглядом вагон поезда с его труппой – никто не заметил, как он страдает, черт подери, – и обиженно поджал губы. Пни, чурбаны, остолопы, недоумки! Дикие ослы и те более способны оценить его гений. Кто-нибудь хоть раз удосужился поблагодарить его за то, что он обеспечивает им средства к существованию? Нет, вместо этого вечно звучит одно и то же: «Бендиго, моя комната слишком мала», «Мистер Ример, нет горячей воды» и постоянный припев: «А как насчет моих денег?»

«Взгляните на меня, – Бендиго хотелось воззвать к небесам, – я провожу турне посреди пустыни! Произошла ужасная ошибка; я должен был быть одним из величайших гениев сцены! Театры Бродвея называли бы в мою честь, не сломай мне карьеру проклятый Бут».

– Актеры... – с горечью пробормотал он. Смотреть в глаза столь жестокой судьбе – суровое испытание даже для самого сильного мужчины, а он не Геракл: пара крупных слезинок печально скатилась по его щекам. Бендиго всегда гордился своей способностью натурально плакать на сцене, но попрактиковаться никогда не вредно.

Прибежища для мятущейся души он искал в проплывавшем перед внутренним взором мерцающем мираже: на прошлых гастролях он заработал двадцать пять тысяч долларов, которые сейчас представил себе в виде золотых слитков в сейфе банка в Филадельфии. Еще шесть тысяч он уже заработал на нынешних гастролях, четыре добавится после выступления у этих святош, к которым они сейчас тащатся, и он готов к триумфальному возвращению в Нью-Йорк. Малость сбросить вес, поменьше пить, и пожалуйста – Бендиго Ример, в одном лице продюсер, директор и звезда незабываемой постановки бессмертного «Гамлета» в его блистательной интерпретации!

Все двадцать лет, что он подвизался на театральном поприще, Бендиго каждую лишнюю минутку посвящал усовершенствованию (а именно – упрощению) текста и добавлению зрелищности шекспировской драматургии. Поменьше нудятины, побольше поединков, линии с Офелией добавить страсти, мрачное самокопание сократить – вот путь к совершенству, и оно теперь достижимо. Сколько сотен раз мысленно репетировал он эту сцену! Премьера: Бут сидит в первом ряду в центре, исходит слезами зависти и, осознав свое ничтожество, падает к ногам Бендиго, умоляя о прощении на глазах публики и при непременном присутствии самых знаменитых критиков...

Его забытье было нарушено радостным смехом Эйлин; старикан смеялся с ней заодно. Какой вообще, спрашивается, может быть повод для смеха у этой парочки? Бендиго запыхтел и хорошенько приложился к своей фляжке. Есть нечто унизительное в ее интересе к этому старику. Настолько, что ему захотелось переспать с Эйлин снова – если, конечно, это и вправду уже случалось.


Прибыв с командой в Феникс, Фрэнк Макквити был приятно удивлен, увидев, что место преступления огорожено веревками и оставлено в основном в целости-сохранности. Шея охранника была свернута – сломлена как прутик, хуже, чем при повешении, – и ряд следов, обнаруженных за тюками, соответствовал следам, которые он углядел на выходе из Юмы: плоский отпечаток, без каблука. Вроде тех тапочек, которые – Фрэнк приметил – носят кули. Кроме того, охранник, который стрелял в убийцу, сумел его рассмотреть и подтверждал: если насчет преступника и можно сказать что-то с уверенностью, так это то, что он китаец. Уже неплохо.

А вот плохо было то, что эти следы не уводили на юг, где он мог бы, оставив этих бездельников, обосноваться по ту сторону границы, попивать текилу и лениво расхаживать по улочкам в поисках лучшего борделя. Это честно определяло пределы оставшихся жизненных устремлений Фрэнка Макквити.

Раскурив самокрутку, Оленья Кожа выпрямился и неторопливо направился по следам в сторону от служителей закона и их добровольных помощников, потому что, стоило ему о чем-то задуматься, они всякий раз сбивали его с мысли. В высокой шляпе и в сапогах, он выделялся среди толпы; знаменитая желтая куртка поблескивала в солнечных лучах, его похожие на велосипедный руль усы свидетельствовали о прямо-таки рвущейся наружу мужественности. Женщины с пассажирской платформы, хихикая и кудахча, как курицы в птичнике, поглядывали в его сторону: не иначе как их внимание привлекла желтая куртка. В местные газеты уже просочилась история об освобождении Макквити и его участии в этой охоте.

Женщины – что ни говори, а на них зиждется вся его жизнь. Как Фрэнк ни старался, он так и не смог полностью постичь природу своего неуничтожимого тяготения к прекрасному полу. Что они видят, когда смотрят на него? Имело ли это отношение к тому, что он убил женщину на глазах у толпы – бедная Молли, лучшее в нем умерло вместе с ней, – и к тому, что его имя попало в газеты, отчего все стали кружиться вокруг него, как мухи?

Большинство женщин, которые наведывались к нему в тюрьму, наслушаться не могли рассказов о том, кого, как и почему он лишил жизни, это вызывало у них какое-то болезненное возбуждение. Фрэнк этого не понимал: как человеку принципа, ему больше всего хотелось бы вовсе вычеркнуть всех убитых им людей из памяти.

Может быть, этот нездоровый интерес явился одним из побочных эффектов чтения уймы вышедших за все эти годы и рассчитанных как раз на дамочек книжек с дурацкими картинками на обложках. Черт, он ведь и сам приложил к этому руку, поощряемый тюремщиками, которые использовали эту писанину для привлечения туристов.

«Фрэнк Оленья Кожа», «Кошмар Джеронимо», «Я скакал с Уайаттом», «Невидимка Тумстоуна»... Полдюжины других. И ведь вся эта муть прекрасно продавалась!

Приходилось смотреть фактам в лицо: он сам, собственными стараниями добился славы, отнявшей у него право на личный покой, хоть эта опостылевшая популярность и донимала его порой почище гнилого зуба. Хорошо еще, что, сидя в тюрьме, он был избавлен от бесконечных требований вести себя в соответствии с идиотскими представлениями, рождавшимися в женских головах. Быть паинькой, вести себя как следует (то есть подстраиваться под все ее прихоти) – иными словами, быть на сто процентов не самим собой, а женской выдумкой. Главная причина, по которой женщина хочет, чтобы рядом с ней находился мужчина, состоит в желании бомбардировать его множеством идиотских вопросов, от которых распирает ее голову. Нравится ли ему это платье? Не полнит ли оно? А как насчет этого оттенка красного? Нравится он ему или лучше проблески розового? Может ли он представить себе, сколько дерут в лавке галантереи и тканей за ярд набивного ситца? Правда ведь, как хорошо сидеть, взявшись за руки, в лунном свете?

Ну а чего хорошего? Ежели поваляться вместе на сене, да, он не против, но насчет всего остального... Он не знал, как ответить ни на один из этих вопросов, тем паче что, похоже, они всерьез относились к проблеме того, что съесть на завтрак или надеть на танцульки. Из него это просто выжимало все соки. Молли была единственной женщиной, которая когда-либо хоть что-то насчет него понимала, – ну и смотрите, что с ней стало.

Он усвоил, что в их глазах мужья – это люди, которые приносят домой деньжата, выпивают до наступления темноты и всегда просыпаются в той кровати, в которую улеглись на ночь. Поэтому, прежде чем иметь с любой из этих голодных девиц какую-либо связь, Фрэнк взял за обычай без обиняков спрашивать: а видит ли она его пригодным для этой роли? При утвердительном ответе следовало тут же браться за шляпу, потому что дать его может только чокнутая. Чего Фрэнк хотел больше, чем славы и денег, и считал, что того же желает всякий проживший такую жизнь, так это – ПУСТЬ ЕГО ОСТАВЯТ В ПОКОЕ!

Фрэнк чувствовал себя идиотом: это ж надо, прошли всего-то сутки, как он на свободе – пусть относительной, а его уже пробирают всякие там чувства. С чего бы это, ведь в тюрьме надзиратели регулярно, каждый месяц приводили ему шлюху, благо нехватки в таких «голубках» не наблюдалось, у тюремных ворот очередь выстраивалась. Когда не стало Молли, он, к своему удивлению, выяснил, что такие свидания и есть то, что ему требуется от женщин.

«Ну и ладно! Мне что, на воле так не устроиться?» Когда он, с этой приятной мыслью, затушил о землю окурок, к нему суетливо подбежал толстый начальник станции с расписанием поездов: в то утро из Феникса отбыли два товарных состава, два пассажирских и один местный, почтовый. Как можно было выпускать поезда с сортировочной при данных обстоятельствах, было свыше разумения Макквити, но он давным-давно отбросил надежду на то, что ему поручат управлять миром. Маленькая толпа встревоженных волонтеров собралась вокруг, ожидая его реакции.

– Вы дали телеграмму на следующую станцию? – поинтересовался он.

Начальника станции аж перекосило.

– Вы думаете, надо?

– Ну, в общем, да.

– Но мы обыскали все поезда, прежде чем им разрешили выехать.

– И что?

Начальник станции состроил страдальческую гримасу, как будто у него болезненно распирало мочевой пузырь, забрал расписание и направился обратно к вокзалу.

«Даю ему десять шагов, прежде чем он перейдет на бег», – подумал Фрэнк, глядя толстяку вслед.

Потребовалось восемь.

Оленья Кожа тяжело вздохнул и обвел взглядом собравшихся; плотских радостей у него не было уже почти месяц. Он скрутил новую самокрутку и отошел в сторону, как бы поразмыслить о найденных следах и уликах. Слава богу, они снова оставили его в покое.

Через тридцать шагов он обнаружил на земле пятно крови. Потрогал пальцем: сухо. Стало быть, прошло не меньше двух часов.

Капли крови вели дальше и обрывались у колеи. Ну что ж, начальник станции должен знать, какой поезд стоял на этом пути.

– Мистер Макквити?

Он обернулся: ну конечно, компания из пяти женщин, те самые, которые, как он заметил, смотрели на него с платформы. Стоят ярдах в десяти.

Он приподнял шляпу:

– Мое почтение, дамы.

Ширококостная блондинка, окликнувшая его, шагнула навстречу. В этой компании она выглядела лучше всех, однако такой приз был гораздо меньше того, на что Фрэнк втайне надеялся.

– Простите, что отвлекаю. Мы читали о том, что вас выпустили, в сегодняшней утренней газете.

– Хм.

Женщина покраснела.

– И мы... в общем, я думаю, что мы самые большие ваши поклонницы в Фениксе; мы прочли все ваши книги и следили за вашей карьерой с огромным интересом.

– Хм.

– Вы, наверное, помните мою кузину Салли Энн Рейнольдс? Несколько лет назад она работала в Тумстоуне, официанткой в салуне «Серебряный доллар».

Фрэнк ответил не сразу, и блондинка залилась краской, как яблоко.

– Как поживает Салли Энн? – спросил он с улыбкой, не имея ни малейшего представления, о ком идет речь.

– Прекрасно: она вышла замуж и теперь живет в Таксоне, у нее пара детишек.

– Обязательно передавайте ей привет от меня.

– Даже представить не могу, как она обрадуется, когда узнает, что мы разговаривали.

Взгляд у нее был такой – ну просто вспышка света в пусть фальшивом, но бриллианте. Фрэнк, черт знает в который раз, почувствовал себя угодившим в ловушку. И так всю жизнь!

– Мы знаем, вы будете очень заняты, но, пока остаетесь в нашем городе, нам очень хотелось бы пригласить вас на ланч.

Фрэнк снова улыбнулся, и, как обычно это и бывало, все воспоминания о неприятностях, когда-либо причиненных ему женщинами, испарились, как деньги, попавшие в государственную казну.


Чикаго, Иллинойс

Ее звали Мэри Уильямс. Данте Скруджс выяснил это у двух старых приятельниц из кафе. Она рассказала им, что приехала из маленького городка в сельской местности Миннесоты, где работала школьной учительницей, и что надеется найти такую же работу в Чикаго. Они поверили ей на слово. Данте сказал им, что он из школьного управления и хочет посмотреть ее рекомендации.

– Лучше не говорить мисс Уильяме о том, что я ею интересуюсь, – произнес он с улыбкой.

«Какой милый молодой человек», – подумали пожилые леди.

Смуглую кожу Мэри они приписали греческому происхождению: заподозрить в ней скво ни одной из этих старых дур не пришло в голову.

Она выходила из дома каждое утро ровно в восемь. В первый же день она купила карту Чикаго и, следуя ей, методично обходила каждый квартал деловой части города, явно что-то разыскивая. Данте все это время скрывался в толпе, никогда не приближаясь.

Как-то раз она резко развернулась, будто что-то забыла, и пошла прямо на него; он отвернулся и уставился на витрину магазина.

В том, что женщина его не заметила, Данте не сомневался, но она все время держалась оживленных улиц и всегда возвращалась домой до темноты.

На третий день она, по-видимому, нашла то, что искала: водонапорную башню. Это было одно из немногих зданий, переживших Великий пожар,[19] – что-то вроде сказочного замка, приспособленного под современные нужды.

Она бродила по улице взад-вперед более часа, рассматривая башню с разных ракурсов, но внутрь так и не зашла. У Данте это странное поведение вызвало недоумение – что она здесь делает?

Женщина переходила с угла на угол перед башней и подолгу останавливалась на каждом, пока не стало смеркаться. Ни с кем не заговаривала, просто смотрела, как люди входят и выходят. Как будто кого-то ждала. Назад к пансиону она направилась, лишь когда уже начали свой обход фонарщики.

Человек, который провел несколько дней, наблюдая за Данте, темноглазый мужчина с татуировкой на левой руке, так же тихо и незаметно ходил по пятам за ним: провожал до дому, а потом возвращался в их местную контору для составления отчета. Предполагалось, что начальник этого соглядатая приедет поездом из Нью-Йорка на следующий день. Вот тогда-то они и займутся мистером Скруджсом.


Нью-Йорк

В качестве «главного угощения» Манхэттена Дойл неукоснительно исполнял протокольные обязанности знаменитого писателя, но чувствовал, что его истинное «я» словно бы отстает на шаг от этого суматошного распорядка. Облако интриг кружилось вокруг Артура, и пропавшие книги занимали его куда больше, чем бесконечные ответы на одни и те же вопросы об умершем вымышленном персонаже, задававшиеся журналистами, после бесед с которыми Айра Пинкус вспоминался едва ли не с любовью. Однако наплыв народа в книжные магазины и искреннее желание получить книгу с автографом автора не могли не трогать, тем паче что порой, как ни странно, находились и умники, приносившие на подпись его исторические романы.

Его драматическое чтение в баптистской церкви на Пятьдесят седьмой улице стало в тот вечер настоящим триумфом: Дойл решил подарить публике, набившейся в помещение церкви, как сельди в бочку, именно то, что они хотели услышать, – Холмса, Холмса и еще раз Холмса. Зал взорвался оглушительными аплодисментами. Ну а потом местные знаменитости – по большей части одни и те же лица, появлявшиеся на всех приемах с удручающей регулярностью, – отталкивали друг друга локтями, чтобы пожать руку своему кумиру. Многие из них одолевали всякого рода предложениями о коммерческом партнерстве, начиная от создания линии одежды «под Холмса» до открытия паба в английском стиле под названием «Дом Шерлока», обслуживаемого официантами в охотничьих шапках и крылатках. На сей счет Дойлу подумалось, что авторов этих затей надо свести вместе: их союз предопределен небесами, а без него они наверняка обойдутся.

Деятельный, мускулистый молодой человек по имени Гудини произвел неизгладимое впечатление, выразив готовность продемонстрировать Дойлу, как он, облачившись в смирительную рубашку, закованный в цепи, выберется из запертого сейфа, находящегося на дне реки.

– Мне было бы гораздо интереснее, если бы вы показали, как сбежать с этой вечеринки, – признался Дойл.

Молодой человек рассмеялся; по крайней мере, он обладал чувством юмора.

Подводя предварительные итоги, майор Пепперман сиял, словно сигнальный огонь: это было лишь самое начало, но, судя по нему, он мог заранее поздравить себя с успехом. Правда, Дойл, с большим трудом прорвавшийся сквозь толпу к своему экипажу, снова отклонил приглашение Пеппермана на ужин, выразив сожаление и сославшись на занятость тем-то, тем-то и тем-то, да так убедительно, что у майора не нашлось возражений. Забот у него с Иннесом и вправду было хоть отбавляй, и именно ими они занялись в его апартаментах в «Уолдорфе». Джек, Престо и Лайонел Штерн уже собрались там, чтобы обсудить итоги дня.

Вернувшись из Бруклина с похорон Руперта Зейлига, Штерн обнаружил поджидавшую его телеграмму от раввина Исаака Брахмана из Чикаго: оказалось, что Иаков Штерн побывал у него не далее как четыре дня тому назад. Правда, после его ухода Брахман решил, что Иаков вернулся в Нью-Йорк, и очень удивился, узнав о его исчезновении; ни о каких поездках или визитах у них речи не шло, и Брахман понятия не имел, куда мог направиться отец Лайонела.

Однако в телеграмме ребе Брахмана затрагивалась и другая серьезная проблема: Тикуней Зогар, книга, которую Лайонел приобрел по заявке Брахмана для работы, пропала из архивов его синагоги пять недель тому назад. Брахман не останавливался на этом подробно, ограничившись лишь мучившим его подозрением, что эта кража каким-то образом связана с парламентом религий, одним из мероприятий, проходивших в рамках Всемирной колумбийской выставки, состоявшейся в Чикаго в 1893 году, на котором Иаков Штерн присутствовал как представитель американского ортодоксального иудаизма.

Следующим отчитался Престо. Он провел день, обходя лавки редких книг, с хозяевами которых свел знакомство по прибытии в Нью-Йорк, и владелец одного магазина в Нижнем Ист-Сайде сообщил об одной интригующей встрече.

– Некий джентльмен, хорошо говорящий по-английски, но, судя по произношению, немец, рослый, атлетического сложения, зашел в этот магазин как раз вчера и представился агентом одного богатого частного коллекционера, интересующегося приобретением редких манускриптов религиозного содержания. Он понимал, что такие документы попадаются чрезвычайно редко и обычно достаются известным ученым или научным учреждениям. Особый интерес посетитель выказал к Херонской Зогар – поинтересовался, слышал ли владелец о том, что эта книга недавно появилась в Штатах. Эта книжная лавка, – Престо сделал паузу для пущего эффекта, – находится всего в двух кварталах от конторы мистера Штерна.

– Снова этот немец, – проворчал Иннес.

– Владельцу лавки он сказал, что недавно вернулся из Европы, – сообщил Престо.

– И сейчас он наверняка имеет в руках поддельную Зогар, которую мы оставили на железнодорожных путях, – сказал Дойл. – Есть у кого-нибудь соображения насчет того, кто он такой?

Престо ослепительно улыбнулся, совершил замысловатый, под стать кудеснику, жест, и в его руках вдруг неизвестно откуда появилась визитная карточка.

– Мистер Фридрих Шварцкирк. Коллекционер. Никаких других титулов. Контора находится в Чикаго.

– Шварцкирк? Странное имя.

– Это означает «черная церковь», – заметил Джек.

Дойл с Джеком переглянулись, вспомнив сон о башне: такое не могло быть совпадением. В комнате воцарилось молчание.

– В твоем турне предусмотрено посещение Чикаго? – поинтересовался Джек.

– Вообще-то да.

– Мы отправляемся завтра, – добавил Иннес.

– Мы поедем с вами, – сказал Джек.

– Прекрасно, – произнес Дойл. Джек продолжал смотреть на него. – Что-то еще?

– Да, хочу познакомить всех с одним человеком.

– А не поздновато для знакомств и визитов?

– Мой друг не придерживается обычного распорядка, – ответил Джек. – Ну как, согласны?

Дойл посмотрел на Иннеса, который чуть не лопался от нетерпения, и кивнул:

– Пойдем.


Путь их лежал по пустынным улицам, продуваемым холодным, гнавшим по мостовой сорванную с деревьев листву ветром. Дойлу подумалось, что беспокойный динамизм огромного, никогда не успокаивающегося города ощущается даже при полном безлюдье, пробивается из-под земли, словно гул чудовищной турбины.

Когда они проезжали мимо выстроившихся рядами палаццо и особняков на Пятой авеню, он ощутил легкий укол смущения, признавшись себе, что отчасти его все еще влечет образ жизни, соразмерный этим внушительным жилищам. Дома правящего класса были молчаливы, как средневековые крепости, – поражающие воображение святилища, средоточие тщеславия и алчности... и да, ему хотелось иметь такой. В Англии богачи распоряжались средствами экономно, не привлекая к себе внимания, укрываясь в сельской местности за высокой оградой, – у Дойла и самого теперь имелся загородный дом, достаточно скромный. В Америке нувориши воздвигали эти прославляющие их монументы вдоль самой деловой улицы в мире. «Господи, посмотрите на меня, я сделал это! – возвещал каждый из них. – Ограбил банк! Победил богов в их собственной игре!» Телефонные провода засоряли воздух между особняками и рекой, соединяя богачей со всеми остальными посредством этой только что вошедшей в моду новинки.

«Интересно, – подумал Дойл, – эти люди вращаются в одном кругу, часто встречаются и с трудом находят тему, чтобы поддержать беседу. Зачем же им столько телефонов? Какую изматывающую внутреннюю жизнь ведут, должно быть, эти богачи, беспрерывно подстрекаемые своим судорожным стремлением к бессмертию, к использованию все новых и новых невероятных достижений...»

Мысль об этом всепоглощающем заблуждении пробудила в нем меланхолию, но он тут же поправил себя: «Имею ли я право упрекать этих титанов в ошибочности их поведения? Возможно, через две тысячи лет сей великий город обратится в прах, но если что и останется на потребу археологов будущих поколений, то эти монументальные храмы наживы, и лишь по сбереженным в них артефактам потомки смогут судить о давно исчезнувшей культуре. В один прекрасный день такие предметы личного обихода, как расческа, ночной горшок или корсет, могут оказаться выставленными под стеклом витрины музейными экспонатами, а кто знает, не сберегут ли в себе эти вещицы несколько молекул, а с ними и некий фрагмент личности их бывших владельцев?»

Это представлялось Дойлу той формой бессмертия, на которую человек мог надеяться: плоть сгниет, кости рассыплются в труху, воспоминания сотрутся, но человек пребудет в веках, отпечатав свое «я» в зубной щетке.

После того как они свернули на запад и добрались до реки Гудзон, паром переправил их экипаж. Четверо пассажиров внутри уже привыкли к долгой поездке во мраке ночи. Никто, кроме Джека, не знал, куда они едут, а он сидел наверху, на кучерских козлах, легко управляясь с вожжами искалеченными пальцами. По дороге Престо развлекал их историями о принцах и магараджах Гвальяра и Раджпутана, проклятых драгоценных камнях, дворцах из слоновой кости и золота, тиграх-людоедах, слонах-мародерах и, что было интереснее всего для Иннеса, запретных тайнах гарема.

– А правда, что эти девушки раскрашивают некоторые сокровенные части тела в малиновый цвет?

– Правда, – подтвердил Престо. – Умащенные, ухоженные, благоухающие, они ведут жизнь, целиком посвященную тому, чтобы дарить и получать удовольствие. Проводят страстные ночи в объятиях друг друга, как и в объятиях своего господина.

Мысли Иннеса вертелись, как флюгер на свежем ветре. Неужели Престо действительно посещал какие-то из этих благоуханных сералей?

– Но так ли уж разительно эти женщины отличаются от некоторых дам из нашего западного высшего общества?.. – Дойл пожал плечами. – Я не имею в виду их всех, но тех, которые чуть ли не всю жизнь посвящают заботам о красоте и очаровании. Тех, которые с помощью шампуней, массажей и прочих ухищрений превращают себя в нечто вроде драгоценного украшения, тешащего тщеславие их богатых мужей.

– Но ведь невозможно содержать по пятьдесят таких женщин одновременно, – возразил Иннес.

– Все возможно, если деньги не проблема, – заявил Престо со сладострастной улыбкой.

– Ладно, оставим арифметический аспект в стороне, – сказал Дойл.

– Могу вспомнить другое важное отличие, – подал голос Штерн. – На Западе женщина, во всяком случае того типа, о котором идет речь, может при желании покинуть дом.

– Верно, юридически она не рабыня, – согласился Дойл. – Но я имею в виду следующее: разве не являются они такими же рабынями в духовном смысле? Да, конечно, жена может оставить дом, но убежит ли она от жизненной ситуации? Будучи сыта по горло своей судьбой, может она убежать и строить собственную жизнь?

– Ас чего бы ей этого захотелось? – спросил Иннес.

– В теоретическом смысле, старина.

– Она должна иметь возможность так поступить, – высказался Престо. – И западный закон, безусловно, дает ей такое право.

– Право – это одно, а реальность – несколько иное. Западное общество терпимо относится к вольным стандартам поведения мужчин, но не готово принять их, когда речь идет о женщинах. По-моему, это имеет отношение к неосознанной защите репродуктивной функции. В целях выживания биологического вида считается целесообразным максимально обезопасить потенциальную мать потомства, даже если она сама ни о какой защите не просит.

– А вот я всегда был слишком занят, чтобы подумать о женитьбе, – хмыкнул Штерн.

– А по-моему, в гаремной жизни нет ничего плохого, – вернулся к излюбленной теме Иннес. – Трудиться особо не приходится. Масса свободного времени.

– Ты так говоришь, потому что грезишь о красавицах, доступных и покорных твоим желаниям в любое время суток. Но представь себе, что может случиться с одной из этих девушек, вздумай она обмануть своего господина? – Дойл повернулся к Престо.

– Наказание бывает страшным. Пытки. Увечья. Обезглавливание.

– Неужели? Это ужасно.

– А как же иначе? Или ты считаешь, что одалискам из гарема следует предоставить равенство с их владыками, такую же сексуальную свободу, какой пользуешься ты? Но что это будет за гарем, если они смогут заниматься любовью с кем и когда захотят?

– Какая ужасная мысль! – признал Иннес. – Этак ведь пропадает сам смысл существования гарема.

– Мой аргумент в том, что, если мужчины сделали цивилизованный мир таким, каков он есть, они сделали это за счет подобных партнеров, которыми наш Творец имел здравый смысл благословить нас, но чья роль остается незамеченной, а сами они – угнетенными.

– Значит, вы за то, чтобы дать женщинам право голоса, мистер Дойл? – уточнил Престо.

– Конечно нет. – Дойл пожал плечами. – К таким вопросам нужно относиться осмотрительно. Сначала нужно дать им образование: должны ведь они понимать, о чем их просят голосовать. Рим строился не за один день.

– Может быть, все было бы не так страшно, – сказал Иннес, которого уже манил к себе розовый мир сексуального равенства. – Пожалуй, при равенстве полов заполучить пташку в постель было бы куда проще, и расходов меньше. Не надо дарить цветы и побрякушки, приглашать на ужин в дорогое заведение... и все такое прочее.

– А вот меня подобная перспектива наполняет отчаянием, – заявил Престо. – Отказаться от ритуала охоты, от волнующего процесса завоевания и получить плотское удовлетворение без преодоления какого-либо сопротивления – да это лишило бы удовольствие большей части его привлекательности.

– Значит, на самом деле вам не нравились визиты в гарем? – Иннес, как собачка, не оставлял в покое любимую косточку.

Дискуссия продолжалась в том же духе, несколько сумбурная, но оживленная, как будто в этой деликатной сфере вообще можно было достигнуть какого-то согласия. По ходу беседы Дойл поднял глаза на правившего экипажем Джека, прежде охотно участвовавшего в беседах на отвлеченные темы. Конечно, Джек слышал весь этот разговор, но не только не попытался принять в нем участие, но даже не глянул в их сторону, нарочито отстраненный, подобно смотрителю маяка, что наблюдает за штормом в открытом море. Как же далеко вышел Джек за пределы основных житейских забот и, если они потеряны для него навсегда, можно ли по-прежнему считать его членом общества?

Около часа ночи они прибыли наконец к месту назначения, отличавшемуся невероятным обилием освещения. Это был квадрат из обнесенных высоким белым частоколом длинных кирпичных зданий, подсвеченных электрическими фонарями. Никаких вывесок не было. Шепнув что-то охраннику у ворот, Джек довез их до самого высокого строения в центре площади и остановил экипаж. Сквозь большие освещенные окна были видны просторные внутренние помещения, заполненные машинами, лабораторным оборудованием и научными приборами.

Они вошли за Джеком, распахнувшим перед ними стальную дверь, проследовали по коридору и вступили в большой, с высоким потолком зал с галереей и книжными стеллажами у дальней стены, вмещавшими, по мнению Дойла, никак не менее десяти тысяч томов, и множеством стеклянных шкафов с коллекциями минералов и образцами различных технических устройств. По углам стояли греческие статуи; каждый дюйм настенного пространства был заполнен фотографиями и картинами. Зал одновременно казался и захламленным, и просторным, определенно величественным и чрезвычайно своеобразным.

Посреди помещения красовался большой и тоже, под стать залу, захламленный стол, за которым в кресле развалился мужчина средних лет. Его ноги в поношенных башмаках покоились на краю выдвинутого из тумбы ящика. Похоже, он спал.

Знаком велев спутникам хранить молчание, Джек подвел их поближе к человеку в кресле.

– Вы знаете, кто это? – неожиданно прошептал Лайонел Штерн.

Два стальных шарика выпали из руки человека и звякнули в стальной плошке, примостившейся на его коленях. Этот звук разбудил его. Он встрепенулся, поднял голову с густой шевелюрой и нахмурился так, что на широком лбу между кустистыми белыми бровями пролегла глубокая морщина. Его широкий рот недовольно скривился, но открывшиеся глаза оказались яркими и умными. Плошку с шарами он поставил на стол и, заметив Джека, жестом подозвал его к себе. Они обменялись рукопожатиями и тихими приветствиями.

– Это Томас Эдисон, – пояснил Штерн.

Джек представил своих спутников. Узнав, что принимает у себя Дойла, Эдисон просиял, как его знаменитая лампа накаливания.

– «Генератор Холмса» во плоти, – промолвил со смехом изобретатель, но, догадавшись по недоумевающему молчанию, что остался непонятым, пояснил: – «Генератор Холмса» хорошо известен в научных кругах как предтеча электромагнитного двигателя.

– О-о-о! – протянул Дойл.

Эдисон, похоже, не находил слов, чтобы достаточно полно выразить степень своей увлеченности Шерлоком Холмсом. По его мнению, персонажи большинства романов столь невыразительны и скудоумны, что непонятно, как авторам не скучно о них писать, и тем более радостно соприкоснуться с вымышленным образом, исполненным такого умственного блеска.

Дойл был польщен.

Ученый с резвостью подростка вскочил на ноги, взбежал по стремянке возле стеллажей, снял с полки томик рассказов в кожаном переплете и попросил Дойла надписать для него титульный лист.

– Есть в работе еще истории о Холмсе? – живо поинтересовался ученый. – Уж конечно, наш герой достаточно сообразителен, чтобы найти способ решить эту маленькую проблему у водопада и спастись.

– Соображения на сей счет имеются, – покривил душой Дойл, не желавший огорчать великого человека. Иннес уставился на него, как будто он только что принялся вещать на неведомых языках.

Разговор зашел об интересовавших изобретателя рабочих привычках Дойла. Сколько часов в день он пишет? (Шесть.) Пишет ли он от руки или печатает на одной из новых механических пишущих машинок? (Авторучка.) Сколько черновиков каждой книги? (Три.) Потом разговор перешел на тайну происхождения творчества.

– Мы все детективы, борющиеся с тем главным вопросительным знаком, что стоит в конце нашего существования, – заявил Эдисон. – Думаю, во многом именно это определяет притягательность вашего мистера Холмса.

– Но ведь на самом деле он всего лишь машина, – скромно заметил Дойл.

– О нет, не согласен: при всем моем почтении к рационализму Шерлока и его хирургическому подходу к явлениям жизни наш мозг – не машина. Как мне кажется, приведенный в состояние готовности мозг вступает в контакт с неким полем чистых идей, которое следует понимать не как физическое поле вроде магнитного, но как нечто сугубо теоретическое. По моему разумению, это некое дополнительное измерение, существующее параллельно нашему трехмерному физическому миру, порой соприкасающемуся с ним, передающее информацию способами, которые остаются для нас непостижимыми. Особо подготовленными умами это воспринимается как то, что мы называем видениями, откровениями или озарениями. Фиксация того, что открывается нам при соприкосновении с этим «другим местом», и есть источник великого человеческого вдохновения.

– Могу ли поинтересоваться, сэр, что вы делали с теми шариками и стальной плошкой, когда мы пришли? – спросил Дойл.

– Вижу, откуда у нашего мистера Холмса столь острая наблюдательность, – улыбнулся Эдисон. – Уже довольно давно я обнаружил, что лучшие идеи обретали форму в моем сознании при переходе границы, разделяющей сон и бодрствование, как при отходе ко сну, так и при пробуждении. Я пришел к заключению, что именно в миг этого краткого перехода наш мозг достигает состояния оптимальной восприимчивости, необходимой для совершения контакта с этой сферой чистого разума. Однако проблема заключается в трудности поддержания сознания в этом пограничном состоянии: мы либо засыпаем по-настоящему, либо пробуждаемся. Таким образом... – Эдисон взял плошку с шарами со стола и сел, чтобы произвести наглядную демонстрацию. – Всякий раз, когда на меня нападает дремота, я сижу вот так, держа их в руке над чашей, и позволяю себе отбыть на эту промежуточную территорию. Если я засыпаю, шарики выскальзывают из руки и звон возвращает меня обратно; я несколько глуховат, мне нужен хороший громкий сигнал. Подняв шарики, я отбываю снова; чем больше практика, тем дольше мне удается удерживать сознание на грани сна и яви. Чаще приходят мысли. На их основе появляются хорошие, полезные идеи. Подобной техникой может овладеть любой, и после часа или двух, проведенных в этом продуктивном состоянии, я чувствую себя более отдохнувшим, чем после полных восьми часов в постели.

– Очень похоже на медитативные состояния, которые практикуют йоги на Востоке, – заметил Престо.

– А это действительно так? – оживился Эдисон, до сих пор не обращавший особого внимания на остальных гостей, удостаивая их разве что беглого дружелюбного взгляда. – Интересно узнать, вы заявляете это с такой определенностью, потому что сами индус?

– Я член епископальной церкви, сын ирландки, исповедовавшей католицизм, и мусульманина из Индии, переселившегося в Англию.

– Что ж, тогда, по-видимому, Америка для вас – самое подходящее место.

Вмешался Джек: бросив взгляд на карманные часы, он заявил, что им не стоит тратить драгоценное время мистера Эдисона попусту, и предложил перейти к цели их визита. Эдисон, похоже, ничуть не раздосадованный, а даже довольный неожиданным перерывом в работе, повел их через впечатляющие лабораторные помещения, которые они мельком видели в окнах. Шестьдесят постоянных сотрудников составляли штат нескольких групп, трудившихся над различными проектами. Большую часть времени ученому, на что он ворчливо сетовал, приходилось посвящать административным вопросам: на этом настояли его инвесторы.

– Теперь всем заправляют деньги, – вздыхал изобретатель. – Не то что в добрые старые времена в Менло-Парке,[20] когда творческая энергия была безгранична, так же как и доверие между коллегами.

Покинув главное здание, они вошли в низкое, продолговатое, футов в пятьдесят длиной, деревянное строение, увенчанное необычно покатой крышей. Стены изнутри были покрыты черным рубероидом, в дальнем конце помещения находился небольшой помост, задрапированный черным занавесом. Дойл решил, что шарнирные петли в углах потолка предназначены для его поднятия: но зачем это нужно? Гости заняли места на складных стульях перед квадратным белым экраном, свисавшим прямо с потолка, в то время как Эдисон скрылся за черным занавесом.

В помещении погас свет. Воспользовавшись паузой, Дойл наклонился к Джеку и спросил:

– Как ты с ним познакомился?

– Подошел к его двери без предупреждения. Три года назад, когда восстановился на службе. Представился агентом короны и предъявил документы.

– Зачем?

– Столкнулся с загадками. Хотел задать вопросы. Он, как оказалось, охотно пошел на сотрудничество. Нашел меня весьма экзотичным. Я жил у него два месяца в качестве, как объяснил он своим людям, прикомандированного инженера. Мы обменялись несколькими идеями о применении его новых технологий...

Его прервал донесшийся из-за занавеса ритмичный гул. Спустя мгновение из отверстия, проделанного в ее центре, возник луч света, затопив экран ярким квадратом, на который было больно смотреть.

Эдисон появился снова и, подойдя к ним, остановился рядом. Извивающиеся черные закорючки забегали по экрану.

– Пыль на линзах, – пояснил он, – в начале ленты катушки всегда так, запечатлевается всякий посторонний мусор, так что придется немного потерпеть. Но материал, о котором ты просил, Джек, я покажу.

Экран снова потемнел, а потом перед ними неожиданно появились два боксера, круживших по огороженному канатами рингу, молотя друг друга. Звука не было, изображение было черно-белым, движения – почти комически резкими, но это зрелище – взявшиеся невесть откуда движущиеся картинки – поразило всех.

– Этот джентльмен – Джим Корбетт, чемпион мира в тяжелом весе, – сказал Эдисон, указав на более крупного из бойцов. – Снят в этой самой комнате несколько месяцев тому назад. Его противник – никому не ведомый местный малый, нанятый специально для этого случая...

На экране Корбетт обрушил противника одним ударом. Картинка сменилась пейзажем, затем прямо из зева прорытого в склоне горы железнодорожного туннеля вылетел поезд; зрители непроизвольно вскрикнули, Иннес даже вскочил со стула.

Эдисон ухмыльнулся и похлопал его по бедру.

– Сколько раз ни вижу, как реагируют на это зрители, это всегда веселит.

Пейзаж на экране сменился интимным будуаром: драпировки из шелка, тюль с пышными кистями, роскошные подушки были раскиданы по ковру из леопардовых шкур. Из-за занавесок показалась изящная рука в серебряных браслетах, затем – босая ножка, а вот и их обладательница, грациозная темноволосая девушка-танцовщица в просвечивающих гаремных шароварах и тонком, как паутинка, лифчике. Ее волосы украшали цветы, шею – жемчуга, а в пупок был вставлен крупный драгоценный камень. Она флиртовала с ними с экрана, строила накрашенные сурьмой глазки, а потом принялась весьма впечатляюще покачиваться и извиваться.

– Великолепно! – воскликнул Иннес. – Кто она такая?

– Ее прозвище Маленькая египтянка, – ответил Эдисон. – Но на самом деле ее имя Милдред Хокинхаймер, она из Бруклина. Первая в нашей стране исполнительница танца живота. Бьюсь об заклад, ей будет сопутствовать большой успех.

Все присутствующие не нашли оснований с ним не согласиться.

– Очень талантливая девушка, – заметил Штерн.

– Из Бруклина? – удивился Престо. – Это кажется маловероятным.

– Ее вдохновила одна особа из Сирии, тоже выступавшая под псевдонимом Маленькая египтянка, которая стала скандальным открытием прошлогодней Всемирной ярмарки. В настоящее время по всей стране выступают, практикуя свое ремесло, двадцать пять таких египтянок, на них большой спрос. А что касается нашей – это самая большая приманка в каждом салоне кинетоскопа: мы можем запросить за показ четвертак, и люди все равно будут выстраиваться в очередь. А все дело тут в той шутке, которую играет с нами зрение. Если зафиксировать разные стадии движения на неподвижных фотографиях, а потом показывать их в быстрой последовательности, то сознание воспринимает движения как непрерывные.

– У этого изобретения безграничные возможности, – сказал Дойл.

– Вы так думаете? Боюсь, что это может не найти особо уж широкого применения, только потрафит избыточной чувственности, или попросту похоти. Конечно, это всего лишь зрелище, но есть в этом что-то как бы постыдное, правда?

– Двести лет назад самыми популярными развлечениями в Англии были публичные казни, сразу за ними следовали травля медведей и петушиные бои, – сказал Престо.

– Вообще-то, как правило, люди относятся к новым изобретениям с недоверием, – заметил Эдисон. – Долгое время многие боялись, что болезни могут передаваться по телефону. Но движущиеся картинки, похоже, стали исключением. Ничего подобного я еще не видел: народ тянется к ним, как верблюды к воде.

– А как вы ее вообще нашли? – спросил Иннес, которого волновали вовсе не те проблемы, что Эдисона: в его взбудораженном зрелищем сознании вызревал пикантный проект объединения всех двадцати пяти Маленьких египтянок.

– Танцует на Кони-Айленде, хотя это выступление было записано здесь. Милдред еще та девица: с удовольствием расскажет вам, что ее танец представляет собой точную копию тайных ритуальных плясок, исполнявшихся в храмах Древнего Египта. Ну а уж откуда она узнала о нем здесь, посреди каменных джунглей, навсегда останется тайной, которая уйдет с ней в могилу.

Египтянка исчезла, не раскрыв ничего сокровенного, хотя все выступление представляло собой намек на такую возможность. Вместо нее на экране появились величественные белые павильоны в греческом и римском стиле, огромные толпы, снующие в здания и из них, как насекомые.

– Это Всемирная ярмарка, – пояснил Эдисон. – Проходила в течение шести месяцев в прошлом году – кому-нибудь из вас, джентльмены, довелось на ней побывать?

Таковых среди гостей не нашлось.

– Жаль, что вы пропустили одно из величайших зрелищ нашего времени. Изначально отцы города хотели показать миру, как возродился Чикаго после Великого пожара, но скоро стало очевидным, что невидимые силы, которые порой способствуют продвижению человечества по пути прогресса, подразумевают нечто более важное. В разгар самого страшного экономического кризиса, имевшего место в нашей стране за сорок лет, ярмарку посетили двадцать семь миллионов человек, почти половина всего населения Америки. И это событие, усилиями как нашими, так и наших конкурентов, стало самым зрелищным в человеческой истории.

По экрану проносился ошеломляющий поток образов: выставочные залы, наполненные циклопическими промышленными механизмами, динамо-машинами, гидроэлектрическими турбинами, моделями технических достижений нового золотого века науки. Здесь были станки и генераторы, словно бы сотворенные расой гигантов. Паротурбинные двигатели. Самодвижущиеся экипажи. Выставлялись на обозрение последние достижения в области железнодорожной техники и комфорта перевозок, например роскошные спальные вагоны с шелковыми занавесками и серебристыми умывальниками. В центральном зале к самому венчавшему его стальному куполу возносилась электрическая башня, осиянная сложенными из вспыхивающих лампочек словами: «СВЕТ ЭДИСОНА».

Он стоял рядом, и Дойл, глядя, как играют на лице изобретателя мелькающие тени, не мог не дивиться щедрости вдохновения, оживлявшего неуемный ум крестного отца того марша прогресса, свидетелями которого они сейчас были.

В отдельном павильоне были выставлены изобретения завтрашнего дня, которым предстоит улучшить жизнь каждого мужчины, женщины и ребенка: пылесосы, стиральные машины, холодильники. И самое удивительное: телектроскоп, зрительная трубка вроде телескопа, который после усовершенствования позволит человеку в Нью-Йорке увидеть лицо приятеля в Чикаго – так, как будто они стоят один напротив другого.

Далее пошли документальные съемки групп мужчин и женщин, собиравшихся на ступеньках перед многочисленными павильонами; над каждой высился флажок или транспарант, позволявший ее идентифицировать: «Панамериканская ассоциация коннозаводчиков», «Чикагский клуб», «Объединенный конгресс женщин».

Затем начался показ сюжета, связанного с проведением международного парламента религий: многочисленная группа представителей разных исповеданий собралась на ступеньках вокруг своего флага и транспаранта, гласившего: «Не люди, но идеи. Не материя, но разум».

Лайонел Штерн подался вперед на стуле. Пошли кадры более близкого плана: епископы, кардиналы, дьяконы, викарии, пасторы в белых воротничках плечом к плечу с раввинами. Фундаменталисты и традиционалисты вместе с реформаторами-модернистами.

– Вон! Вон мой отец! – воскликнул Лайонел Штерн, подскочив к экрану и указав на промелькнувшую угловатую фигуру. – Можно как-нибудь остановить это изображение? – Боюсь, что нет, – ответил Эдисон.

Камера продолжала скользить направо, демонстрируя лица всех собравшихся; Лайонел сосредоточенно следил за тем, как зернистое изображение Иакова переместилось к краю экрана и исчезло. Появилось множество представителей восточных народов и религий, их лица отображали богатую гамму чувств – от тихого ужаса до неприкрытой подозрительности. Таким же разнообразием отличались и их одеяния: тут были и мусульмане в чалмах, индусы в тюрбанах, буддисты в оранжевых драпировках, аскетичные конфуцианцы, копты, тибетцы, элегантные священнослужители синто, суровые православные патриархи.

Достигнув дальнего края группы, камера прекратила движение и зафиксировала кадр.

Всеобщее внимание привлекла одинокая фигура в заднем ряду. Рослый, худой, как пугало, человек в высоком цилиндре и строгом черном пастырском сюртуке приковывал к себе взгляд редким уродством. Длинные жидкие волосы рассыпались прядями по плечам, левая часть спины топорщилась горбом. Черты его лица оставались размытыми, один среди всего сообщества этот человек не стоял неподвижно, а качал головой из стороны в сторону...

Джек соскочил со стула, стремительно подбежал к экрану и внимательно пригляделся к слабому изображению. Почти сразу после этого пленка закончилась: как и вначале, на экране замелькали пятна, закорючки и пылинки. Эдисон выключил проектор, и в комнате воцарилась тишина. Джек повернулся к Дойлу: было видно, что его глаза расширились от беспокойства.

– Я должен посмотреть это снова, – сказал он.

– Но мне нужно перемотать бобину, – сказал Эдисон.

– Достаточно пленки – я просмотрю ее кадр за кадром.

– Конечно, – согласился Эдисон.

– В чем дело, Джек? – спросил Дойл, внимательно глядя на него.

Тот ничего не ответил.

Спустя несколько минут отрезок пленки был расстелен на стеклянной, освещенной снизу, панели в лаборатории Эдисона. Джек с лупой рассматривал отдельные кадры, остальные молча стояли рядом. Он искал более-менее отчетливое изображение высокого горбуна и, хотя тот пребывал в беспрерывном движении, все же нашел подходящий кадр.

И тут Джек побледнел: Дойл с изумлением заметил, что у него дрожат руки.

– Мы знаем этого человека, Артур, – хмуро заявил Джек.

– Правда?

– Мы знаем его слишком хорошо. – И он протянул Дойлу лупу.

КНИГА ТРЕТЬЯ
ЧИКАГО

ГЛАВА 9

Эйлин попыталась украдкой глянуть на листок с наброском в руке Иакова, но он шикнул на нее, шутливо делая вид, будто сердится. Она вздохнула и, как он велел, продолжила тоскливо смотреть в окно. Успев привыкнуть следовать его указаниям, актриса лишь краешком глаза наблюдала за тем, как энергично работает его перо, но не могла видеть результаты. Тем временем поезд, петляя по высохшему руслу реки, начал подниматься с плоской песчаной равнины к скалистым уступам, подпиравшим дрожавшую от палящего зноя линию горизонта.

Что такого происходит в голове мужчины, когда он поддается женскому очарованию, как получается, что у него перекашивает мозги? Этот вопрос мучил Эйлин годами. Стоит во всех отношениях здравомыслящему мужчине оказаться в обществе привлекательной женщины – а весь ее опыт позволяет ей, не покривив душой, отнести себя к ним, – как бедняга либо лишается дара речи, либо сходит с ума от желания обладать и повелевать ею.

«Является ли подобное безумие реакцией на какие-то мои действия или действием невидимых биологических механизмов?»

И поскольку путь в монастырь ей заказан, похоже, с этим ничего не поделать. Природа не поддается логике. Секс сам по себе, в общем, не проблема, – все дело в этих чертовых сопутствующих ритуалах. Лучше родиться кошкой или собакой и свести все эти мучения из-за того, кто с кем спит, к скоротечным сезонным случкам. Отчасти ей даже хотелось преодолеть репродуктивный возраст, чтобы к ней наконец начали относиться не как к объекту вожделения, а как к любому другому человеческому существу.

«С другой стороны, старушка, – поправила она себя, вспомнив свое усталое лицо в зеркале и то, как на самом деле приятно ощущать себя желанной и осознавать мужское внимание, – не стоит забегать вперед».

– Правильно ли я вас поняла? – Эйлин решила вернуться к предыдущему разговору. – Вы посвященный и сведущий представитель вашего духовенства, разве это не дает вам возможности общаться напрямую с Богом?

– О, конечно нет; таким правом были облечены только Моисей и несколько других патриархов Ветхого Завета, и даже их разговоры обычно шли через какого-нибудь посредника – ангела или горящий куст, – ответил Иаков, склонившийся над рисунком.

– Но должно быть, сотни христианских священнослужителей верят в то, что получают слово Божие непосредственно из первых рук.

– Да, – промолвил Иаков с печальной улыбкой. – Я знаю.

– Но если у вас нет контакта с Богом, как можете вы утверждать, что исполняете Его волю?

– Ребе не утверждает ничего подобного, моя дорогая, это слишком важная работа, чтобы доверять ее профессионалам. Если Бог говорит с кем-нибудь, то только через его сердце, а у каждого, кого ты встречаешь, таковое имеется.

– Исключая театральных продюсеров.

– И жителей некоторых кварталов Нью-Йорка, – усмехнулся Иаков. – Мой народ убежден, что мир существует благодаря праведности небольшого количества совершенно обычных людей, которые не привлекают к себе никакого внимания и очень спокойно занимаются своими делами.

– Вроде святых.

– Скрытых святых, так их можно назвать, – людей, которые не стремятся к награде или признанию за то, что они делают. Если ты проходишь мимо них на улице, то вряд ли их заметишь, да они и сами не имеют понятия о своей важной службе. Но вся тяжесть мира покоится на их плечах.

– Они – мессии?

– Всей этой истории с мессиями придается слишком большое значение....

– Вы не верите в мессий?

– В иудаизме принято считать, что если кто-то говорит тебе о приходе мессии, а ты в это время сажаешь дерево, то сперва закончи с посадкой дерева, а потом сходи посмотреть, как там насчет мессии.

– Хм... Думаю, если какой-то человек на самом деле мессия, он вряд ли стал бы кричать об этом, бегая повсюду.

– Не стал бы, если бы намеревался дожить до ужина. Если взглянуть на этот вопрос с исторической точки зрения, то все это началось, потому что евреям в Израиле хотелось, чтобы с небес явился человек со сверхъестественными силами и спас их. Вполне естественное следствие тысячелетнего рабства. Ты согласна?

– Отчего бы нет?

– Потом явился Иисус, и не важно, кем вы его считаете... Но с тех пор в западной культуре, особенно в преддверии нового века, распространяются слухи насчет скорого наступления Судного дня – а с ними и надежда на явление Спасителя, который все исправит, наладит и устроит.

– Очередной мессия? – удивилась Эйлин. – Но разве он не единственный в своем роде, по определению?

– В каббале есть альтернативная идея, которая всегда казалась мне куда более разумной: в рамках каждого поколения имеется несколько человек, не подозревающих о том, что они обладают подобным качеством. Если события призывают их к действиям, то они могут сыграть роль мессии...

– Роль мессии?

– В том же смысле, в котором все мы исполняем роли на сцене нашей собственной жизни. Если посмотреть с такой точки зрения, то можно сказать, что мессия – всего лишь один из наиболее интересных персонажей в каждой драме жизни.

– И какие же события могут подтолкнуть к появлению этих мессий?

– Я думаю, бедствия, катаклизмы, мор. Нашему герою необходим достойный выход на сцену. Правда, согласно этой теории, он все время был среди нас, но никто его не замечал.

– А что происходит с этими людьми, если они не становятся избранными? – спросила она.

– Они проживают отведенные им дни и спокойно умирают, счастливые в своем неведении.

– Так и не узнав о той роли, которую могли бы исполнить.

– Но ведь это благо прежде всего для них самих. Быть мессией – тяжелая работа. Все бросаются тебе в ноги, просят вылечить ревматизм. Все ожидают, что в каждом высказывании содержатся перлы мудрости. Одна боль, страдания и никакой благодарности.

– Кстати, о пригвождении к кресту: ничего, если я подвинусь? А то, чего доброго, сверну себе шею.

– Ничего. Я почти закончил, – отозвался Штерн, сосредоточенно облизывая губы кончиком языка.

Эйлин расслабилась и повернулась лицом в другом направлении, глядя мимо Иакова в сторону дальнего окна.

– Можно еще кое-что выяснить: а что именно должен сделать для нас мессия, когда вернется?

– В этом вопросе мнения примечательно разнятся: одна школа мыслителей считает, что он явится с небес как раз вовремя, чтобы спасти мир от вечной тьмы. Другая полагает, что он явится, размахивая карающим мечом, чтобы судить гадких и вознаградить праведных. По третьей версии, если достаточное количество народу исправится, он явится и проведет всех нас через жемчужные врата.

– Наверное, это зависит от того, кто тебя слушает.

– Не говоря уже о двух третях мира, которые вообще не верят в эту идею.

– А во что верите вы, Иаков?

– С тех пор как я пришел к выводу, что в этой области могу разве только признаться в своем прискорбном невежестве, для меня стало ясно и другое: слишком уж это важный вопрос, чтобы отвечать на него с какой-либо степенью уверенности.

– И оставить уверенность для фанатиков?

– Именно. Как говорится, поживем – увидим. Либо я выясню это, когда умру, либо нет.

Он рассмеялся, развернул листок с рисунком и показал ей законченный портрет. Его рука оказалась уверенной, а глаз наметанным: ее высокие скулы и выразительный изгиб темных бровей были схвачены точно, а главное, сходство не ограничивалось внешним обликом.

«Он уловил мой характер, – с удивлением осознала Эйлин, – гордость, наличие воли и глубоко скрытую уязвимость».

Под маской, наложенной на нее временем, Иаков сумел разглядеть романтическую идеалистку. Актриса проводила чертову уйму времени перед зеркалом, изучая свое лицо в мельчайших подробностях, примечая каждую ничтожную морщинку, но о том, что находилось под этой профессиональной маской, совсем забыла. А сейчас, когда ей внезапно напомнили, на ее глаза навернулись слезы. Неужели в ней до сих пор не умерла та наивная девушка из Манчестера со свежим лицом? Она почувствовала себя дурочкой, которая плачет из-за того, что утрачено давным-давно, но ведь тогда, в юности, все в ней было хорошим и настоящим, и Иаков сквозь все наслоения таких непростых лет сумел все это разглядеть!

Она видела в его глазах такую искренность, доброту и нежность, что в кои-то веки перестала думать о том, в порядке ли ее волосы и помада.

«Но что ему от меня нужно? Может быть, ничего. Что за потрясающая мысль!»

Она хотела было вернуть ему портрет, но Иаков настоял, чтобы она оставила его себе. Эйлин отвела взгляд в сторону, вытерла глаза, высморкалась и проглотила неловкое «спасибо».

– Я на минутку, – сказал Иаков, поднявшись.

Она кивнула, признательная за то, что может побыть одна, и посмотрела ему вслед.

Ему нужно было глотнуть воздуха: вновь эта странная пульсация в груди, в третий раз после того, как он покинул Чикаго. Эйлин не заметила, в этом он был уверен, но сам старик почувствовал, как кровь отхлынула от его лица. Голова кружилась, перед глазами все плыло. Он вцепился в ручку двери вагона, потянул ее изо всех немногих оставшихся сил и теперь, стоя на сцепной площадке между вагонами, собрал всю свою энергию...

«Дыши, старый дурень, пока еще можешь».

Сложившись пополам, он жадно глотал жаркий воздух пустыни, едва проходивший через сухие мехи его легких; сердце билось напряженно, прерывисто, теряя ритм...

«Иаков, хватит этого вздора, тебе и без того есть чем заняться».

Конечности его покалывало, пальцы немели, колени подгибались. Ухватившись за цепи, которые окружали платформу, он посмотрел вниз на пробегавшую под поездом яркую стальную ленту. Пот струился со лба и пропитал его рубашку... Ему было трудно сохранять равновесие, все желания и устремления свелись к тому, чтобы не выпустить цепь. Выпустит – тут же свалится с платформы. Вокруг смыкалась тьма, глаза почти не видели, сердце сжималось. Он не слышал ничего, кроме своего прерывистого пульса...

Потом, как вода после паводка, кризис начал отступать, зрение прояснилось, черные точки, кружась, упорхнули, легкие вобрали достаточно воздуха, отчаяние ушло, кончики пальцев восстановили чувствительность. Иаков привалился к стене; ноги дрожали, но он почувствовал, что напряжение в груди отпустило. Равновесие он восстановил, но мускулы казались ломкими, как солома. Слабость была ужасной, порывы жаркого ветра высушили пот на лбу. Он сделал несколько осторожных шагов по платформе и открыл дверь в соседний вагон.

Внутри было темно, царила приятная прохлада, и Иаков, слабо улыбнувшись, мысленно сказал себе, что, в конце концов, все не так уж плохо. Правда, его угораздило оказаться ближе к краю, чем когда-либо раньше. Если это смерть положила руку на его плечо, ему только и оставалось, что повернуться и посмотреть ей в лицо. Ну что ж, если для того, чтобы уйти, не требуется ничего больше, то это не так уж трудно. Пустить все на самотек и тихо ускользнуть прочь.

Сквозь окно вагона пробивался тревожный свет.

– Что это за странные предметы? – пробормотал, усевшись на вагонную скамью, Иаков, зрение которого уже полностью восстановилось. – Где я, случайно, не в зале ожидания чистилища?

Потом, разглядев край красного бархатного занавеса, ведро с торчащими из него наконечниками копий, он вспомнил, как на станции загружали театральный реквизит.

– Какое подходящее место, чтобы умереть, – прошептал он.

В углу раздалось шевеление, скребущий звук металла о камень, вовсе не совпадавший с ритмичным, равномерным перестуком колес и покачиванием поезда. С минуту Иаков прислушивался, собираясь с силами, прежде чем любопытство взяло верх. Он встал и тихонько двинулся на звук по узкому проходу между задниками сцены – по обе стороны от него красовались горные вершины, дворцовые стены, невероятно яркий закат.

Звук оборвался. Иаков остановился. Что-то задребезжало позади него. Он медленно повернулся, и его горла легко коснулось острие длинного ножа. Держал оружие человек в синем мундире железнодорожного охранника. В его свободной руке был точильный камень, и это объясняло природу звука: незнакомец затачивал клинок.

Черты лица явно азиатские. Китаец? Бледный и напряженный, как, наверное, и сам ребе. Мундир, застегнутый на все пуговицы, висит на нем как мешок, расплывшееся ниже плеча кровавое пятно превратило синий цвет в ржаво-фиолетовый.

«Это о нем говорили на станции: убийца с мечом, за которым идет охота. Похоже, я все-таки умру здесь... Если это так, почему я совершенно спокоен?»

Его сердце не забилось ни на йоту сильнее.

Хмурая сосредоточенность на лице азиата сменилась любопытством; он явно не ожидал никакой угрозы со стороны старика. Лезвие медленно опустилось вниз, и они стали рассматривать друг друга с возрастающим интересом.

– Простите, что помешал, – сказал Иаков. – Я искал место, чтобы умереть.

Он никогда не видел глаз, которые бы так мало говорили о характере человека: спокойные, черные, совершенно безразличные.

– Для этого все места подходят одинаково, – заявил незнакомец, легким умелым движением вкладывая свой клинок в изукрашенные ножны.

Что в этом человеке кажется таким знакомым? Было очевидно, что видеться раньше они не могли, тут и думать нечего, но он испытывал глубокое, спокойное ощущение родства.

– Как любопытно, – тихонько произнес Иаков.

Азиат сел на табурет между декорациями, у его ног лежали вторые, более длинные ножны, идентичные по оформлению первым: черный лак и серебро. Незнакомец осторожно положил ножны рядом с мечом, расположив их так, чтобы они лежали зеркально под одним и тем же углом.

– Дай-сё, – сказал азиат. – Большой и маленький. Катана, вакидзаси, – добавил он, указав на меч, а потом на нож.

– Понятно.

– Он называется «кусанаги». – Незнакомец проворно наклонился и поднял меч. – «Косец».

– Почему?

– Согласно легенде, он принадлежал Сусаноо, богу грома; он высек этот меч из вершины горы с помощью молнии. Однажды Сусаноо отправился на охоту и не взял его с собой; меч разгневался и порубил все деревья до одного и даже былинки на острове. А ведь в Японии так мало деревьев... – Он умолк, закрыл глаза и побледнел.

– Так он действует сам, этот меч? – спросил Иаков.

– Хоноки, – пояснил японец, пробежав рукой по поблескивавшим ножнам. – Твердая древесина, они вырезаны из последнего дерева, которое срубил этот меч. Самэ, рыбья кожа – из кита, которого убил Сусаноо. Хабуки – воротник, предохраняет клинок от затупления. Этот крючок пристегивает клинок к рукояти – бамбук, мэкуги. Металлические заклепки, что прикрывают крючок, – мэнуки.

По лицу мужчины струился пот, пальцы дрожали.

«Он рассказывает об этом, как будто медитирует, – решил Иаков, – старается не заснуть, быть настороже. Может быть, для того, чтобы остаться в живых».

– А это как называется? – осторожно поинтересовался Иаков, указав на эфес.

– Касира.

– А это? – спросил он, указав на пластину, прилегавшую к ножнам.

– Цуба. Отделяет клинок от рукояти.

Японец вытащил меч на несколько дюймов, чтобы показать Иакову гарду цубы – металлический эллипс в полдюйма толщиной с оксидированной красной патиной; внешнюю поверхность покрывала искусная гравировка с изображением огненных птиц: одна поднималась, а другая падала в стилизованные языки пламени.

– Это феникс, – пробормотал Иаков, пораженный тем, сколь изысканным может быть смертоносное оружие.

– Феникс, – подтвердил незнакомец. – Название города. Он слегка склонил голову в ту сторону, откуда шел поезд.

– Феникс – символ того, что можно упасть и подняться снова, – сказал Иаков. – Восстать из пепла.

– Это долгий путь.

Азиат пожал плечами, словно ссылаясь на собственное плачевное состояние, снова положил меч рядом с его товарищем и слабо, прерывисто вздохнул.

– Насколько серьезно вы ранены, мой друг?

– Пуля. Попала в спину. Под левое плечо.

– Хотите, я осмотрю рану?

– Ты лекарь?

– Почти, – ответил Иаков. – Я священник.

Глаза блеснули, лоб нахмурился в сомнении.

– Ты? Священник?

– А что? Не похож?

– Да, ты не похож на священника.

– Я раввин, это все равно что священник, только вера другая, – пояснил Иаков, спуская китель с его плеча. – Где вы научились так говорить по-английски?

– У священника, он был католик.

– Что ж, священники бывают разные.

Засохшая кровь пропитала грубую повязку на его спине, свежая темная кровь продолжала сочиться из ее центра.

– Я тоже священнослужитель, – сказал человек.

– Вы буддист?

– Синто.

– Стало быть, вы японец.

– Ты слышал о синто?

– Я читал об этом и встречался со священниками синто из вашей страны в прошлом году в Чикаго. С какого вы острова?

– Хоккайдо.

– Те люди были с Хонсю. Синто означает «путь богов»?

Иаков размотал повязку и открыл рану; японец слегка вздрогнул, когда последний слой муслина оторвался от корки засохшей крови. Чуть ниже лопатки находилось маленькое круглое отверстие. Чистая рана: никакого покраснения или инфекции.

Пуля вошла в спину, прошив мышцу, скользнула по ребру и вышла сбоку груди: выходное отверстие, побольше входного, находилось двумя дюймами ниже. Дышал раненый нормально, легкое должно быть в порядке.

– Ты можешь поблагодарить богов за то, что не находишься сейчас среди них, – заявил Иаков, забыв на момент о собственных слабостях. – Нам нужно что-нибудь, чтобы прочистить эту рану.

– Алкоголь.

– Вам повезло, впереди целый вагон с актерами. А откуда взялась эта повязка?

Японец указал на рулон хлопчатобумажной материи, находившийся в сундуке неподалеку.

– Да здесь прямо лазарет.

Иаков достал ткань из сундука и начал складывать повязку.

– Расскажите мне о том священнике, который научил вас английскому языку...

– Он жил при нашем храме. Американский миссионер.

– Приехал, чтобы обратить вас?

– Кончилось тем, что мы обратили его; он так и остался жить там.

– Услуга за услугу. Я, пожалуй, схожу за алкоголем, – заявил Иаков, но уходить не стал – как бы чего не вышло. Ведь неизвестно, достаточно ли доверяет ему этот человек, чтобы позволить уйти? Похоже, да, доверяет. Он даже не обернулся.

– Где ты прочитал о синто? – спросил японец.

– В одной книге из моей домашней библиотеки, переведенной на английский, конечно. Я не помню названия...

– «Кодзики»?

– Да, кажется, так.

– А где ты видел эту книгу?

– Один из синтоистских священников подарил мне ее в прошлом году в Чикаго; он сказал, что это самый первый ее перевод.

– А ты видел другой экземпляр? – спросил японец, вдруг повернувшись к нему лицом, с чрезвычайно напряженным видом. – На японском?

– Нет, – ответил Иаков, но этот вопрос оставил у него странное чувство; на задворках его сознания что-то складывалось воедино, хотя что именно, ему пока было не определить.

– А что?

Человек уставился на него странными матовыми глазами.

– Подлинник «Кодзики», первая книга, был украден из нашего храма.

– Я так и думал, что вы это скажете...


26 сентября 1894 года

Сегодня утром ровно в одиннадцать часов наш поезд отбыл – американцы просто помешаны на пунктуальности. Мы путешествуем на «Выставочном экспрессе»– его пустили в прошлом году, чтобы обеспечить транспортное сообщение со Всемирной ярмаркой. Расстояние до Чикаго в восемьсот миль мы преодолеем за двадцать часов; это невероятно само по себе, но еще больше удивляют удобства этого чудо-поезда. Он просто роскошен. В этой стране все определяет борьба за доллар потребителя: больше, быстрее, крепче. Нет конца этой гонке, но что поделаешь: в стране без особой истории мысли граждан неизбежно устремляются к будущему, созидаемому сегодня.

По мере продвижения на север нас сопровождают широкие плесы реки Гудзон; поезд только что миновал окраину города, за которой нас встретило такое буйное, блистательное разнообразие осенних красок, какому никогда раньше не случалось тронуть мою душу. Если Создатель нашей вселенной – художник, то, расписывая эти леса, Он воистину опустошил свою палитру. Все оттенки красного, от багрянца до киновари, все тона фиолетового, золото и янтарь – все это вспыхивает и переливается в ярких лучах теплого солнца. Майор Пепперман, наш неутомимый хозяин, назвал этот великолепный сезон «индейским летом». И правда, глядя на такое чудо природы, легко представить себе ее детей, индейцев, живущих под сенью этих лесов, – правящих каноэ, стреляющих из лука, карабкающихся по отвесным скалам, окаймляющим побережье.

Я только что покончил с утренней корреспонденцией – письмами к Луизе, записками и подарками для детей: куклами для Мэри, великолепным набором оловянных солдатиков для Кингсли; теперь он сможет переиграть американскую революцию и продолжить переписывать историю. Во вчерашней телеграмме Луизы нет никакого упоминания о ее здоровье, это безосновательно заставляет меня заподозрить худшее.

Нью-Йорк чуть не лишил меня сил, и еще несколько дней там, наверное, доконали бы и вовсе. Какой потрясающий темп жизни! Удивительно, что его жители не валятся с ног каждую ночь и не засыпают там, где свалились. И никогда прежде мне не случалось бывать в городе, жители которого настолько уверены в себе, можно сказать, даже весьма самонадеянны в отношении собственной значимости. Возможно, этот город и вправду ждет великое будущее, но они никогда не дадут вам забыть об этом и в настоящем.

Два наблюдения: складывается впечатление, что каждый человек, которого вы встречаете на улице, полностью поглощен бейсболом – местной игрой, очевидно, созданной на основе крикета, неуловимое притяжение которой они не в состоянии передать никакими средствами обычной речи. Их профессиональный сезон только что закончился, иначе я бы непременно изыскал возможность побывать на одном из этих состязаний, хотя бы для того, чтобы разобраться в головокружительном и противоречивом сумбуре правил и указаний, которые его энтузиасты так и рады обрушить на невинных невежд. Второе: в сердце квартала, который они называют Гринвич-Виллидж – это один из старейших городских районов, – находится Вашингтон-сквер, удивительный уголок, посвященный памяти отца-основателя города, но представляющий собой столь чарующий, живописный зеленый оазис мира и покоя, какого мог бы лишь пожелать любой сопоставимый по величине город мира. Случись Холмсу когда-нибудь оказаться в Америке, то, думаю, Вашингтон-сквер – как раз то место, где он мог бы повесить свою шляпу.

Мы представляем собой своеобразную компанию. Лайонел Штерн делит спальное купе с Престо, магараджей Берара, – более странных спутников трудно себе представить. В следующем купе разместились мы с Иннесом, а Джек занимает купе один, вернее с тем самым компактным саквояжем, который он получил от Эдисона, когда мы покидали его поместье. Ему еще предстоит раскрыть для нас его содержимое. И, особо, бедняга майор Пепперман, согласно телеграммам и газетным заметкам путешествующий только с братьями Дойл. Не дай бог, чтобы он догадался о нашей истинной цели: зная, что это за человек, можно ожидать спонтанной вспышки.


«Выставочный экспресс»

Поезд расстался с Гудзоном и суматошным Западом, и всю дорогу до Олбани его постоянным спутником стал канал Эри. Буффало, штат Нью-Йорк, запомнился обедом – бифштексами и огромными порциями картофельного пюре на столе Пеппермана. Он предпринял тщетную попытку пробудить здоровый интерес к путешествию («Смотрите, озеро Онтарио, одно из пяти Великих озер! Ручаюсь, что вы никогда не видели такого большого озера!» – и так далее), но был уже не в первый раз озадачен вежливой, но вялой реакцией неизвестно чем озабоченных Дойлов.

Братья и их спутники, обедавшие за соседними столиками, порой обменивались взглядами. Майор не обращал на это внимания и утешился дополнительной порцией клубничного песочного печенья, блюда, нового для братьев и встреченного ими с энтузиазмом, внушившим Пепперману надежды на улучшение приятельских отношений. Но... приглашение составить партию в вист братья вежливо отклонили. В частности, это было связано с решением Дойла воспользоваться тем, что в поезде им друг от друга деться некуда, и попытаться осадить стену молчания, окружавшую потерянные десять лет жизни Джека Спаркса. В конце концов, они ступали на весьма зыбкую и опасную почву, и Дойл чувствовал настоятельную необходимость узнать тайну человека, который вез их туда. И коль скоро предыдущие, основанные на искренней озабоченности, попытки провалились и прямой подход не увенчался успехом, он считал себя вправе опробовать окольный путь.

Дойл прихватил из бара бутылку бренди и, постучавшись в купе Джека, застал его там одного за чтением при свете шипевшего газового светильника. При появлении друга Спаркс сразу прикрыл обложку книги – совершенно невинного научного труда о принципах проводимости электричества. Смысла скрывать его не было никакого, но секретность настолько стала второй его натурой, что книга отправилась под сиденье, на крышку таинственного саквояжа Эдисона.

Дойл церемонно уселся напротив; Джек отказался и от бренди, и от предложенной сигары, потянулся и ослабил подачу газа в светильник, погрузив свой угол купе в мерцающий полусвет, откуда наблюдал за Дойлом острым взглядом из-под полуопущенных век. Дойл на это ничего не сказал. Словно не замечая пристального внимания Джека, он курил гаванскую сигару и смаковал бренди, делая вид, будто чрезвычайно поглощен этими занятиями.

«Я дожму тебя терпением. Чего-чего, а этого, после пяти лет чтения лекций по медицине, у меня хоть отбавляй, пересижу кого хочешь».

Джек почувствовал себя неуютно под мягким, незаинтересованным взглядом Артура, слегка поерзал, палец его покалеченной руки суетливо постукивал по колену. Минуты шли. Дойл выпускал дым, рассеянно улыбаясь, задумчиво всматривался в темноту за окном.

– Хмм, – произнес он, перед тем как задернуть шторку, после чего бросил взгляд на Джека и снова улыбнулся. Тот опять поерзал на сиденье и скрестил руки на груди.

«Теперь я заставил его забеспокоиться: он у меня на крючке».

Дойл приподнял ногу и принялся рассматривать шнурки на своем ботинке. Джек тяжело выдохнул.

«Пора нанести coup de grâce».[21]

Дойл начал напевать. Бесцельно, не в лад. То отсюда, то оттуда, то вообще ниоткуда. Гвозди, загнанные под ногти, едва ли могли бы оказать большее воздействие. Прошло три минуты, прежде чем...

– А это обязательно?

– Что обязательно?

– Ты намеренно хочешь вывести меня из себя?

– С чего ты взял? У меня вовсе нет такого намерения, Джек.

– Бог ты мой, подумать только! Заявился сюда. Бренди и сигара. Поднял страшный шум. Это тебе не читальный зал в клубе «Гарик».

А разве я тебе помешал? Коли так, прошу прощения, старина.

Очередная терпеливая улыбка. Ни малейшего намека на намерение уйти. Джек отводит взгляд. Проходит еще минута. Еще. Артур начинает покачивать головой из стороны в сторону, будто беззвучно напевая, и при этом дирижирует воображаемой музыкой волнообразными движениями сигары.

– Что? – снова произносит Джек, доведенный до крайности.

– Что?

– Чего ты хочешь?

– Ничего, я всем доволен старина, спасибо...

– Такое наглое, грубое неуважение к личности. Совсем не похоже на тебя.

Потом, словно припомнив вопрос, который он собирался обсудить, Дойл впился в Спаркса взглядом доброжелательного доктора и, выдержав драматическую паузу, спросил:

– Ну и как ты жил, Джек?

– Что за идиотский вопрос?

– По правде говоря, не могу сказать, что ты меня совсем не беспокоишь...

– Теперь ты меня точно разозлил...

– Джек, может быть, мне лучше выразиться таким образом: временами ты ведешь себя так, что как врач я не могу не обратить на это внимания.

– Что?

– Некоторые симптоматические тенденции...

– Нечего ходить вокруг да около, выкладывай, в чем дело. Что ты имеешь в виду?

Дойл снова посмотрел на него и задумчиво покивал.

– Видишь ли, мне пришло в голову, что, возможно, годы, прошедшие со времени нашей разлуки, сказались на твоем психическом здоровье.

Даже в сумраке купе Дойл увидел, как кровь прилила к лицу собеседника, словно ртуть, поползшая вверх по столбику термометра; по-видимому, Джеку потребовалась вся его воля, чтобы не сорваться. В какой-то напряженный момент Артур испугался, что стратегия его подвела и что ему, возможно, придется применить физическую силу для защиты. Да, он умел боксировать, но Джек умел убивать. Однако нападения не последовало: все ограничилось сердито поднятым, покрытым шрамами, искривленным указательным пальцем и задыхающимся от ярости голосом.

– Ты... не знаешь... ничего... ни о чем.

Уголки рта Джека побелели. Он хрипел, как возбужденный бык.

– Я, конечно, не знаю фактов, – признал Дойл, сохраняя свое раздражающее докторское спокойствие. – Единственное, чем я располагаю, – это мои наблюдения. Но разве ты предоставил мне сведения, которые позволили бы прийти к более обоснованным выводам?

– А, ты хочешь услышать, что бывали времена, когда я взывал к разуму Творца, умоляя позволить мне умереть? Что я, черт возьми, падал на колени и, как какой-то простодушный викарий, молился Богу, в которого даже не верю? Ты это хотел узнать, Дойл? Так знай, потому что это правда. И мне приятно сообщить, что Бога, во всяком случае такого, каким Его пытаются навязать нашему сознанию, не существует, ибо Он никогда бы не оставил одно из Своих творений в таком состоянии.

– Значит, вместо этого Он оставил тебя жить, чтобы страдать?

– Предположение столь же распространенное, сколь и примитивное. Как будто ты не слышал моих слов! Если посмотреть на нашу судьбу, то очевидно, что никто ее не определяет, никакое существо над ней не главенствует, даже не интересуется ею. Ты можешь попробовать понять меня?

Дойл выжидающе смотрел на него.

«Пусть выговорится».

– Никакой разум, большой или малый, вообще не обращает внимания на наше существование, потому что мы одни, Дойл. Каждый из нас брошен блуждать в холодном и пустынном пространстве. Все это не более чем ошибка, жестокая, произвольная и бессмысленная, как железнодорожная авария...

– Человеческая жизнь?

– Я имею в виду творение.

Джек подался вперед; его пронзительные глаза светились в сумраке купе, как бриллианты, голос опустился до хриплого шепота.

– Каждый камень, каждая былинка, даже бабочка. А самое главное, несомненно, – человек: никакого замысла, никакой основополагающей цели; это безрассудство, насмешка над здравым смыслом, и не более того. Если в нашей природе и присутствует поэзия, то и она не более осмысленна, чем речь обезьяны. Это очевидно, но мир человека – общество – стремится утаить этот секрет от самого себя. Ты, со всем своим образованием и научной подготовкой, способен это понять?

– Понять что?

– Все животные появляются на свет с инстинктом выживания и совершенствуют рефлексы, способные это гарантировать. Один только человек обманывает себя, веря, будто существует некое иное, возвышенное и утонченное объяснение примитивному факту его биологического существования. Только мы наполняем наши мысли ложью и фантазиями о любви, семье и о том, что с небес за нами наблюдает доброжелательный Бог. Но это всего лишь инстинкт самосохранения, внедренный в нас с самого первого вздоха, ведь для выживания общества жизненно необходимо помешать его членам узнать, насколько в действительности убого и бессмысленно их существование. В противном случае мы бы побросали свои орудия, оставили разрушающую душу работу – и где бы тогда оказалось ваше драгоценное общество?

Между ними повисло глубокое, нарушаемое лишь приглушенным, ритмичным перестуком колес молчание. Джек так и не моргнул, не отвел взгляда от глаз друга; Артур же видел в его глазах тьму, плотную и бурлящую.

– Но представь себе другую возможность. Что, если происхождение нашего мира еще хуже? Что, если и вправду существует Творец, потрудившийся одарить нашу землю замыслом, определивший ее форму и внешний вид? И что, если сие всемогущее существо совершенно и полностью безумно?

– Это ты так считаешь, Джек?

– Знаешь, что ты найдешь здесь, – он резко ударил себя кулаком в грудь, – если все наносное и напускное, весь этот налет цивилизованности, все, делающее нас теми марионетками, которыми мы себя воображаем, будет сорвано с нас, как шкура животного?

Дойл с трудом сглотнул.

– Так что?

– Ничего! Там пустота. Ничего не видно, ничего не слышно, никакой мысли, никакой ряби или еле слышного эха. Нас остерегают, когда мы молоды: не смотрите вниз, дети; оставайтесь здесь у огня, и мы напичкаем вас той ложью, которую наши родители вбили в нас, – ложью о величии человека. Потому что фальшивое представление о том, кто мы есть, будет сокрушено столкновением с этой пустотой, словно букашка, раздавленная сапогом.

Джек воздел свои искалеченные руки.

– И эту славную ошибку ты видишь перед собой: я вступил в эту пустоту. Я по-прежнему там. И я по-прежнему жив. И это ничего не значит.

Спаркс улыбнулся: улыбка была похожа на оскал черепа, глаза светились болезненным торжеством.

Поезд стремительно нырнул в туннель, погрузив их в темноту, и Дойл непроизвольно сжал кулаки, не зная, будет ли он жить или умрет. Правда, он предпочел бы поединок, боль, что-нибудь ощутимое и реальное вместо этого медленного, но верного падения Джека в никуда.

– И вот так, со столь бодрящим приветствием, нашептываемым мне на ухо, я встречаю каждый рассвет, – тихо продолжил Джек, голос которого волнами выплывал из темноты. – Это никогда не покидает меня, я не ведаю облегчения и продолжаю жить с этим дальше. Душевное здоровье? Не трать впустую на меня свои жалкие затасканные суждения, доктор. Не кичись своей просвещенностью. Ты ничем не лучше всех остальных; не в силах прогнать тьму, ты лишь даешь имя тому, чего даже не способен постичь. Это первое прибежище труса. Было время, когда я ожидал от тебя большего, чем повторение, на манер попугая, пустых разглагольствований. Или лучшая часть твоего ума польстилась на успех, равно как и твои карманы? Может быть, в этом-то все и дело. Но приготовься, Артур, час расплаты неминуем. Они не станут долго мириться с успехом, чьим бы то ни было: всем высоким макам неминуемо срезают головки.

Туннель остался позади; в купе снова стало светло. Джек сидел всего в нескольких дюймах от него; его взгляд был прикован к Дойлу, не знавшему толком, удается ли ему скрыть свой страх и свое неприятие услышанного. Его одолевали сомнения: походило на то, что не только разум этого человека поражен недугом, затронута его душа, извращены все нормальные реакции. Но какова природа сего недуга? Что его вызвало? Ответа не было, и Дойлу не оставалось ничего другого, как продолжать задавать вопросы.

– Если ты пришел к заключению, что все так бессмысленно и безнадежно, то почему не свел счеты с жизнью?

Джек откинулся на спинку дивана, пожал плечами и небрежно снял с рукава ворсинку.

– Это... адское место... но не без интереса. Вообрази, что ты случайно наткнулся на уличную драку: сворачиваешь за угол и видишь, как два незнакомца пытаются убить друг друга, пуская в ход всю накопленную ими силу и злобу. Исход схватки для тебя ничего не значит, но поток крови, дикое зрелище захватывают тебя; ты не можешь оторвать глаз. Обними пустоту, и она окажет на твое воображение такое же завораживающее воздействие. То, насколько полно и регулярно человеческие существа воплощают ужасную бессмысленность, можно было бы назвать трагичным, не будь это столь смехотворным: вся напыщенность, все потуги, самонадеянность. Одни с важным видом раздают похвалы и награды, столь же надутые индюки их принимают. И все работают, стремятся, поклоняются, любят. Как будто это имеет значение... Почему я не убил себя? – Джек хрипло рассмеялся. – Ну что ж, вопрос правомочный, и я на него отвечу. Потому что жизнь настолько жестока, что заставляет меня смеяться. Вот единственная причина, почему я продолжаю жить.

Дойл изо всех сил старался не допустить, чтобы его голос окрасился какими-либо суждениями или эмоциями. Любое обращение к прежним чувствам этого человека казалось бесполезным: было очевидно, что достучаться до него сейчас невозможно, и неизвестно, будет ли это возможно хоть когда-нибудь.

– Как ты оказался... здесь?

– Ну конечно, тебе ведь подавай факты! Ладно, почему бы тебе их не получить? Пользуйся на здоровье: используй как кирпичи и возводи стену, за которой можно укрыться, или вставляй их в один из твоих рассказов. Кстати, я их не читал, но, насколько понимаю, ты использовал меня как своего рода образец для своего драгоценного детектива.

– Думаю, что в каком-то смысле это так, – ответил Дойл, почувствовав прилив гнева.

Джек подался вперед и, понизив голос, произнес с улыбкой, едва ли не дружеской:

– Тогда вот тебе мой совет, старина: ни за что не вставляй в свою писанину ничего из того, что я тебе сейчас рассказываю. Читателям это не понравится: недостаточно сентиментально и никакого счастливого конца. Ты знаешь, как дать им то, что им нужно: образы, вставленные в золоченые рамы, вроде бы жизненные, но лживые, как кривые зеркала. Только не говори им правду: ты убьешь курицу, которая несет золотые яйца.

Джек снова разразился горестным смехом, в то время как Дойл боролся с холодной яростью: чего ради он вообще сносит подобные посягательства на свое достоинство? С какой стати он должен подвергать себя запугиванию? Какое утраченное качество в этом человеке внушает ему уверенность в том, что с ним стоит возиться? Того Джека, которым он восхищался, нет и в помине: перед ним незнакомец, а если он кого и напоминает, так скорее не себя прежнего, а своего безумного брата Александра Спаркса, который, если верить движущимся картинкам Эдисона, тоже каким-то образом спасся после схватки у водопада. Родственные разбитые души, проклятые и не подлежащие воскрешению; кровные узы проходят глубоко. И это не его дело: просто отойди в сторону и предоставь им гореть в собственном аду.

Однако глубоко укоренившееся чувство ответственности противилось такому решению; если и тот и другой представляют угрозу для общества, то Дойл считал себя обязанным следовать избранным путем, отвергая любые отклонения в угоду своей гордости. Он обладал запасами веры и сил, о которых они не подозревают, и, пока не доказано иное, будет считать себя способным бороться с заполняющей душу Джека Спаркса тьмой. Дойл намеревался использовать все резервы. Но для этого ему необходимо получить больше информации.

– Очевидно, вы оба не погибли в водопаде, – словно бы мимоходом заметил он. – Почему бы тебе не начать оттуда?

Джек улыбнулся, как будто это воспоминание было ему дорого.

– Да, водопад... То падение было полетом или чем-то близким к нему. По крайней мере, мечтой о полете. Мы падали, вцепившись друг в друга, скалистые утесы со свистом проносились мимо. А в сердце моем бурлила чистая ненависть: желание убить его было сильнее каких-либо ранее испытанных мною чувств. Я не выпускал его, пока мы вместе не свалились в реку, пролетев двести футов – двести футов, не разжимая смертельных объятий! Гибель казалась неминуемой, но за тысячи лет водопад пробил в русле реки у своего основания естественный и довольно глубокий пруд. При падении я сильно ударился о воду, глубоко погрузился, но, прежде чем лишиться чувств, успел ощутить, как быстрый донный поток подхватил меня и понес, словно опавший лист.

– А твой брат?

– Я его больше не видел. В себя пришел на жестком, каменистом ложе, вокруг царила непроглядная тьма. Кто знает, сколько времени прошло? День, а может быть, два. Мои глаза практически не могли приспособиться к столь полному мраку, ибо надо мной не было неба – со всех сторон меня окружал камень. Как оказалось, поток занес меня в одну из прорытых водой в скальном массиве пещер. Долгое время я просто лежал пластом, не в состоянии шевельнуться и плохо осознавая происходящее. Мною овладело тупое безразличие. Все тело ныло от ушибов, шрамов и ссадин, хотя обошлось без существенных повреждений, да и особой боли я, честно говоря, не испытывал. Воды вокруг было в избытке, так что жажда мне не грозила. Слегка восстановив силы, я пополз, потом поднялся на ноги и исследовал то место, где оказался. Как выяснилось, это был каменный мешок площадью примерно десять на двадцать футов, причем стоять, выпрямившись во весь рост, можно было только в центре. Согласись, это мало походило на спасение, ибо особой разницы между этой пещерой и могильным склепом я не видел. Однако, хотя казалось, что это открытие должно повергнуть меня в панику, с каждым мгновением пребывания в кромешном мраке я все в большей степени ощущал безмятежность. Когда ты живешь в темноте – спишь, движешься, засыпаешь и просыпаешься в ней, – то невольно приближаешься к своей истинной природе. Ничто тебя не отвлекает – отражение лица в зеркале, грязь под ногтями... Ты остаешься наедине со своим «я», каким бы оно ни было, и внутри начинает звучать властный голос.

Кто я? Что я собой представляю? Именно эти вопросы были главными в начале моего пути, но в конце концов я начал задаваться вопросами обо всем. Все базовые предположения теряют свою силу, пока не уразумеешь одну простую истину – на самом деле ты обладаешь только тем и представляешь собой то, что пребывает в твоем сознании.

У меня не было еды, а после более основательного исследования пещеры стало очевидно: выбраться оттуда иначе, как вернувшись в реку, невозможно. Выждав еще немного и собравшись с силами, я погрузился в воду. Совладать с течением подземной реки не составляло особого труда, однако у нее имелось множество ответвлений, а определить в темноте верное направление не было ни малейшей возможности. Я то и дело заплывал в тупики и вынужден был снова и снова возвращаться в пещеру. Трудно сказать, как долго это продолжалось, ибо наше восприятие времени зависит от смены дня и ночи, но мои силы начали иссякать. Поставив все на последнюю попытку, я в очередной раз погрузился в подземную реку, нырнул в глубину и поплыл. Надо сказать, что пребывание в темноте, где зрение было бесполезно, донельзя обострило все прочие чувства. Например, я улавливал малейшие колебания течения пещерного русла, которому и предоставил нести свое тело: плыть самому куда бы то ни было означало лишь попусту растрачивать остаток сил. Минуты шли, запас воздуха в легких подходил к концу, и одновременно все сильнее становилось искушение оставить борьбу, сдаться, уступить... но именно тогда впереди, в воде, забрезжил свет. Призвав на помощь силу, приберегавшуюся именно для такого, решающего, момента, я взбрыкнул ногами и стремительно всплыл на поверхность. Как мне удалось доплыть до берега, я не помню, ибо на каком-то этапе лишился чувств, но в себя я пришел на берегу, на ложе из камыша, словно праотец Моисей. Стояла ночь, я находился у излучины реки. Когда ко мне вернулось сознание, я вдруг понял, что со мной произошло нечто удивительное. От всех тягот и забот, приведших меня к этому критическому перелому, не осталось и следа. Память не отказала мне, я хорошо помнил, как и почему свалился в водопад, просто мне больше не было до этого дела. Пришли легкость, раскованность, ощущение свободы, отсутствие какого-либо гнета, связанного с семьей, братом, моими собственными мучениями.

Я знаю, Дойл, о чем ты сейчас думаешь: «Это последствие кислородного голодания, возможно, повреждение мозга». Думай как угодно: я-то знаю, что там, в пещере, испытал не что иное, как второе рождение. Получил возможность начать новую жизнь. Если все считают, что Джек Спаркс мертв, – ну и пусть! Свидетели моего фатального падения в водопад вполне заслуживали доверия, тем паче что у меня и в мыслях не было оспаривать их показания.

Может быть, впервые в жизни я увидел в ночном небе над головой по-настоящему ясные, не замутненные моим собственным отчаянием звезды. Камни, вода, деревья, луга, луна – все, что я видел, было самим собой, а не тенью, окрашенной моими внутренними демонами, ибо мной было обретено освобождение от всех земных обязательств, от всех кошмаров. В голове моей зазвучал голос, какого я никогда не слышал раньше: «Следуй за мной». Он звучал отчетливо и успокаивающе, сулил покой, которого я никогда не знал. К нему нельзя было не прислушаться.

Всю ночь я шел по долине, держась русла реки. Меня совершенно не волновало, куда я иду, хотя каждый шаг был уверенным и легким. И конечно, тропа вывела меня к пустующей пастушьей хижине, полной припасов. Там я оставался до тех пор, пока не закончилась еда, а когда силы восстановились, двинулся дальше, внимая тому же голосу.

Я отшагал двести миль на юг, через Далмацию к Падуе, потом наконец пришел в Равенну. Я нанялся работником в доки и снял неподалеку от порта комнату. Каждый вечер ужинал в одной и той же таверне: черные оливки, плотный темный хлеб, красное вино. Много красного вина.

Проведя большую часть сознательной жизни в охоте на собственного брата, я понятия не имел о том, как живет большинство людей. Они работают, едят, спят, занимаются любовью. Никогда не задумываются над теми аспектами жизни, которые не могут контролировать, не задаются лишними вопросами, а ответственность принятия решений охотно возлагают на плечи своего нанимателя, священника или властей. Их принцип – существовать от одного дня к другому, оставаясь частью ландшафта, никогда не отрываясь от почвы, которая их произвела. Казалось бы, так незатейливо, но для меня это явилось совершенно новой жизненной концепцией. Жизнь среди них обогатила меня несравненным опытом истинной гармонии. Дни складывались в месяцы, весна переходила в лето и осень. Я работал не покладая рук, проводил ночи с тем количеством женщин, какое мог осилить, доводя себя трудом и любовью до приятной физической усталости, и ничего не брал в голову. Отбросив все узы, порвав с прошлым, я получил возможность стать кем угодно. В конце концов, кто мы, если не те, кем себя воображаем? Однажды утром, проснувшись и ощутив порыв продолжить свой путь, я превратился в моряка с острова Мэн – раздобыл фальшивые документы и нанялся на торговое судно, следовавшее в Португалию, а не найдя покоя и там, завербовался на корабль, доставлявший грузы в Бразилию. Некоторое время служил на различных каботажных судах, плававших вдоль побережья, пока наконец не присмотрел мир, в котором мог затеряться.

Следующие четыре года прошли в городе Белеме, рядом с устьем Амазонки: международный порт, дюжины культур, сталкивавшихся в противоборстве и взаимовлиянии, тысячи интриг, экваториальная жара, воровство и коварство. Испарения расстилавшихся вокруг джунглей просочились в кровь каждого местного жителя, определив его суть как хищника. Кто бы мог подумать, что подлинную суть человека можно увидеть именно в городе, сплошь населенном отъявленными лжецами, где ни единая душа ни в малейшей степени не была привержена правде? Я сразу почувствовал себя дома.

Я сделался ирландцем (для тамошнего «цветника» это почти экзотика) и в память о тебе взял имя Дойл. Первым местом моей работы стал пароход, ходивший по Амазонке в глубь материка за Манос, к каучуковой плантации близ Риу-Негру. Плантация принадлежала португальцам, а работали на ней туземцы из племени энагуа, что означает «добрые люди». Воистину подходящее название. Мне казалось, что в Равенне я вел самую простую жизнь, но что такое настоящая простота, понял только здесь, познакомившись с образом жизни туземцев. Они живут в хижинах с соломенной кровлей, установленных на десятифутовых сваях для защиты от наводнений. Хотя это племя уже давно контактирует с белыми, порча цивилизации его почти не затронула; оно не ведет торговли и все, что нужно для жизни, получает из джунглей.

Большую часть своего свободного времени я проводил среди туземцев, мало-помалу втираясь в доверие к их старейшинам. Энагуа располагали обширными, просто поразительными знаниями относительно целебных свойств местных растений. Шаман племени использовал в ритуальной церемонии отвар корня аяэуско, и я удостоился чести принять участие в обряде и испытать действие снадобья на себе. Говорили, что это вещество ослабляет узы между телом и духом, а значит, дух может покинуть тело и по указанию шамана войти в сознание какого-нибудь животного, причем того, с кем у вас есть истинное родство, то есть вашего духовного проводника. Я стал орлом, Артур! Я летал над джунглями, ощущал, как взмахиваю крыльями, смотрел вниз на верхушки деревьев острым взором птицы, ощущал голод хищника. Я действительно жил и двигался в теле птицы, во всяком случае по полноте и реальности всех моих ощущений.

Глаза Спаркса горели. Теперь, когда Дойл разговорил Джека, стало ясно, насколько мучительно стремился он поделиться этими впечатлениями. Сколько лет прошло с тех пор, как Джек говорил об этом с кем-либо? Сколько лет прошло с тех пор, как он имел дело с кем-то, кому мог довериться? Только сейчас Дойл со всей остротой ощутил, насколько глубоки были отчуждение и одиночество Джека, как далек он был от какого бы то ни было ощущения сопричастности. Как вообще может человек существовать в таком положении так долго, даже такой стойкий, как Джек, Дойл не понимал: знал лишь, что самому ему это было бы не под силу.

– Этот опыт, – продолжил Джек, – подтвердил то открытие, к которому я стремился с самого первого момента в темноте пещеры: наше переменчивое сознание есть нечто весьма гибкое и податливое, а стало быть, обретенный нами опыт может быть перенесен с одного проявления жизни на любое другое. Ты понимаешь, что за этим стоит? Если все, как в человеке, так и в природе, сделано из одного и того же материала – не важно, как его назвать, Святым Духом или искрой жизни, – если каждая молекула получает информацию от того же самого определяющего духа, это значит, что люди вольны действовать в соответствии со своими убеждениями и нет никакой универсальной морали или сверхъестественной власти, которая управляет нашим поведением... Независимо от наших поступков мы не понесем никакой кары нигде, кроме как здесь, в нашей физической реальности. Если мы и терпим крушение, то на этой земле, как Робинзон Крузо.

Для того, кто обладает смелостью освободить свой ум от конформистского давления общества и выбросить из головы весь обусловленный им вздор, несомненным остается лишь одно – свободная воля. С этого момента у вас появляется возможность определять, что есть добро, а что – зло. Самая высокая, самая строгая мораль – это та, которая признает ответственность лишь перед собой. После того как я пришел к подобному выводу, мне требовалась лишь структура, на которой можно было бы опробовать мою философию.

– Как именно?

Джек кивнул.

– Я приобрел репутацию делового человека. Меня попросили поработать на одного весьма известного в городе головореза, преступного заправилу, и я, сочтя это идеальным вариантом проверки моей теории, взялся за дело, открывшее мне доступ к тайному сердцу города. Не прошло и месяца, как я уже руководил контрабандными операциями бандитского главаря: товары похищались с каждого причаливавшего судна, даже у военных воровали пушки и боеприпасы. Деньги потекли рекой, но я жил скромно в хижине на берегу. Наркотики, выпивка, все мыслимые земные удовольствия были легкодоступны; незаконная деятельность пробуждает низменную сторону нашей натуры и подавляет нравственное начало. Потворство своим желаниям, поблажки своим слабостям, излишества, распущенность плоти – таков цикл, который провоцирует преступное поведение. Я наблюдал все это. Но сам не участвовал. Я делил кров с шестнадцатилетней девушкой, чрезвычайно красивой, которую встретил на побережье. Ее звали Рина; смешанная кровь, индейская и португальская. Ее мать была проституткой, она не знала, кто ее отец, и никогда не училась в школе. Я ни разу не встречал никого подобного ей. Нежная, простодушная, все принимающая на веру. Она обладала удивительной способностью рассмешить меня и, кроме того, всегда поражала тем, насколько земным может быть человеческое существо: это и восхищало, и пугало одновременно. Как и ее физическая красота, ее невежество приближалось к совершенству, в котором мне виделось нечто поучительное.

Я занимался с ней любовью каждую ночь шесть месяцев подряд и начал ощущать возникшую между нами связь, настолько глубокую, что стало ясно: никогда прежде мне не случалось достигать такой степени близости ни с кем, и уж конечно не с женщиной. Однажды утром, проснувшись, я вдруг решил, что нам необходимо расстаться навсегда. Наша близость вдруг представилась мне чрезмерной, нетерпимой, породила что-то вроде клаустрофобии. Я собрал все свои немногочисленные пожитки и ушел, пока Рина спала в моей постели. В ту самую ночь я убил человека, который попытался ограбить меня в переулке, свернул ему шею и оставил его лежать там, как сорняк. И эти два события – уход от Рины, убийство вора – соединились воедино в моем сознании. Я уже давно никого не убивал, а теперь начал много размышлять на сей счет. Стал задумываться, насколько это легко и как часто я совершал это в прошлом, как мало это меня беспокоило. И тут в моем сознании сформировалась одна идея: пожалуй, мне нужно совершить преднамеренное убийство знакомого мне человека в качестве эксперимента. Чтобы посмотреть, как я буду себя чувствовать.

Дойл сделал медленный, глубокий вдох в надежде, что Джек не заметит перемены в его реакциях. До сих пор ему лишь единожды довелось оказаться в присутствии столь непредсказуемой и замкнутой личности: судя по всему, Джек ступил на ту же опасную почву, что и его брат. Неужели общая кровь привела в итоге, пусть не сразу и разными путями, к схожему результату? Неужели это внутреннее зло было присуще Джеку изначально и лишь до поры оставалось под спудом?

– Я решил убить того самого человека, который нанял меня как своего подручного: Диего Монтеса по кличке Паук. К тому времени Монтес уже стал зависеть от моей хитрости, а сам жил словно невежественное животное, мало чем отличающееся от кровососущего паразита. То был подлый, жестокий грабитель, осквернявший все, к чему прикасался, сутенер, эксплуатировавший девушек из индейских деревень, пока они не теряли привлекательности, после чего выбрасывал их на улицу как мусор. Его лицо, хриплое дыхание, запах дурмана и спиртного, употреблявшегося им в огромных количествах, даже то, как он чавкал во время еды, – все это вызывало у меня отвращение. Приведение в исполнение смертного приговора над этим выродком должно было явиться наивысшим выражением моей свободной воли.

Это не потребовало особых усилий: я тайком проник на его виллу и сперва перерезал ему голосовые связки, чтобы он не смог закричать, а когда Паук проснулся, приколол его тело кинжалом к кровати и наблюдал за тем, как вместе с кровью из него вытекала жизнь.

Погрузившийся в воспоминания Джек выглядел так, будто холодно пересказывал историю из прочитанной когда-то книги. Дойл слушал, боясь шелохнуться.

– Я был спокоен, опустошен. Безжалостен, как орел с крысой, зажатой в когтях. Я не ощущал присутствия никакого Святого Духа или души, покидающей тело, никакие ангелы не наблюдали за нами с вышины. Никаких угрызений совести не было и в помине, единственное, что ощущалось, – так это суровое равнодушие джунглей. Моя теория получила искомое подтверждение. Мой эксперимент увенчался успехом. Было только одно осложнение: свидетель – женщина, которая оказалась в соседней комнате. Уже собираясь уйти, я уловил там движение. Это была Рина.

Должно быть, Дойл выглядел потрясенным.

– Все верно, та самая, с которой я раньше жил, до полусмерти напуганная совершенным мною преступлением. Теперь она стала проституткой, работала на Монтеса. При виде меня Рина ударилась в слезы, принялась рассказывать, что вся ее жизнь покатилась кувырком после того, как я ее бросил. По здравому размышлению мне, конечно, следовало убить и ее, но я рассудил, что все это не могло быть простой случайностью и в таком совпадении заключен некий тайный смысл, который со временем раскроется. Ну и наверное, на мое решение повлияло что-то вроде нежности. Так или иначе, я оставил ее в живых, помог собрать немногочисленные пожитки, перед тем как мы покинули виллу, и даже вознамерился взять ее с собой в другую страну. Что собирался сделать незамедлительно.

И я оказался прав. То, что я нашел ее, имело значение, которое вскоре раскрылось. Спустя два дня двадцать головорезов из бывшей шайки Диего Монтеса схватили меня, когда я уже был готов взойти на борт корабля, направлявшегося в Белиз. Рина должна была встретить меня у причала: она покинула меня на полчаса под предлогом покупки шляпки... и предала. Никаких чувств ко мне она не испытывала, а ее решение было продиктовано той же свободой воли, так что тут все логично.

Меня заковали в цепи и бросили в яму, выкопанную в глинистом дворе местной тюрьмы и закрытую сверху стальными листами. Темнота не явилась для меня тем испытанием, на которое рассчитывали тюремщики, но на сей раз воды рядом не было, стояла страшная жара, и охранники периодически использовали мою яму как отхожее место. Прошло три дня, прежде чем они заговорили со мной. Им нужно было признание. Рина уже опознала меня как убийцу, но они вознамерились услышать подтверждение из моих уст.

Решив, что пребывание в выгребной яме уже достаточно смягчило мой нрав, меня вытащили оттуда, привели в комнату, всю обстановку которой составляла заляпанная красным глыба белого мрамора в центре с оковами для рук и ног у ее основания, и приковали к камню так, что сам я стоял на коленях, а мои руки лежали на плоской поверхности. После чего стражники принялись расхаживать по этой плите. Притоптывать. Пританцовывать. Плющить мне руки и пальцы тяжелыми камнями, дробить кости, рвать сухожилия, превращать плоть в кровавое месиво. Это продолжалось часами. Они получали удовольствие от своей работы, умелые и честные ремесленники. Я понял, что они не намеревались убивать меня, пока я не признаюсь, – вот такие изощренные у них были методы.

Но я ни за что не хотел признаваться. Боль порой казалась непереносимой, но я полюбил эту свою свободную жизнь; у меня не было желания так легко от нее отказаться, поэтому я продолжал стоять на своей невиновности. Наверное, ты согласишься, что руки – это особая часть нашего тела, и такое надругательство над ними сильно меня разозлило. Наконец я притворился, будто потерял сознание, и, поскольку никакие попытки откачать меня не приводили к успеху, они в конце концов сняли оковы, чтобы утащить «бесчувственное тело» прочь.

Первого я убил ударом ногой в переносицу, второго, пытавшегося вытащить оружие, выбросил из окна, выбив им раму, и выпрыгнул следом за ним, прежде чем остальные успели произвести хотя бы один выстрел. Его тело смягчило мое падение. Потом завыли сирены, затрещали выстрелы, но я уже мчался в угол двора, где хранились съестные припасы, затем взбежал по штабелю бочек на стену и спрыгнул с нее наружу.

Тюрьма находилась на полуострове, окруженном с трех сторон океаном. С четвертой к нему подступали джунгли, где я и укрылся, прежде чем они успели меня перехватить. Гоняться за мной ночью по непроходимому лесу никому не хотелось, и чем дальше я углублялся в заросли, тем больше отставала погоня. Наконец я вышел к реке и вместе с подступавшим приливом двинулся вверх по течению. К рассвету я удалился в глубь материка настолько, что у них уже не осталось шансов меня найти. Но тут начала брать свое боль. Чтобы унять ее, я, главным образом с помощью зубов, собрал кое-какие знакомые мне целебные корни, однако влажная сырость тропического леса грозила быстрым распространением инфекции, а позволить себе вернуться в город, чтобы обратиться к врачу, я, разумеется, не мог. Вся надежда была на сведущих во врачевании энагуа, живших выше по реке. Путь до их деревни занял у меня шесть дней. И добрался я до них полумертвым, в горячечном бреду.

Джек разложил руки на коленях, расставил веером оставшиеся пальцы и, бесстрастно глядя на них, продолжил:

– Их знахарь ампутировал мне наиболее поврежденные пальцы. Остальные спас, но как прошла вся эта операция, я не помню. Когда я проснулся, прошло два дня. Мои руки были покрыты целебной мазью, наложен компресс из листьев. Они не спрашивали меня ни о чем, я, со своей стороны, ни о чем им не рассказывал: по их представлениям о внешнем мире, жестокость там – обычное дело. Прошло два месяца, прежде чем я окреп достаточно, чтобы пуститься в путь, и тогда трое энагуа отвезли меня на каноэ вниз по реке. На сей раз в обличье священника: так появился на свет отец Девин. Они доставили меня на север, в Порто-Сантана, где мне предстояло сесть на пароход. Правда, у меня оставалось еще одно дело в Белеме.

С помощью друзей я наполнил днище фургона порохом, похищенным с военного склада, а потом отыскал в Белеме Рину. Она работала в борделе. Наркотики уже обезобразили ее внешность, маленькая жизнь быстро клонилась к печальному предсказуемому концу. Я забрал ее оттуда, привязал к сиденью фургона с кляпом во рту. Так и не сказал ей ни слова, только взглянул в глаза. Да и что было говорить, она и так прекрасно все поняла.

Когда стемнело, мы направили двух мулов с фургоном позади рысцой в сторону тюрьмы; стражники увидели Рину и завели фургон в ворота. Они не заметили горящего запала, скрытого под дном фургона, и из-за ее пронзительных криков – кляп стражники вытащили – никто не услышал, как он шипел. Зато взрыв было слышно на пятьдесят миль.

Спаркс умолк, сглотнул и сделал вдох. Был ли в его словах хоть намек на сожаление? Дойл ничего подобного не почувствовал, только удары собственного сердца.

– На следующее утро я взошел на борт корабля с документами голландского бизнесмена Яна де Ворта, умершего в верховьях реки. По моей версии, он возвращался домой после несчастного случая, искалечившего его руки: еще один европеец, ставший жертвой джунглей. Продолжать?

Дойл кивнул. Кто знает, раскроет ли Спаркс эту рану снова?

«Придержи свой язык, – сказал он себе. – Вспомни, как пациент, бессвязно перескакивая с одной мысли на другую, частенько неосознанно открывает тайну своего недуга».

Он снова наполнил свой бокал, уповая на то, что Джек не заметит, как сильно дрожат его руки.

– Я неспешно двинулся на север через острова Курасао, Антигуа, Эспаньола. Никакой определенной цели у моего путешествия не было: я просто впитывал солнце, заново разрабатывал руки, снова и снова погружая их в горячий песок. Налегал на ром, в каждом новом месте находил новую женщину и уходил, как только от нее уставал. На это много времени не требовалось: все они жалели бедного калеку, а это было так предсказуемо и утомительно. И каково же было выражение лица каждой из этих женщин, когда они понимали, что я ни на йоту им не принадлежу!

Однажды я высадился в Нью-Йорке и, хотя поначалу полагал, что это будет лишь краткая остановка, задержался на три с лишним года, меняя имена и легенды. Америка хороша тем, что там не слишком падки на вопросы и, что бы человек ни говорил о себе, готовы все принять на веру, если он способен подкрепить слова делом. Я больше не совершал преступлений, снова вел жизнь обычного человека. Шесть месяцев проработал землемером в Аллеганах, потом стал конюхом в Филадельфии, год пробыл возчиком в долине Огайо – заметь, маршрут тот же, каким движемся мы сейчас. И вот однажды, тогда я занимался погрузкой на Миссисипи, мне не удалось встать с постели, а глянув в зеркало, я себя не узнал. Крайнее душевное истощение подкралось так незаметно, что я не мог понять, в чем дело, а между тем каждая клетка моего тела полностью выработала свой ресурс. Мои руки постоянно болели, боль была глубокой, сильной и неотступной. С превеликим трудом я отправился в Нью-Йорк, благо накопленные средства позволяли несколько лет сводить концы с концами.

Со смертью брата я утратил единственную цель, ради которой стоило жить; во всяком случае, ничто другое меня не воодушевляло. И уж конечно, мне в голову не приходило, что он тоже мог спастись.

К слову, не имея ни малейшего представления о том, как удалось спастись мне самому, я совершенно этим не интересовался. Ибо опустился на дно пропасти, которую сам же и вырыл. Однажды в ясный, безоблачный и ветреный мартовский день, прогуливаясь неподалеку от того места, где мы были на днях, в Нижнем Ист-Сайде, я обратил внимание на высокого, тощего, изможденного с виду китайца. Возможно, он тоже уловил во мне что-то, какую-то очевидную или неуловимую тоску. Так или иначе, при моем приближении китаец вскинул руку со странно деформированными пальцами.

Между этими пальцами находился маленький пакетик из фольги, величиной с серебряную монету. Он не смотрел на меня, не заговорил. Он не повернулся, когда я остановился и оглянулся на него. Он опустил руку и пошел в дверь. Я последовал за ним. Над дверью раскачивался на ветру дешевый бумажный красный фонарь; внутри обнаружились сырые кирпичные стены, несвежие матрацы на полу, а на них дюжины вялых, расслабленных, движущихся, как водоросли, тел. Китаец развернул фольгу и забил темную массу в длинную черную деревянную трубку. Так и не взглянув мне в лицо, он попросил денег; получив, указал мне матрац и своими изуродованными руками разжег для меня трубку.

– Опиум?

Джек кивнул; он не мог встретиться взглядом с Дойлом.

– Я отказался от этого, после того как упал; это было частью моего возрождения, частью ада, с которым я столкнулся в той пещере, когда мое тело отвергло наркотический голод. Я никогда к этому не возвращался. Даже в Белеме, где у меня имелись для этого все возможности. Ни разу.

Дойл промолчал.

«После всего остального почему он так сильно хочет, чтобы я поверил в то, что он говорит правду?»

– Эта трубка забрала боль из моих рук. Она заполнила пустоту, которая снедала меня; теплота, такое чувство, будто...

– Тебе нет нужды объяснять.

– Трубка стала моим миром, моим миром стала та комната. На три года. Подумать только, как это изысканно и легко: для решения всех проблем тебе достаточно чиркнуть спичкой. Забвение всегда под рукой. Если раньше я находил тьму, то теперь опустился в центр земли. Этот человек держал рядом с койками фигурки из жадеита, статуэтки богов, демонов. После трубки ты брал в руки статуэтку и смотрел на нее, не отрывая взгляда, вбирая в себя прохладный блеск ее поверхности, узоры, кристаллические завихрения, содержащие самые сокровенные тайны. Дающие умиротворение, недоступное даже во сне. Время исчезает, остается только настоящее, данный момент. Никто никогда не дарил мне такой любви, как эта трубка. То были самые счастливые моменты моей жизни.

– Но это было ложное, поддельное счастье. Оно не было настоящим, – заявил Дойл, впервые с начала разговора не совладав со своим волнением.

– Кто знает? Все равно, это всего лишь наши ощущения...

– Глупости! Это состояние было вызвано наркотиками, оно неестественное. Надеюсь, ты не зашел слишком далеко от здравого смысла.

– Боже мой, Дойл, как всегда последовательный до конца. Что ж, давай выкладывай. В чем, в чем, а по части ахинеи, которую может молоть человек, твердо стоящий ногами на почве своей внутренней благости, ты всегда был мастак.

Дойл уже не мог больше сдерживаться.

– Почему ты так со мной разговариваешь? Что плохого я тебе сделал? Ты все сделал с собой сам.

Спаркс отвернулся. Был ли то намек на усмешку или гримаса?

– Значит, к своему послужному списку ты прибавил зависимость от опиума... браво, Джек. Я боялся, что ты умолчишь об этом. Что еще есть в твоей повестке дня, изнасилование? Педофилия? Или ты прикрыл и то и другое той бразильской девушкой? На твоем счету уже есть бессердечное убийство, а ведь стыдно долго томить так называемую свободную волю бездельем. Зачем отказывать себе в чем-либо? Если ведешь игру, правила которой устанавливаешь сам, оправдание можно найти чему угодно.

– А что тебя задевает: мои преступления или так называемая безнравственность?

– Как будто их можно так легко разделить! Я скажу тебе вот что: ты с небрежным презрением отбрасываешь усилия тех, кого называешь обычными людьми; говоришь о них так, словно наблюдаешь за муравейником. Но что дает тебе право выносить подобные вердикты? Где добродетель, которая возвышает тебя до богоподобной планки? Давай я скажу тебе: все страдают, но это никого не освобождает от обязанности подчиняться: закону. И ты действительно веришь в свою недосягаемость для последствий всех своих деяний?

– Далек от этого...

– Я скажу тебе в лицо, Джек Спаркс: ты говоришь как сумасшедший, представляешь собой угрозу для любого человека, которого можешь встретить, включая меня. Откровенно говоря, ты ступил на ту же дорогу, которая привела твоего брата к полной, гибельной утрате всего человеческого. Или ты именно к этому и стремился?

Теперь Джек отводил взгляд.

– Нет...

– Я презираю тебя. Все эти десять лет я строил свою жизнь; это требовало решимости, упорного труда и, да, согласия с установленными общественными нормами. Без этого соглашения, ограничивающего наше стремление к удовольствиям, остается лишь животная дикость, а жизненные принципы, предлагаемые тобой, ничуть не лучше тех, которыми руководствуется стая шакалов. Когда-то я думал, что ты хороший человек, нет, великий! Больше всего в жизни мне хотелось походить на тебя, но теперь я потрясен. Если ты воплощаешь в себе результат жизни, прожитой «от противного», тогда я скажу спасибо Господу за общество, которое Он создал, и общественные законы, по которым живет человек. Ты отверг их, ты преступил их – и что же?

Джек пристально смотрел на него. И без того бледное лицо побелело как мел, шрам, очерчивающий челюсть, проступил еще отчетливее, подчеркивая напряжение и отчаяние. Челюсть отвисла, глаза глубоко ушли в глазницы.

– Я никогда не утверждал, что нет никаких последствий, – хрипло прошептал он. – То, что я описывал, это и есть последствия.

– Ты рассказываешь мне все это, чтобы попросить моего сочувствия или одобрения?

– Нет...

– Потому что если ты хочешь отпущения грехов, то скажу тебе прямо: чтобы давать его, у меня нет ни полномочий, ни желания.

– Нет-нет! Я думал... единственное, на что я надеялся... на что-то близкое... – грудь Джека всколыхнулась от напора эмоций, дыхание стало сбивчивым, лицо исказилось от боли, – близкое к пониманию. Ты, как никто другой. Я думал, что, может быть, ты... поймешь. – Джек резко вдохнул, потом зарыдал. – Я не знаю... кто я. Я не знаю, как... Я не знаю, как жить...

Дойл потрясенно смотрел, как резко изменилось состояние сидевшего перед ним, полностью потерявшего самообладание человека. Искалеченные руки порывисто вцепились в ткань сиденья, из покрасневших глаз хлынули слезы. Некоторое время он держался прямо, но потом осел, словно его позвоночник утратил твердость.

– Мне так... стыдно... так глубоко стыдно, то, что я натворил... во что я превратился. Как он. Ты прав.

Ненависть Джека к себе была гораздо глубже, чем та, которую мог бы испытывать к нему кто-то другой. Дойл был ошеломлен.

– Мне надо было умереть, прежде чем позволить этому случиться, мне надо было найти мужество, чтобы убить себя, но я не смог... не смог... – Слова, слетавшие с его губ, прерывались судорожными рыданиями. – Полосни бритвой по моему запястью... Вложи ствол мне в рот... я слишком, слишком боюсь. Я не смог – так боялся умереть. Моя пустота: она больше, чем то... чем я жил. Этот страх... только он поддерживал мою жизнь. Хуже чем трус. Хуже чем животное... Господи... Господи, помоги мне, пожалуйста, Господи, помоги мне...

Джек сложился пополам, содрогаясь от рыданий так, что казалось, его сердце вот-вот разорвется от напряжения. Боль и горечь, изливавшиеся из него столь бурным потоком, без остатка смыли все раздражение и негодование Дойла. В нем всколыхнулась волна сострадания, а с ней – память обо всем хорошем, что он знал в этом человеке. Дойл снова потянулся к своему приятелю, которому, казалось, было уже не помочь.

– Джек, нет. Нет, Джек.

Когда рука друга нащупала и сжала его руку, Джек напрягся, не в состоянии принять утешение: его стыд был сильнее, чем боль. Рыдая, он вырвал руку, отвернулся к стене и закрыл лицо ладонями. Дрожь спины выдавала отчаянные попытки успокоиться.

– Прости меня, – прошептал он. – Пожалуйста, прости меня.

– Все в порядке.

Джек покачал резко головой и выбежал из купе, так и не отняв руки от лица, так и не оглянувшись. Дойл тут же вышел за ним в коридор, но Спаркса уже нигде не было видно.

ГЛАВА 10

Очевидно, ребе заболел где-то между Фениксом и Викенбургом. Спустя полчаса после того, как старик пошел размять ноги, в вагон явился носильщик и тихонько попросил Эйлин пойти с ним. Через несколько минут она вернулась и попросила фляжку спиртного – Бендиго не собирался отказываться от своей, – потом снова вышла из вагона с фляжкой, позаимствованной у рабочего сцены, и своей сумочкой с гримом. Какая женщина может обойтись без этого, а уж тем более актриса?

Когда они покинули поезд в Викенбурге, Эйлин настояла на том, что сама будет ухаживать за ребе Штерном, предупредив остальных членов труппы, что болезнь, которая с ним приключилась, может, не приведи, конечно, господь, оказаться заразной. Этого предостережения более чем хватило для того, чтобы заставить актеров держаться на почтительном расстоянии. Бендиго наблюдал за тем, как Эйлин и высокий, худощавый человек в плохо сидящей форме помогают ребе Штерну спуститься по ступенькам вагона.

Штерн шел медленно, на негнущихся ногах, сильно сутулясь, опираясь на поддерживающие его руки. Голову его прикрывала неизменная шляпа, плечи, несмотря на палящий зной, были укутаны в одеяло, поверх которого торчала длинная седая борода. Кроме нее, между одеялом и полями шляпы ничего не было видно. Эйлин и высокий пассажир, добровольно вызвавшийся помочь и, вот ведь удача, оказавшийся доктором (хотя если он доктор, то где же его медицинский саквояж?), проводили ребе в зал ожидания вокзала, где и оставили отдыхать на лавке возле кассы. Что-то в облике этого доктора и костюме, который на нем был, показалось Бендиго неуловимо знакомым, но любые догадки и сомнения так и остались где-то на задворках сознания: у руководителя труппы хватало своих дел, куда как более важных.

Реквизит и костюмы были перегружены с поезда на переселенческие фургоны, так называемые «шхуны прерий», арендованные Римером у местной фирмы, на которых «Антрепризе» и предстояло проделать оставшиеся шестьдесят миль пути, заночевав по дороге в перевалочном пункте с очаровательным названием Каньон Черепа. Поначалу Бендиго был против того, чтобы ребе Штерн ехал с ними и дальше, но в споре с ним Эйлин легко взяла верх.

Да, Иаков достаточно здоров, чтобы путешествовать, и если Бендиго ему откажет, она тоже останется в Викенбурге, пропустив представление в Новом поселке, или как там бишь называется это место, значит, такова цена, которую Ример должен заплатить. Он бы и заплатил, но дублершей Эйлин была истеричка с затуманенными мозгами, которой редко удавалось доиграть роль до конца без нервного припадка, а поскольку они приближались к концу гастролей, Ример и думать не смел о том, чтобы выложить наличные на замену ведущей актрисы.

Ох уж эти актрисы! Из всего сделают мелодраму! Непонятное ослепление страстью поражает так же безжалостно, как желтая лихорадка или тот таинственный недуг, от которого страдает этот ребе. Никогда в жизни, дал себе зарок Ример, он не отдаст себя на милость женского настроения. И уж тем более после того, как он вернется и завоюет Бродвей... Минуточку: это идея! Почему бы ему не найти какого-нибудь приводящего в восторг юношу, чтобы играть Офелию, да! Разве не так поступал Шекспир в свое время: все великие женские роли были изначально написаны для юношей. Вот оно, возрождение великой традиции! И зачем останавливаться на этом? Почему не могут мужчины играть и Гертруду, да и другие женские роли? Почему бы вообще не избавиться от капризных, надоедливых актрис? Все равно от них одни лишь хлопоты, а критики наверняка будут стоя аплодировать его уважению к классике! Блестящая идея! Нет худа без добра.

Правда, все это дело будущего, а сейчас Эйлин выдвинула еще одно невыносимое условие: отдельный фургон для перевозки ребе Штерна. Ему нужен карантин, логично заявила она. Никакие другие симптомы, слава богу, пока не проявились, все артисты здоровы, но разве может Бендиго позволить себе риск заразить всю труппу? Ладно, так и быть, Ример согласился на фургон, подумав про себя, что эта уступка ничего не значит: все равно скоро он избавится от этой нахальной шлюхи.

Так и получилось, что «больничный» фургон тащился, замыкая караван из пяти запряженных мулами подвод. С выезда из Викенбурга Эйлин весьма успешно исполняла роль Флоренс Найтингейл.[22] Как только они выехали из города, высокий, худощавый доктор – который, как оказалось, тоже направлялся в пункт их назначения – обернулся на козлах, сдвинул трясущуюся вместе с повозкой джутовую занавеску и взглянул на сиделку и ее пациента.

– Прошу прощения за ухабы, – сказал он, – но, хотя возница я неопытный, не думаю, что эту тряску можно приписать лишь моему неумению. Не худо бы им здесь, в Аризоне, асфальтировать дороги.

– Нет-нет, Иаков, никаких претензий, – отозвалась Эйлин. – Все в порядке.

– А как насчет моего костюма? Никто из твоих коллег не узнал его?

– Я скомпоновала его из трех разных костюмов, причем тех, которые в предстоящих спектаклях использоваться не будут. Думаю, никто ничего не заметил, иначе уже пошли бы разговоры.

– Костюм – ладно, главное, чтобы никто в труппе не захворал, – вздохнул Иаков. – А то обратится кто за помощью, а моих познаний в медицине явно недостаточно, чтобы сойти за настоящего врача.

– Ничего, если кого-нибудь припечет, я скажу, что перепутала и с нами едет не настоящий доктор, а ветеринар.

– Это неплохо, в том смысле, что мулы оспаривать мои познания не станут. Хуже другое: если занедужит животина, а я даже не буду знать, с какой стороны к ней подступиться.

Хмыкнув в ответ, Эйлин повернулась, сняла с головы больного круглую шляпу Иакова, протерла ему лоб влажной салфеткой.

– Спасибо, – промолвил Канацзучи, подняв на нее свои странные матовые глаза.

– Как борода? Не слишком тревожит? – спросила она. – Боюсь, я использовала для ее закрепления на месте слишком много клея, но при такой жаре иначе было нельзя. Мы не могли рисковать тем, что она отвалится и вся наша затея пойдет насмарку.

Канацзучи покачал головой, нащупал рукой «косца», лежавшего рядом с ним под длинным черным плащом, и закрыл глаза, предоставив кочкам, на которых подскакивал фургон, унести его к медитации. Рана была промыта, очищена, перевязана, признаков инфекции не наблюдалось, и сейчас ему требовался только сон. Даже дневная жара пустыни ощущалась успокаивающей. Он положился на мудрость тела, чтобы оно позаботилось обо всем остальном.

Эйлин наблюдала за японцем, пока тот не заснул, все еще пытаясь переварить все то, о чем рассказали ей он и Иаков: похищенные книги, навязчивые сны о башне в пустыне, которая, по слухам, строилась в городке, куда они направлялись. Когда он заснул, она перебралась в переднюю часть фургона и устроилась рядом с сидевшим на козлах Иаковом. Тот тряхнул вожжами и обратился к упряжке:

– Спасибо вам, славные мулы, за то, что едете прямо и позволяете мне почти вами не заниматься. Вы самые лучшие мулы на свете, у меня просто слов нет, как я вами доволен.

– Как самочувствие? – спросила Эйлин.

– Великолепно! Управляться с мулами – весьма простая процедура: натягиваешь поводья влево, они идут налево, натягиваешь направо, они идут направо, – ответил Иаков, после чего подвинулся к ней и заговорщическим тоном добавил: – Никогда раньше никому в этом не признавался, но у меня всегда было тайное желание стать ковбоем.

– Эта страшная тайна умрет вместе со мной, – заверила его Эйлин.

Иаков провел рукой по своему гладко выбритому лицу, которое без ветхозаветной растительности, каковую Эйлин старательно наклеила на Канацзучи, стало выглядеть на пятнадцать лет моложе.

– Я ношу бороду с юности. С шестнадцати лет. Это входит в религиозные требования. Нам нельзя прикасаться бритвой к коже; считается, что это слишком напоминает языческие кровопускательные обряды.

– Слава богу, что на сей раз удалось побриться, не порезавшись.

– Слава богу, что я не стал бриться, подпрыгивая в этом тряском фургоне. Представляю, какая бы у меня была физиономия.

– Зато сейчас она выглядит весьма привлекательно. Того и гляди, женщины станут гоняться за вами по всей пустыне.

– Правда? – промолвил он, помедлив, чтобы обдумать эту мысль. – Хм, наверное, это было бы более чем своеобразно. Кстати, как дела у нашего пациента?

– Отдыхает.

– Вот и хорошо. Какое приятное ощущение: чувствовать, как по коже снова гуляет ветерок. Я чувствую себя голым, как новорожденный младенец. Честно говоря, взгляни я на себя в зеркало, вряд ли узнал бы, чье это лицо.

«Твое, – подумала Эйлин. – Только твое, дорогой, славный человек».

Мулы замедлили шаг, ожидая, когда вожжи передадут им дальнейшие указания.

– О... Но! Так ведь им говорят? Но! Вперед!


Специальный поезд, на котором ехали Фрэнк Оленья Кожа и его мстители-добровольцы, добрался до Викенбурга только после заката. В связи со всяческой волокитой снарядить и отправить состав из Феникса удалось лишь через четыре драгоценных часа после того, как он обнаружил на путях кровь. Привлеченные объявлением о награде в пять тысяч долларов, добровольцы валили валом, отряд разросся до сорока человек. По мере того как они катили по Аризоне, свежие полчища новоявленных крестоносцев приставали к нему, как собачья шерсть к половой тряпке, не говоря уж о чумовой своре газетчиков. В результате такая незатейливая процедура, как опрос персонала станции Викенбург, превратилась в подобие строительства Вавилонской башни: каждый волонтер и репортер сам норовил провести собственное расследование, и Макквити, чтобы унять их раж, пришлось пальнуть в воздух из карабина.

Выяснилось, что никто на станции не видел, чтобы китаец сходил с полуденного почтового поезда, но сам состав все еще стоял на запасном пути, и, хотя кто-то и пытался ликвидировать следы бойни, Фрэнк нашел изрядное количество крови, пролитой в грузовом вагоне. Улик обнаружилось достаточно, чтобы двигаться дальше, и более чем достаточно, чтобы раззадорить эту стаю любителей-охотников за головами предпринять ночную поездку в Каньон Черепа, куда должна прибыть труппа.

По совету Макквити отряд не стал посылать телеграмму на телеграфную станцию Каньона Черепа из опасения, что местные жители захватят беглеца сами и похитят их славу. Убедить преследователей в необходимости такого шага было легче легкого. Ведь если Чоп-Чоп (прозвище, присвоенное убийце-китайцу газетчиками и быстро прижившееся) где-то под рукой, было бы глупо делиться с кем-то славой его поимки.

Итак, вдоволь попозировав перед фотокамерами, обвешавшись таким количеством оружия и боеприпасов, что нетрудно было сойти за армию Панчо Вильи,[23] волонтеры направились в единственный салун Викенбурга, для того чтобы как следует выпить. В заведении Маккини разговор зашел о том, что актеришки наверняка прячут убийцу. Они сами недалеко ушли от преступников. Всякому здравомыслящему человеку ясно, что театральному люду доверять нельзя, ведь не кто иной, как артист Джон Уилкс Бут, на памяти многих из этих самозваных служителей закона застрелил президента.[24] Актеры, все как один, – лгуны и мошенники, а бродячие актеры опасны вдвойне: если где появились, нужно запирать на замок дочерей и прятать столовое серебро. Нет чтобы принять закон... ну и так далее. Во множестве мест на Западе такие законы уже есть, указал шериф Томми Баттерфильд в своей обычной обходительной, педантичной, уклончивой манере; по прибытии актеры обязаны уведомлять местные власти о своих целях, намерениях и передвижениях. Не в Аризоне, заметьте, но во многих других местах. И за что, черт возьми, мы платим нашим выборным представителям, если не за то, чтобы они оберегали нас от такого рода рыскающих банд актеров-проходимцев... Таким образом, разговор перескочил с актеров на бездействие властей, а поскольку любителей хулить власть хватает всегда, сделался еще более пылким. Виски, которое в поезде текло тонкой струйкой, потекло как река Колорадо, и надежда на то, что отряд отправится этой ночью, рассеялась быстрее, чем угасающие сумерки.

Оленья Кожа, пребывавший в настроении отнюдь не питейном и по природе своей не принадлежавший к любителям вести пустопорожние споры, уразумел, что внутри разгорается пожар, на тушение которого уйдут часы и море виски, а потому под шумок незаметно выскользнул за дверь.

Для него уже было очевидно, что ловить преступника с этой ордой тупиц – затея бессмысленная. Они ведь так и поедут всей оравой, как на параде, распугивая всех и вся. Фрэнку это было даром не нужно, да и тащиться с ними по солнцепеку ему не улыбалось. Нет, когда речь идет о деньжатах, многие из них соображают совсем неплохо, но вот выслеживание преступников в пустыне для этих ребят даже не хобби.

Он закурил, огляделся по сторонам и вдруг понял, что в первый раз с тех пор, как отперли дверь его камеры, остался в одиночестве. На улицах ни души, весь городок чешет языком в салуне. Лошадей отряда доставили из Феникса на поезде, его чалый, свежий как утро, дожидался под седлом в конюшне, менее чем в пятидесяти ярдах от того места, где он стоял. Макквити охватило дикое возбуждение. Может быть, ему стоит рвануть в Мексику прямо сейчас?

В голове зазвучал голос Молли: «Фрэнки, приятель, пораскинь мозгами. До границы надо еще добраться и за нее тоже выбраться, а если вся эта орава пустится за тобой, то они, с их-то вооружением, понаделают в тебе больше дырок, чем в губной гармошке. Стоит ли рисковать, если можно поступить умнее: спроси себя, с какой карты лучше пойти, чтобы ход получился умным?»

Фрэнк понимал: гарантировать ему свободу может только китаец, а если этот китаец – малый явно не промах и уже оклемался, то самый верный способ поймать его – отправиться в каньон в одиночку, а не в составе это бродячего цирка уродов. Все, что ему нужно, – это один меткий выстрел. Ну а если под выстрел попадет не тот китаеза, беда невелика. Они все на одно лицо, а вопросов к покойнику ни у кого не возникнет. Лучше не придумаешь.

Фрэнк был не из тех, кто, даже приняв решение, все еще мнется да топчется. Сказано – сделано: он отправится туда нынче же ночью, пока все дрыхнут. Небо ясное, позднее появится луна; возможно, ему удастся добраться до их лагеря до того, как эти актеры поутру уберутся из Каньона Черепа.

Перед тем как отправиться в путь, он прибил к стене конюшни записку: «Уехал вперед на разведку. Встретимся завтра в Каньоне Черепа. Планы прежние. Искренне ваш, Фрэнк Оленья Кожа».


Чикаго, Иллинойс

После того как они сошли с поезда на Юнион-стейшн, майор Пепперман настоял на том, чтобы показать Дойлу и Иннесу весь Чикаго. Майор родился и вырос в этом городе, а потому раздувался от гордости за свое родное гнездо и решимости во что бы то ни стало поразить чужестранцев его чудесами и красотами. Если это ему не удастся, значит, он утратил чутье одного из выдающихся импресарио Америки.

И снова, как это свойственно американцам, основной упор он делал на масштабы. Вот универсальный магазин: тринадцать акров площади! Вот дом: пятнадцать взлетающих к небу этажей сверкающего стекла! Фабрика Ригли: самая популярная жвачка в мире, возьмите пластинку «Джуси фрут». К тому времени, когда они добрались до отеля «Палмер-хауз» – самый большой отель между Нью-Йорком и Сан-Франциско! – энтузиазм майора довел обоих братьев почти до изнеможения.

Как они договорились еще в поезде, Спаркс, Штерн и Престо поселились в гостинице поменьше неподалеку от «Палмер-хауза», а Херонскую Зогар поместили в сейф отеля. Перед тем как расстаться на станции, Спаркс и Дойл несколько раз оставались наедине, но ни тот ни другой ни словом не помянули состоявшийся прошлой ночью разговор. Дойлу было не по себе и от гнетущего содержания признаний Джека, и от того, как он сам на эти признания реагировал. Он не знал, как найти выход из этого тупика, а Джек, по-прежнему подавленный стыдом, старался не встречаться с ним взглядом.

В течение дня, пока Дойлы исполняли свои обязательства в связи с турне Артура, остальные трое нанесли визит в синагогу ребе Исаака Авраама Брахмана, результаты которого сообщили братьям в тот же вечер перед камином в апартаментах отеля. Правда, рассказывали Лайонел и Престо. Джек сидел в стороне и, не будучи расположен к разговору, помалкивал.

Ребе Брахман больше не получал вестей от Штерна, а поведение Иакова во время его визита не позволяло прийти к каким-либо заключениям относительно его возможного местопребывания. Он был бодр, весел, слегка рассеян и более озабочен абстрактными вопросами, чем житейскими проблемами, – то есть оставался самим собой. Конечно, как и всех ученых, его весьма обеспокоила кража Тикуней Зогар, по каковому поводу Брахман не смог сообщить ему ничего утешительного. Об этом деле было сообщено в полицию, которая, может быть, и исполняла свои обязанности, но вряд ли там способны были понять истинную ценность утраты. Вот если бы увели лошадь или утащили старинные часы с кукушкой, тут все было бы ясно, но значимость какого-то там религиозного манускрипта, да к тому же нехристианского, похоже, была недоступна их пониманию.

Факты были скудными. Книга просто исчезла, скорее всего ночью. Брахман работал с ней вечером, запер в шкафу в библиотеке синагоги, а на следующее утро она пропала. Никаких следов, взлома и проникновения, замок был аккуратно открыт. Наверняка поработал профессионал. Они решили не обременять ребе Брахмана, хрупкого, дышащего на ладан семидесятипятилетнего старца, информацией относительно возможного участия в похищении Ганзейского союза или пропажи других священных книг, а лишь порадовали его сообщением о том, что, по крайней мере, Херонская Зогар находится у них и защищена от посягательств.

К общему разочарованию, ребе не мог вспомнить высокого нервного проповедника-евангелиста, который присутствовал на парламенте религий. Встреча собрала более четырехсот представителей духовенства со всего мира, и по прошествии года человеку его возраста, со слабеющей памятью, было почти невозможно вспомнить одно лицо из толпы. Правда, старый раввин с готовностью вызвался просмотреть все свои записи и постараться что-нибудь отыскать, но на это уйдет примерно день.

Короче говоря, дело заходило в тупик, но тут Престо догадался спросить Брахмана, не было ли у него странных посетителей в период, близкий по времени к пропаже. Старик сообщил, что перед ограблением к нему никто не заходил, но странно, что они об этом заговорили, ибо в то самое утро к нему заходил коллекционер редких религиозных манускриптов. Немецкий бизнесмен, высокий, привлекательный, элегантный блондин с изысканными манерами, он пришел выразить сочувствие относительно кражи Тикуней Зогар. После подобающих событию общих слов гость упомянул, что недавно приобрел в Нью-Йорке редкую религиозную книгу, и спросил, сможет ли ребе удостоверить подлинность манускрипта, если он принесет его. Хотя этот человек держался с ненавязчивым дружелюбием и производил приятное впечатление, инстинкт посоветовал ребе Брахману придержать язык. Откуда этому типу известно о краже? За пределами синагоги об этом знали лишь несколько человек, не было даже газетных публикаций.

Жаль, но зрение его слабеет, оказать помощь в вопросе, требующем такого обстоятельного рассмотрения, совершенно не в его силах. У него есть друг, который мог бы помочь, но сейчас этот человек в отъезде. Они поговорили еще, совершенно невинно, потом немец ушел, оставив Брахману визитную карточку с просьбой не счесть за труд дать ему знать, если друг скоро вернется.

Тут Престо жестом волшебника извлек точно такую же визитную карточку, которую он уже показывал им в Нью-Йорке: Фридрих Шварцкирк, тот же самый коллекционер из Чикаго, с которым Престо уже пересекался раньше.

– Уловка с книгой Зогар сработала, – сказал Дойл, – охотник за книгой получил подделку, но у него также возникли подозрения. Если информация на карточке соответствует действительности, то до конторы мистера Шварцкирка от «Палмер-хауза» можно дойти пешком.

Кратчайший путь туда проходил мимо водонапорной башни, но тогда никто из них и не думал, что это может иметь какое-то значение.


На протяжении всего дня голоса в голове Данте Скруджса твердили ему, что именно нынче вечером ему должна улыбнуться удача. Индейская сука почти всю неделю дни напролет торчала перед чертовой башней, почти до сумерек, и убиралась в свой пансион до наступления темноты. Работы она не искала и ни разу не задержалась ни у одной витрины, что совершенно необычно для женщины. Единственное, что она делала у башни, – это стояла и пялилась на проходящих мимо людей, каждый час меняя местоположение и все время держась в толпе, не оставляя ему ни единого шанса сделать свой ход. Были моменты, когда Данте начинал задумываться, уж не почувствовала ли она, что он выслеживает ее: индейцы искусны в этом, как звери.

Раздражение начало закипать в нем, как пар в локомотиве; может, он не ту выбрал? Если у этой суки не все дома, она для него не представляет особого интереса и радости от нее будет мало. Может быть, лучше подыскать для охоты другой объект? Но нет, голоса в то утро звучали так уверенно, а они не ошибаются: он не мог припомнить случая, чтобы голоса направили его не туда, куда нужно.

Уже стемнело, фонарщики завершили свой обход, а она осталась стоять перед башней. Данте не мог знать о том, что индианка тоже слышала голоса, на которые полагалась, – голоса ее предков, – а сегодня вечером они посоветовали ей подождать до наступления темноты. Когда улицы и тротуары опустели, она остановилась перед газовым фонарем близ входа в башню. Семь тридцать, потом восемь часов. Близится час «зеленой реки». Данте Скруджс наблюдал за ней с противоположной стороны улицы, не попадаясь на глаза; его предвкушение и возбуждение мало-помалу возрастали, руки были засунуты в карманы брюк. Одной он держался за свой «ивер-джонсон», другой – за нож.

И вновь Данте, не сводивший глаз со своей жертвы, не замечал, что из экипажа на дальней стороне улицы точно так же, не сводя с него глаз, ведет наблюдение высокий блондин.

Церковные колокола пробили девять часов, и, когда отзвенел последний удар, женщина, видимо, решила больше не ждать. Разочарованно опустив голову, она побрела прочь. Данте встрепенулся – видимо, пришло его время. Нужен только знак.

Переходивший улицу человек уронил газету. Ну вот, голоса подали сигнал.

Отвинтив колпачок с бутылочки с хлороформом, Данте брызнул немного на носовой платок, вернул колпачок на место, переместил руку с носовым платком во внешний карман плаща и ступил вперед, собираясь перейти дорогу. Если она направится, как обычно, в пансион, то, свернув на первом повороте налево, окажется на безлюдной боковой улочке, окаймленной складами, где газовых фонарей раз-два и обчелся, и один из них не работал уже три дня, с тех пор как Данте перекрыл подачу газа. Там, под негорящим фонарем, самое подходящее место.

Да, она свернула. Он прибавил шагу, его туфли с мягкими подошвами не производили никаких звуков. По всем расчетам, он настигнет ее именно в тот момент, когда она окажется в темном промежутке. Хорошо, что не потребуется догонять рывком, это могло бы ее насторожить. А так все складывается прекрасно: плетется себе, повесив голову, ни на что не обращая внимания.

Его мышцы пронизывали электрические импульсы нетерпения, руки в карманах судорожно сжались в кулаки. Осталось десять ярдов. Ради таких моментов предвкушения стоило жить: мог ли кто-нибудь чувствовать себя более прекрасно, чем он в этот самый момент?

Скво не обернулась и так и не услышала его приближения. Ступив в темноту, Данте достал правой рукой из кармана носовой платок и быстрым движением положил его женщине на лицо, тогда как левая схватила ее за волосы. От неожиданности и испуга она неизбежно вдохнет, и пары хлороформа сделают свое дело.

Конечно, в таких случаях поначалу всегда следовало какое-то сопротивление, но такого отпора Данте не ожидал: чертовка дралась, как дикая кошка. В первый же миг она нанесла удар локтем назад, в солнечное сплетение, ее каблук больно впечатался ему в голень. Острые ногти расцарапали его лицо, и он едва успел отпрянуть, чтобы удар коленом не расплющил ему яйца.

Многих его жертв страх парализовал в первые же мгновения, и этот затапливавший их поток ужаса был одним из любимейших, приятнейших аспектов его работы. Он упивался их страхом, впитывая через кожу, втягивая из глаз жертв. Но во взгляде этой чертовки страха не было вообще, одна ненависть. Проклятая сука, она все испортила!

Хорошо еще, что в ходе этой яростной борьбы ему удавалось удерживать платок прижатым к ее лицу, что он и продолжал делать. Она пиналась, пыталась укусить, не выказывала ни малейшей слабости, но никто, тем более в ходе такой схватки, не в состоянии слишком долго удерживать дыхание, а первый же вдох будет для нее началом конца.

Сменив тактику, проклятая стерва располосовала ногтями его запястья, силясь оторвать его руки от своей головы. На сей раз боль его проняла; чтобы не застонать, Данте прикусил язык. Господи, ну кто мог подумать, что женщина может оказаться такой сильной! Почти как он сам, если не сильнее. Все руки ему разодрала, и хлороформ, черт возьми, еще не подействовал. Ткнуть бы ее ножом, но полезть в карман – значит хоть на миг ее выпустить, а она опасна. Горячая жидкость брызнула в его здоровый глаз, затуманив зрение. Черт, это его собственная кровь, она ему лицо расцарапала! Будь она проклята, треклятая сука, он с ней за все посчитается!

Но вот ее руки начали терять хватку, глаза быстро заморгали, потом закатились под веки. Повинуясь упорному инстинкту, она продолжала оказывать сопротивление, брыкалась и царапалась, но силы стремительно убывали. Она обмякла, Данте придержал ее за талию, но на всякий случай еще продолжал прижимать платок к лицу даже после того, как аккуратно опустил бесчувственное тело на тротуар. Ее кулаки разжались, мускулы абсолютно расслабились, и только тогда, почувствовав себя в безопасности, Данте убрал носовой платок.

Она лежала, распростертая у его ног, в его власти, неподвижная – делай с такой все, что хочешь. Он опустился на колени рядом с индианкой и прощупал руками тело. Конечно, на его вкус она слишком тощая и жилистая, но ничего, здесь есть с чем поработать...

Иисусе, у нее нож, прикрепленный к внутренней стороне бедра! Скорее всего, она умела им пользоваться.

Ладно, что было, то было; стадию ухаживания на этом можно считать законченной. Не слишком удачную стадию; от раздражения Данте едва не пнул скво по черепушке. Раны его были неопасными, но голоса жалили яростью: «Попробуй вытащи теперь свой нож, а, сука?»

Данте вытер кровь со лба; уловив запах хлороформа от носового платка, он раздраженно отбросил его в сторону.

«Сейчас эта тварь узнает, что значит разозлить нас!»

Он подхватил тело под мышки и потащил в темный переулок, к двери заброшенного склада. Территория была присмотрена и разведана: с наступлением темноты сюда никто не совался. Кромешная тьма, полное уединение – идеальные условия для работы. И склад находится в хорошем месте, откуда можно будет переправить тело на встречу с «зеленой рекой». Там его уже дожидается припрятанный саквояж со свечами и всеми необходимыми инструментами: за столь гнусное поведение ее ждут особо изощренные наказания. Может быть, он даже нарушит привычный порядок: когда затащит ее туда и засунет в рот кляп, можно будет подождать, пока она очухается, прежде чем приниматься за работу. Пусть посмотрит. Может быть, даже стоит найти зеркало.

Тело ощущалось хрупким, легким как перышко, непонятно, откуда взялась у нее такая силища. Впрочем, не важно: мясо вот и все, что она теперь собой представляет. Он был художником, который работал не с маслом, а с мясом, и его ждало новое полотно. При одной мысли о предстоящем развлечении его снова охватило отступившее было возбуждение.

Голоса радостные, счастливые, ласкающие, довольные тем, что он совершил: «Время веселиться, все сюда!»

– Эй, ты!

Данте вскинул голову. Черт! Люди бежали в его сторону, менее чем в пятидесяти ярдах. Мужчины, высокие тени на фоне зданий, их было как минимум трое, а может, и больше. Просчитывая свои возможности, он торопливо затолкал «мясо» в прикрытие переулка.

– Стой!

Решение было принято даже без их окрика: он бросил тело и припустил что было сил. Кто бы ни были эти люди, они не разглядели его. Как ни жаль после стольких усилий бросать работу незавершенной, но главное сейчас – убежать. Мясо он раздобудет другое, лучше этого.

Данте слышал позади шаги преследователей, одного точно, а может быть, и двоих, но в этом квартале он знал каждый дом, каждую подворотню, любой проходной двор, лаз и тупик. То была неотъемлемая часть его подготовки. Здесь он как рыба в воде, и им нипочем его не поймать.

Он завернул еще за два угла, пробежал через пустынную открытую площадку, устремился в очередной проулок, вжался в тени двери и застыл, неподвижный и настороженный, прислонившись к кирпичам. В руке его появился нож с широким поблескивающим лезвием. Пусть кто-нибудь сюда сунется – мигом располосую глотку!

Ага! Все как было задумано. Топот шагов, удалявшихся мимо проулка, перекликающиеся голоса – и вот они удалились. Данте подождал на десять минут больше, чем требовалось, и убрал нож. Можно идти домой, он оторвался от погони.

Но что это? Щелчок взводимого курка кольта – этот звук ни с чем не спутаешь – раздался совсем рядом с его головой. Ствол уткнулся прямо в висок.

– Не двигайтесь, мистер Скруджс, – произнес вкрадчивый голос ему на ухо. – У меня нет желания застрелить вас после всех тех усилий, которые мы положили на встречу с вами. Считайте меня своим другом. Понятно?

Голос звучал с акцентом, каким? Немецким?

– Угу.

– Хорошо. Теперь вы можете повернуть голову.

Голос определенно принадлежит немцу; в армии, в его взводе, служили иммигранты, говорившие точно так же, как этот тип.

Данте повернулся и глянул на незнакомца здоровым глазом: тот выглядел молодым, примерно его лет, высокий, с густыми светлыми волосами. Голубоглазый. Широкоплечий. Хорошо одетый. Один из преследователей?

Данте так не думал: этот щеголь даже не запыхался.

– Чего вы хотите, мистер? – спросил наконец Данте.

Незнакомец повел стволом кольта вдоль лба Данте, вниз к пустой глазнице, где и остановился. Легкая улыбка играла на его глазах.

– Можешь называть меня по имени – Фридрих.

– Чего тебе нужно, Фридрих?

– Мне? Я хочу вам помочь, мистер Скруджс.

– Помочь мне? Каким образом?

– Начнем с того, что я восхищаюсь твоей работой. И хочу помочь исполнять ее дальше.

– Что тебе об этом известно?

– Ну, мы уже некоторое время и с немалым, замечу, интересом наблюдаем за этой... любопытной деятельностью.

– Правда?

– О да. Наблюдаем, и честно скажу: то, что мы видим, нам нравится. Очень нравится.

– Но если кто-то намерен помогать мне, то что он сам будет с этого иметь?

– Это справедливый вопрос, мистер Скруджс: помощь... в ответ на помощь.

– Каким образом я могу помочь?

– О, это может показаться неожиданным. Так, в двух словах, и не объяснишь. Почему бы нам не пойти сейчас вместе куда-нибудь, где можно будет все это обговорить.

В глубине светлых глаз Фридриха таилось что-то мрачное, вкрадчивое, пугающе непонятное.

«Он нам нравится», – зазвучали вдруг голоса.

Данте удивился: необычно, чтобы они прониклись доверием к человеку, с которым он только что познакомился. Но ему и в голову не пришло возражать.

Этот немец понравился и ему.


Когда они увидели, как кто-то затаскивает в переулок бесчувственное тело, Дойл закричал первым, и он же первым подбежал к жертве нападения. В то время как Лайонел Штерн чиркал спичками, чтобы немного ему посветить, Дойл энергично старался привести в чувство женщину в скромном хлопчатобумажном платье. Джек с Иннесом бросились вслед за нападавшим, Престо, выхватив из своей трости рапиру, принялся обыскивать место происшествия.

Когда был найден окровавленный, пахнувший хлороформом носовой платок, стало понятно, как она лишилась чувств, а с обнаружением в соседнем складском помещении саквояжа, набитого веревками и примитивными хирургическими инструментами, открылось и то, что несчастная была на волосок от ужасной, мучительной смерти.

К тому времени, когда с пустыми руками вернулись остальные, дыхание женщины стало глубже и пульс стабилизировался, но она не пришла в себя и угроза жизни еще не полностью миновала. Предчувствуя возможное заявление Джека насчет того, что им не следует отвлекаться на посторонние дела, Дойл, опережая возражения, заявил, что пострадавшую нужно перенести в безопасное место, причем не мешкая.

Джек возражать не стал, и Дойл понял, что теперь, когда он выслушал его признание, Спаркс не хочет открыто выступать против него. Теперь у Дойла появились козыри, однако пускать их в ход следовало осмотрительно.

Престо подозвал экипаж, и по прошествии не столь уж долгого времени они вошли в «Палмер-хауз» с заднего входа; в окружении четверых спутников Дойл занес женщину в пустой служебный лифт. Когда они вышли из кабины и направились по коридору к апартаментам Дойла, из-за угла появился майор Пепперман; привычное для него восторженное выражение сменилось испугом.

– Я решил было заглянуть к вам, спросить, не желаете ли пропустить на ночь стаканчик, – пробормотал, запинаясь, он. – Привел парочку газетчиков, они дожидаются внизу, в баре...

– Простите, старина, – отозвался с улыбкой Дойл, проходя мимо него с обмякшим женским телом в руках. – Как-нибудь в другой раз.

Иннес отпер дверь. Дойл внес женщину внутрь, и остальные быстро зашли следом за ним. Выглядела их компания, мягко говоря, подозрительно. Один смуглый, почти как негр, вырядившийся щеголем, другой со зловещей ухмылкой и шрамом, достойным пирата. К тому времени, когда перед носом Пеппермана захлопнулась дверь номера, все его мысли уже занимали скандальные заголовки («СОЗДАТЕЛЬ ХОЛМСА ЗАСТИГНУТ В ЛЮБОВНОМ ГНЕЗДЫШКЕ!») и катастрофические последствия таких публикаций.

Пораскинув мозгами, Пепперман пришел к выводу, что Дойл с самого прибытия в Америку затевал что-то неподобающее: этим объясняется его странное стремление к уединению и непроницаемая сдержанность. Конечно, можно было и раньше догадаться. Чем занимаются Дойл и его спутники с той женщиной в своем номере? Майор не был гением, но сложить два и два он умел: извращенцы!

В ожидании лифта майор понурился и, досадуя, едва не ткнулся косматой головой в стену. Дернуло же его вложить деньги в это турне; теперь впору думать о том, как не потерять деньги! Придется сделать все, что в его силах, чтобы обезопасить свои вклады: никто не должен узнать о таинственных привычках Дойла, в чем бы они ни заключались. А ведь казалось, что может быть безопаснее и надежнее, чем вложение денег в турне столь знаменитого, служащего живым воплощением респектабельности английского писателя? И почему он не поставил на цирк?

Лишь после того, как Дойл уложил женщину на кушетку, ее смогли как следует рассмотреть.

Около тридцати лет, смуглая кожа, темные волосы, широкая кость, резкие черты лица; совсем не красавица, но обращающая на себя внимание и привлекательная, лицо, даже в беспамятстве, отражает стойкость и силу духа.

– Индианка, – заявил Джек, когда они с Престо внимательно ее рассмотрели.

– Вы знаете эту женщину? – спросил обоих наблюдательный Дойл.

Джек неуверенно покачал головой.

– Откуда мне ее знать? – ответил Престо. – Если только она не бывала в Лондоне, что маловероятно. Однако... что-то в ней кажется мне смутно знакомым.

Дойл откупорил флакончик с нюхательной солью, поднес ее к носу незнакомки, и та отдернула голову. Глаза распахнулись, в тревоге уставившись на лица склонившихся над ней пятерых мужчин. Дойл с невозмутимостью врача успокоил ее, представил своих спутников, рассказал, что они нашли ее на улице, объяснил, где она находится сейчас и каких последствий можно ожидать в связи с тем, что ее подвергли воздействию дурманящего средства. Женщина внимательно слушала, проявляя огромное самообладание и усиленно латая дыры в собственной памяти. Перед ее мысленным взором возник безжизненный, как мрамор, голубой глаз напавшего на нее маньяка.

Индианка говорила мало, пила воду, дивясь, что даже не помышляет о бегстве. Впрочем, она чувствовала, что никакой угрозы от этих людей не исходит. Более того, она уже выделила среди них Джека и Престо, на пытливые взгляды которых отвечала равным любопытством.

– Как вас зовут, мисс? – спросил Дойл.

Она внимательно вгляделась в его лицо, прежде чем ответить.

– Меня зовут Мэри Уильямс.

– Встречались ли мы раньше, мисс Уильямс? – поинтересовался Престо.

– Нет.

– А нет ощущения, будто мы встречались?

– Да.

– Почему вы так думаете?

Ответ был ей хорошо известен, но озвучивать его пока не хотелось.

– Откуда вы родом, мисс Уильяме? – осведомился Дойл.

Она ответила им.

– Значит, вы индианка.

– Да. Лакота.

– Правда? – оживился Иннес. – Как интересно!

Дойл сделал протестующий жест, и Иннес отступил.

– Видели ли вы напавшего на вас человека раньше? – спросил Дойл.

– Он ходил за мной по пятам с тех пор, как я приехала в Чикаго.

– Вы знаете, как его зовут? – спросил Джек.

– Нет. Я вообще ничего о нем не знаю.

– Почему вы не обратились в полицию? – спросил Дойл.

– Он ничего мне не сделал.

– И все же, вам могли бы помочь...

– Я сама могу постоять за себя.

Этим все было сказано.

– Сегодня ночью я допустила ошибку, отвлеклась, размышляя о других вещах, – продолжила индианка. – Это был единственный момент, когда он мог навредить мне.

– А другого ему и не требовалось, – указал Джек.

– Если он появится снова, я убью его. – Тон ее голоса не оставлял в этом сомнений.

– И все же вам очень повезло, что вы остались в живых, мисс Уильямс, – заметил Престо.

Он показал ей содержимое найденного в помещении склада саквояжа. Вид пыточных инструментов, похоже, не произвел на нее особого впечатления и даже не удивил (от обладателя того кошмарного пустого глаза и следовало ждать чего-то подобного), но она вынуждена была признать: да, ей повезло.

– Извините, что спрашиваю, но в данных обстоятельствах это может иметь значение: что вы делали там сегодня ночью одна? – спросил Дойл.

– Кое-кого ждала. Они не пришли. Разочарование ослабило мою бдительность. Тогда-то он и застал меня врасплох.

– Кого вы ждали? – уточнил Дойл.

– Думаю, этих двух джентльменов, – ответила она, переводя взгляд с Джека на Престо и обратно.

Эти слова, похоже, произвели эффект разорвавшейся бомбы; Дойл, Штерн и Иннес выглядели потрясенными.

– Вы так думаете? – удивился Дойл. – На каком основании?

– Пусть она скажет, – кивнул Джек. Поразмыслив, Ходящая Одиноко решила, что может признаться.

– Я видела тебя во сне. – Она пристально смотрела на Джека. – Вы оба, – она указала на Джека и Престо, – знаете, я говорю правду. Потому что сами видели этот сон.

Джек и Престо опасливо переглянулись.

– Что за сон? – спросил Престо, желая ее испытать.

– Темная башня в пустыне. Туннели под землей, алтарь или храм. Собираются шесть фигур, я среди них. И там присутствуете вы оба.

– Да, – подтвердил Джек.

– Черный демон поднимается над землей. В облике человека, чем-то похожего на него, – сказала она, указав кивком на Джека.

– Верно... Скотч. – Дойл направился к бару.

– Я присоединюсь, – заявил Лайонел Штерн.

– Мне двойной, – сказал Иннес Дойлу, когда тот налил.

– Вам снился этот сон, – утвердительно произнесла она. – Вы оба видели эту башню.

И Престо, и Джек молча, почти одновременно кивнули.

– Это началось три месяца тому назад, – продолжала женщина. – Сначала видения были редкими, но теперь приходят каждую ночь.

Джек опять кивнул. Дойл наблюдал за ним через комнату и, заметив, что в его глазах снова вспыхнул огонь, пусть лихорадочный и тревожный, подумал, что это какой-никакой, а все-таки признак жизни.

– Два или три раза в неделю, – отозвался Престо. – Просыпаюсь в холодном поту.

А вам понятно, что это значит? – спросил Джек.

– Нет, – нерешительно ответила она, решив, что вряд ли стоит пугать их своими толкованиями.

Подкрепившись выпивкой, Дойл снова вернулся к ним, вынул из кармана рисунок Иакова и показал женщине. Башня в вашем сне похожа на эту?

– Это та самая башня.

Дойл снова посмотрел на Лайонела Штерна, который залпом осушил бокал и дрожащими руками налил себе еще.

А еще она похожа на башню, которую строят в этом городе, – сказала она.

– Башня здесь? В Чикаго? – уточнил Дойл.

– Нет, башня из сна похожа на эту, но она больше и построена из черного камня.

– О какой башне речь? – запутался Дойл.

– Ее называют водонапорной или водяной башней. Там я и ждала вас. Ждала по указанию сна.

– То есть ждать нас там было велено вам во сне? – переспросил Престо.

Она медленно кивнула.

– А вы можете отвести нас туда? – подался вперед Джек.

– Да, это недалеко от того места, где вы нашли меня.

– Идем, – сказал Джек и направился к двери.

– Мисс Уильямс, вы прошли через большое испытание, я настоятельно рекомендую вам отдохнуть, прежде чем... – начал Дойл.

– Нет, – произнесла она с непреклонной решимостью в голосе и встала с кушетки.

Майор Пепперман сидел за столиком рядом с дверью; он пудрил мозги двум репортерам из Милуоки, распространяясь о мужественной притягательности и обаянии доктора Артура Конан Дойла.

– Послушайте, а не он ли это? – спросил один из репортеров, увидев мельком человека, выходившего из отеля.

– Не может быть! – торопливо заверил его Пепперман. – Дойл давно спит.

– Я все же думаю, что это был он, – стоял на своем репортер.

– Невозможно, – возразил Пепперман, улыбаясь сквозь стиснутые зубы.


Когда два такси остановились перед башней, Дойл попросил водителей подождать. Ярко и эффектно освещенная газовыми фонарями, башня была похожа на сказочный замок, вздымающийся из темноты. И Джек, и Престо сошлись на том, что она, безусловно, очень напоминает строение из их снов; Дойл достал рисунок Иакова Штерна, и они нашли множество черт несомненного сходства.

– Это объясняет рисунок, – сказал Дойл Лайонелу Штерну. – Ваш отец, должно быть, видел ее, когда участвовал в работе парламента религий.

Тем не менее Джек, Престо и Мэри Уильямсы чувствовали: что-то не так. Водонапорная башня казалась моделью или шаблоном для башни из сна: та была выше, мрачнее, более зловещая и угрожающая. И уж никак нельзя было принять центр Чикаго за пустыню. Их надежды не оправдались, тайна осталась нераскрытой.

Как вообще следовало трактовать подобное пересечение их снов? Как-то Дойл расследовал случай с тремя медиумами в разных частях мира, одновременно принимавшими одни и те же духовные послания, но каждый из них получал информацию, пребывая в состоянии транса, и то было лишь простое письменное сообщение, а не сложный, но бесспорно единый комплекс таинственных образов.

Из того, что они узнали, казалось вероятным, что этот общий сон видел и Иаков Штерн. Почему для получения этого конкретного послания были избраны эти четверо? Если насчет Мэри Уильямс, с ее даром и шаманским опытом, все было более-менее понятно, то Джек никогда не проявлял задатков медиума, хотя его брат обладал оккультными способностями и, возможно, они пробудились у Джека под влиянием наркотиков. Но уж Престо, с его рационализмом и до крайности приземленной профессией юриста, совсем не укладывался в классический образ медиума.

Другая общая нить: у каждого из этих людей есть некая связь со священной книгой, имеющей центральное значение для их религии или культуры. Правда, Мэри Уильямс ни к какой книге отношения не имела, но она принадлежала к народу, не обладавшему письменностью, а лишь устной религиозной традицией.

Ничто из перечисленного не давало ответа на самые существенные вопросы. Каков смысл и цель этого сна? Какое отношение имеет он к пропавшим книгам?

Для себя Артур решил, что, хотя ему лично, по какой-то причине, сон ниспослан не был, он может и должен найти ответы. И тем самым помочь им исполнить то, к чему призывало видение...

Дойл повернулся, посмотрел на Спаркса, стоявшего в стороне и молча глядевшего на башню, и вдруг понял, что, пока не найдет способа вернуть Джека в его прежнее состояние, у них ничего не получится.


В нескольких кварталах к западу от водонапорной башни, в то самое время, когда Дойл и остальные внимательно осматривали сооружение, Фридрих Шварцкирк сопроводил Данте Скруджса в свою контору на пятом этаже. На дверной табличке рядом с его именем значилось только одно слово: «коллекционер». В столь поздний час во всем здании признаки жизни обнаруживались лишь в конторе Фридриха. Здесь кипела бурная деятельность: с полдюжины людей в черном раскладывали книги и бумаги в коробки, которые выносили в коридор. Переднюю комнату уже расчистили: остался только массивный дубовый письменный стол в центре. На нем стоял телеграфный аппарат, от которого тянулась полоска бумаги с точками и тире принятого сообщения.

– Я только что вернулся из зарубежной деловой поездки, – сообщил Фридрих. – И, как можно увидеть, мистер Скруджс, нахожусь в процессе передислокации своего штаба.

Данте кивнул, улыбнулся и промолчал. Еще в экипаже он для себя решил, что чем меньше задавать Фридриху вопросов, тем лучше; от этого человека исходила аура уверенности и силы, отчего Данте чувствовал себя тупым как пень, но в то же самое время ощущал заботу – как о любимой собаке. И голоса продолжали твердить, что ему не о чем тревожиться: можно расслабиться и ввериться этому человеку, который позаботится о его безопасности. В компании Фридриха Данте чувствовал себя тепло и уютно, как змея в спальном мешке.

Даже не подумав представить Данте остальным сотрудникам, Фридрих оставил его одного, а сам направился руководить работой во внутреннем помещении, отрывисто выкрикивая указания на немецком языке.

Когда один из этих людей с коробкой в руках проходил мимо него по коридору, Данте приметил на внутренней стороне сгиба его левой руки, как раз под линией закатанного рукава, странную татуировку: разорванный круг, пронзенный тремя зигзагами.

Чтобы пропустить еще двух человек, толкавших нагруженную коробками тележку, Данте пришлось посторониться, и он, ненамеренно оказавшись рядом со столом и полоской телеграфной бумаги, не устоял перед искушением взглянуть на символы: как-никак ему довелось послужить в армии телеграфистом. Он успел разобрать фразу: «ДОСТАВИТЬ КНИГУ НЕМЕДЛЕННО», – когда услышал скрип половицы. Вошел Фридрих.

Данте отпрянул от стола, опустил голову и с видом полнейшей невинности уставился на носки своих башмаков. Немец прошел мимо него и уселся за стол.

– Шалунишка, – промолвил Фридрих, шутливо погрозив ему пальцем.

Данте хихикнул и смущенно улыбнулся, признавая свою провинность.

– Ты шалун, мистер Скруджс, непослушный мальчик.

– Да, сэр.

– Непослушных мальчиков порой наказывают, – заметил Фридрих, взяв телеграфную ленту и быстро просматривая ее между изящными пальцами.

Данте чувствовал себя растерянным и туповатым, но при этом не испытывал ни малейшего страха. Немец закончил читать ленту, поднес к ней спичку, затем бросил горящую полоску на пол, после чего взялся за ключ и начал отстукивать на телеграфе послание.

Глаза Данте сузились, дрожь возбуждения пробежала по его телу, когда до него, пусть при неполном понимании некоторых слов, дошел смысл сказанного.

– Да, сэр. Весьма заманчивое.

– Мы набираем рекрутов по всему миру, – пояснил Фридрих, – но лишь немногие соответствуют нашим высоким требованиям. Однако после долгих наблюдений я могу сказать с уверенностью: Данте Скруджс подходит нам по всем статьям.

– А как вы меня вообще нашли?

– У нас повсюду глаза и уши, и люди, обладающие интересующими нас качествами, непременно попадают в наше поле зрения. Некоторое время за ними наблюдают, присматриваются, изучают и, если находят кандидата достойным, переходят к той стадии, на которой мы находимся сейчас.

Данте сглотнул: он чувствовал себя маленьким и исполненным изумления, словно ему явился и коснулся его спустившийся с небес ангел.

Закончив выстукивать сообщение, Фридрих наклонился, вырвал телеграфные провода из стены и вручил аппарат Данте.

– Могу я, если тебя не затруднит, попросить положить это в коробку?

– Конечно.

Данте огляделся по сторонам: коробок в комнате не осталось.

– Э-э...

– Там, – сказал Фридрих, указав на внутренний кабинет. Он выгребал бумаги из ящиков стола и на Скруджса не глядел.

Данте кивнул, прошел с телеграфным аппаратом за дверь и тут же оказался схвачен дюжиной рук; его подхватили и положили навзничь на письменном столе. Сначала Данте показалось, что он не может разглядеть лиц нападавших из-за того, что сквозь жалюзи просачивается лишь смутный свет, но потом понял, что они в масках. Черных масках, с прорезями для глаз. Руки в перчатках закрыли ему рот, заглушив рвущийся крик. Побуждаемый выбросом адреналина, он отчаянно забился, но оказался бессилен сдвинуться хотя бы на дюйм.

Коровы на скотобойне – вот что пришло ему на ум: головы, просовывавшиеся сквозь решетку, ожидающие, когда кувалда обрушится на их черепа. Что это за запах? Что-то едкое, горячее, с примесью серы.

Лицо Фридриха появилось над ним: теперь он не улыбался, но выглядел суровым и целеустремленным. Наклонившись, немец вытащил из кармана брюк Данте его собственный нож, в то время как сильные руки его приспешников закатали пленнику рукава. С закрытым ртом он замычал от ужаса, его мочевой пузырь непроизвольно опорожнился.

Фридрих осмотрел нож и прочел надпись на клейме производителя: «Зеленая река. Вайоминг». Как приятно. Эти ножи – одни из лучших в мире. Если уж играть на скрипке, то пусть это будет Страдивари.

О чем, черт возьми, он толкует? Что ему нужно? Что они собираются с ним делать? Взгляд Данте дико метался по комнате. Где голоса? Почему ему никто не помогает?

Фридрих расстегнул пуговицы на штанах Данте и слегка пробежал острием ножа по его промежности.

– Ты когда-нибудь задумывался о том, что испытывали женщины, которых ты убивал, мистер Скруджс? Что они должны были чувствовать, когда ты проделывал свою работу? Низменный ужас? Страх смерти? Боль, когда ты наносишь первые разрезы? Я видел памятные кусочки, которые ты держишь в своей квартире; ты весьма придирчиво отбираешь сувениры. Меня это заинтересовало. Скажи, как коллекционер коллекционеру, каким образом ты производишь отбор? Что побуждает тебя сохранить одно и выбросить другое? Внешний вид, тактильные ощущения? Форма или текстура? Функция? Может быть, ты не знаешь или не задумывался над этим, – да, пожалуй, что так. Это просто магия. Плоть говорит с тобой, и ты просто вынужден внимать ее зову. Да, подозреваю, что так всегда и было. Когда звучит этот голос, ты обязан слушать и повиноваться. Данте скулил и стонал.

– Расслабься, – разве не это ты говорил всегда своим девушкам вначале?

Он легонько потыкал лезвием; Данте почувствовал, как тонкая струйка крови сбежала вниз и собралась лужицей между его бедер. Фридрих наклонился рядом с его ухом и заговорил вкрадчиво, почти шепотом:

– У каждого удовольствия есть своя цена, за каждый грех есть своя награда. Ритуалы инициации, древние и таинственные, непостижимы для нас подобно лику Бога. И все же мы продолжаем их исполнять, потому что именно так производится прием в наше братство. Ты крещен и вновь рожден в воде собственной крови и страха. Никаким другим образом ты не можешь стать полезным для нас; только так можешь ты стать более полезным, чем когда-либо себе представлял. Имей в виду, что отныне смерть всегда смотрит тебе в затылок, ибо братство не терпит неповиновения. Насилие может быть применено к тебе с быстротой мысли, а твои собственные мысли тебе уже не принадлежат. Твой разум и дух принадлежат высшей силе. Служение всегда было твоей целью и теперь стало твоей реальностью. Поверь, что твоя жизнь привела тебя сюда вовремя, и ты получишь именно то, чего желал всегда, тогда как от тебя требуется лишь признание этого факта и полная покорность.

Фридрих снова кольнул Данте ножом, вызвав более сильное кровотечение.

– Стань одним из нас и живи вечно.

Страшная боль пронзила Скруджсу левую руку, и когда он, наполовину ослепленный слезами, взглянул туда, то увидел дымок, еще поднимавшийся на том месте бицепса, куда был приложен раскаленный металл, и оставшееся клеймо – ожог в виде кружка, пронзенного тремя зигзагами.

Сознание покинуло его.

ГЛАВА 11

Каньон Черепа представлял собой не более чем скопище жалких лачуг, разбросанных вокруг истощившегося серебряного рудника. Некогда его население достигало аж трехсот пятидесяти человек, но потом жила иссякла, и железная дорога решила не тянуть ветку к этому бесперспективному поселению. В последнее время число постоянных жителей сократилось до двух человек, шестидесятипятилетних братьев-близнецов Барбоглио, старателей, живших тем, что им удавалось соскрести со стен в заброшенной шахте. Остальные обитатели городка были временными работниками, посменно приезжавшими для обслуживания станции дилижансов и здешней гостиницы, сущего клоповника, но единственного места, где могли заночевать путники.

Накануне вечером, с прибытием «Антрепризы», население городка выросло до тридцати одного человека. Гостиница всех вместить не смогла, так что рабочим сцены и молодым актерам пришлось заночевать в фургонах. Вообще же там собрались даже тридцать два человека, если считать Фрэнка Макквити, который объявился как раз перед рассветом и нашел себе местечко среди скал, откуда через прицел его ружья для охоты на бизонов хорошо просматривались городок и гостиница. Оставалось лишь дождаться появления китайца.

Пять фургонов, один из них грузовой, припарковались позади гостиницы, тягловых животных разместили в конюшнях. Едва первые солнечные лучи коснулись утесов, закопошились люди, над гостиничной трубой появился дымок. Оленья Кожа поплотнее закутал плечи в попону, очень жалея, что не находится внизу, перед огнем, с кружкой горячего кофе в руках. К тому же он так проголодался, что, когда порыв ветерка донес что-то похожее на запах бекона, у него свело желудок.

По ночам в пустыне стоял собачий холод. Фрэнк в пути промерз до костей, и если раньше, в молодости, переносил это легко и отогревался быстро, то сейчас дело обстояло иначе: чертов холод буквально угнездился в его косточках. Еще на полпути от Викенбурга он решил, что, пожалуй, слишком стар для всего этого дерьма и, может быть, зря не отправился в Сонору. И вообще, его грызла досада: это ведь сколько чудесных, ясных, безоблачных дней своей жизни он бездарно потратил таким образом, на какой-нибудь высотке, в ожидании того, что из дома, пещеры или вигвама появится какой-нибудь ничего не подозревающий придурок, чтобы Фрэнк мог пустить в него пулю. Такого рода ожидание приводило к нездоровому копанию в себе, каковым за пять лет в каталажке он наелся по горло. Нет, эта долбаная работенка не для него; единственное, чего ему хотелось в столь ранний час, – это хорошая, теплая койка и бабенка с крепкими сиськами под боком. Впрочем, мысль о том, что от подобной благодати его, возможно, отделяет всего один выстрел, помогала не заснуть.

Когда в гостинице зазвонили к завтраку, актеры и вспомогательный персонал стали выбираться из своих фургонов, причем молодые артисты, заспанные, с опухшими физиономиями и затекшими конечностями, все равно пытались держаться самоуверенно и с достоинством, что свойственно людям, привыкшим работать на публику. Впрочем, отливая в кустах, они и не подозревали, что зритель, в лице Фрэнка, у них и вправду имеется.

Народ в труппе был самый разнообразный. Но китайцев не наблюдалось.

Прошло полчаса, завтрак закончился; конюхи вывели и запрягли лошадей, а из гостиницы стали выходить женщины и актеры постарше. Макквити внимательно рассмотрел в окуляр каждое лицо; четыре женщины, двенадцать мужчин – все белые – забрались в три из четырех фургонов; один грузный, длинноволосый малый, который вел себя так, будто был тут начальником, сел на козлы фургона, в котором, по догадкам Фрэнка, везли реквизит. Караван, похоже, готов был тронуться; задержка произошла из-за того, что в пятый, самый маленький фургон так никто и не сел.

Наконец из гостиницы вышли еще три человека. Фрэнк едва заметно подался вперед, положил палец на спусковой крючок и приклеился глазом к окуляру. Темноволосая женщина – настоящая красавица, долговязый мужчина в темном официальном костюме, а между ними согбенная фигура с длинной белой бородой в весьма странном облачении: круглой шляпе, черном костюме и длинном черном плаще. Эти двое, поддерживая под руки, подвели чудака к последнему фургону и помогли ему взобраться.

Что-то в нем было не так; Фрэнк напряженно искал детали. Лица старца, между бородищей и шляпой, было не разглядеть, а когда он забирался сзади в фургон и плащ колыхнулся, сбоку на его белой рубашке открылось темное пятно. Уж не кровь ли? Стоит ли ему рискнуть?

Палец плотнее лег на спусковой крючок.

«Подумай хорошенько, приятель!»

– Молли, это ты?

«Ты все еще каторжник, и твоему делу ни на йоту не поможет, если ты проделаешь дырку не в том человеке на глазах у двадцати свидетелей».

Он подался назад.

Зазвучали громкие голоса, и Фрэнк перевел окуляр на звук. Длинноволосый хвастун соскочил с козел грузового фургона, размахивая руками, и принялся орать на темноволосую женщину, которая тоже в долгу не осталась. Слов с такого расстояния было, конечно, не разобрать, но то, что разговор шел на повышенных тонах, было очевидно. Наконец мистер Волосатик поджал хвост и убрался к себе на козлы, а чернявая красотка взобралась на задок того фургона, куда они засунули старика. Похоже, эта актерка – особа с характером.

Фургоны начали выкатываться из каньона и подниматься по склону к дороге, ведущей на запад. Владелец конюшни в Викенбурге, сдавший им в аренду фургоны, сказал Фрэнку, что актеры направляются в религиозное поселение в пустыне, место под названием Новый город, в двадцати пяти милях к северо-северо-западу от Каньона Черепа. Городок действительно новый, возник несколько лет назад и еще не нанесен на карту, но растет быстро. Тамошние святоши не мормоны и, по всей видимости, христиане, но ничего больше об их взглядах владелец конюшни сказать не мог. Клиентами они были добросовестными, платили всегда полностью и в срок, казались вполне безобидными, хотя и несколько эксцентричными, как и все фанатики. Вроде бы они там у себя в пустыне строят из добываемого в горах камня какой-то замок.

Фрэнк прикинул, что в лучшем случае, то есть если они точно последовали его инструкциям и не заплутали в пустыне, волонтеры доберутся до Каньона Черепа не раньше второй половины дня. Он не мог ждать так долго. Может быть, китайца с этой компанией и нет, но инстинкт подсказывал, что стоит пристальнее приглядеться к этому старику в последнем фургоне; в конце концов, это актеры, а актеры могут вытворять с гримом все, что угодно.

Имелась у него, хоть он и не хотел в этом признаваться, и еще одна причина следовать за ними – желание присмотреться поближе к еще одному пассажиру из последнего фургона. Та темноволосая красотка заставила его глупое сердце забиться, как барабан. И она была похожа на Молли, точно ее родная сестра!

Фрэнк вылез из укрытия, сел на лошадь, поехал к гостинице и задал несколько вопросов. Нет, старика никто толком не рассмотрел. Один малый, правда, сказал, что он похож на еврея: такие порой приезжают из Старого Света, и на востоке их видят довольно часто. Тут, конечно, возникал вопрос, какое отношение старый еврей может иметь к театральной труппе и как оказался с ней посреди пустыни, но об этом узнать было не у кого. Вроде бы старика лихорадило, служителей гостиницы предупредили, что болезнь может быть заразной, и они держались от него подальше. А он как завели его в комнату, так оттуда и носа не высовывал.

Черноволосая женщина? Красавица, не правда ли? Она заботится о больном еврее, она и тот тощий малый. Кто-то сказал, что ее зовут Эйлин.

Есть ли там, куда направляются актеры, телеграф? Да, сэр.

Фрэнк оставил в гостинице запечатанное послание с указанием передать волонтерам, когда они приедут, чтобы отряд ждал в Каньоне Черепа, пока не получит по телеграфу дальнейшие указания.

Да, и если кто-то из этой братии спросит, то он будет очень признателен, если им скажут, что Оленья Кожа уехал на северо-восток, в сторону Прескотта.

Фрэнк покормил свою лошадь, съел остывший завтрак и направился на запад, к Новому городу.


Когда в тот вечер в одиннадцать часов Дойл, Джек и компания прибыли в контору Фридриха Шварцкирка, они нашли дверь открытой, а две комнаты пустыми. Четверо, каждый из которых был в своем роде детективом, – Джек, Дойл, Престо с его цепким взглядом судебного юриста и Ходящая Одиноко с ее навыками следопыта – обшарили там каждый дюйм, в то время как Иннес и Лайонел Штерн несли караул в коридоре.

Осмотр показал, что контора была покинута не так уж давно, в тот же вечер. Следы сожженной бумаги в корзине для мусора, моток телеграфной ленты в выдвижном ящике, пыльные очертания предмета, вынутого из письменного стола, вырванные из гнезд провода. Джек пришел к выводу, что здесь работал телеграфный аппарат, незаконно подключенный к внешней линии.

Ровный слой пыли на полках во внутренней комнате подсказал, что книги, там хранившиеся, никогда не перемещали, пока не унесли вовсе. Престо высказал предположение, что они были выставлены исключительно напоказ.

От письменного стола поменьше, стоявшего в дальней комнате, как установила Мэри Уильямс, исходил запах человеческой мочи. Она также обнаружила следы свежей крови в древесине столешницы, и, хотя окна были оставлены открытыми, в воздухе витал неприятный смрад обугленной плоти. В течение последнего часа здесь происходило что-то отвратительное и странное.

Дойл пришел к выводу, что эта контора существовала в качестве прикрытия деятельности похитителей священных книг. А значит, к этому причастен Фридрих Шварцкирк, уцелевший член группы, которая напала на них на борту «Эльбы». Правда, оставалось непонятно, какое отношение это имело к общему сну, особенно в связи с тем, что Шварцкирк означает не что иное, как «черная церковь». В этом отношении, равно как и в том, куда скрылись преступники, оставалось лишь строить догадки.

– Давайте зададимся вопросом, – сказал Дойл, когда они снова вышли наружу. – Если они и прикрыли свою лавочку, следует ли из этого, что их здесь больше ничего не интересует?

Всем одновременно пришла в голову одна и та же мысль: их вполне можем интересовать мы, и совсем не исключено, что за нами наблюдают прямо сейчас.

Налетевший с озера холодный ветер заставил их поднять воротники.

– Ребе Брахман... – с тревогой начал Джек.

– Они хотели показать ему фальшивую книгу, – закончил его мысль Престо.

– Дойл, ты, мистер Штерн и мисс Уильямс не мешкая возвращайтесь в гостиницу, – распорядился Джек, как будто в нем пробудилась прежняя властная энергия. – Престо, Иннес и я нанесем повторный визит в синагогу Брахмана.

Джек запрыгнул в первый поджидавший экипаж; Престо и Иннес последовали за ним.

– Книгу заберите к себе в комнату, не открывайте дверь никому до нашего возвращения.

Когда необходимо действовать, Джек возвращается к жизни, тогда как в остальное время он инертен, как восковая фигура. Дойл бросил взгляд на севшую рядом с ним во второй экипаж Мэри Уильямс, и в голове его сформировалась идея.


В окне над колоннадой синагоги горела одна единственная лампа.

– Это жилые помещения Брахмана, – пояснил Джек. – Следующее окно – его библиотека, откуда была похищена Тикуней Зогар.

– Внушительная постройка, – заметил Иннес, осматривая фасад здания.

– Похитители воспользовались задним входом, – указал Престо.

– Там они и предпримут следующую попытку, – подытожил Джек.

Все трое стояли в тени, на другой стороне улицы. Направляясь сюда, они заскочили в гостиницу, и Джек захватил саквояж, полученный им от Эдисона.

– Кто-то там есть, – сказал Иннес, указав на освещенное окно.

Между лампой и тенью окна показалась фигура; чья именно, было не разобрать, однако, судя по росту и ширине плеч, это не мог быть семидесятипятилетний раввин. В руках у нее была большая книга.

Джек отпер саквояж и, держа содержимое подальше от любопытных глаз своих спутников, извлек оттуда тяжелое продолговатое приспособление, похожее на бинокль, но снабженное креплениями, позволявшими носить прибор на голове как своего рода шлем. Надев его, Джек стал похож на огромного жука.

Некоторое время он молча наблюдал за окошком сквозь окуляры. Престо и Иннес за его спиной неуверенно переглядывались.

– Э-э... видишь что-нибудь? – спросил Иннес.

– Да, – сказал Джек, поводя головой из стороны в сторону.

– Что-нибудь... конкретное? – спросил Престо.

Джек замер, затем снял оптическое устройство, положил обратно в саквояж и закрыл его, невероятно раздражая Иннеса.

– Следуйте за мной, – велел он.

Они перебежали улицу и обогнули синагогу. У задней двери Джек извлек из кармана куртки набор инструментов и вручил квадратную коробку Престо. Снова открыв саквояж, он достал какую-то штуковину величиной с обувную коробку с округлым серебристым куполом, внутри которого находилась стеклянная лампочка. Купол был не цельным, а состоял из набора подвижных фрагментов, которыми можно было манипулировать, чтобы увеличить или уменьшить отверстия вокруг лампочки. Держа устройство в одной руке, Джек вручил саквояж Иннесу.

– Направь отверстие на замок и держи его ровно.

Престо выполнил его указание. Джек сузил отверстие, нажал маленький тумблер на боку коробки; послышалось тихое гудение, и спустя мгновение тонкий колеблющийся луч света, вырвавшись из отверстия, осветил пространство вокруг замочной скважины.

– Господи! – прошептал Иннес. – Что это?

– Впечатляет? – спросил Джек, опустившись на колени со своими отмычками и начав работать с замком.

С тихим щелчком замок поддался. Джек повернул дверную ручку и мягко толкнул дверь в темноту; скрипнули дверные петли.

– Выключите свет.

Престо выключил свет. Джек снова достал и надел оптический прибор.

– А нам точно не следовало просто позвонить в дверной колокольчик? – прошептал Иннес.

Джек приложил палец к губам, призывая к молчанию, и они стали медленно пробираться внутрь. Иннес и Престо двигались на ощупь, держа руку на плече шедшего впереди. Джек провел их через первое помещение – кухню и остановился под сводом. Иннес и Престо ждали, пока приспособятся их глаза, но тьма оставалась столь же непроницаемой, как и окружавшая их гнетущая тишина.

Взяв у Престо коробку, Джек быстро включил и выключил лампочку; в мимолетном свете они увидели лестницу в центральном холле, которая вела на второй этаж. Двойные двери из холла находились слева от них, а стоявший на полу рядом храмовый семисвечник обозначал вход собственно в синагогу. Джек снова двинулся вперед и остановил процессию уже у подножия лестницы.

Наверху кто-то ходил, причем в мягкой обуви, очень стараясь, чтобы его шаги по ковру не были слышны. Джек прикосновением дал им понять, чтобы они остались на месте, а сам двинулся вверх по лестнице.

Время остановилось; Иннес и Престо, не решаясь шевельнуться, ощущали присутствие друг друга лишь по дыханию. Чтобы сориентироваться, Иннес протянул руку и коснулся стены возле лестницы, где, пошарив, нащупал круглую ручку выключателя.

Наверху снова послышались шаги, а в следующее мгновение раздался грохот падения. За ним последовал шум борьбы.

Иннес включил свет.

Две фигуры в черном с грохотом скатились вниз по лестнице и на миг замерли, ослепленные светом люстры.

Престо выхватил рапиру из ножен-трости и ринулся им навстречу. Первый из незнакомцев перепрыгнул через перила, упруго, по-кошачьи приземлился на ноги и с черной сумкой в руках метнулся к выходу. Второй вытащил из рукава нож. Престо с большой ловкостью выполнил выпад, пронзил человеку в черном ладонь, а когда тот выронил нож, нанес ему удар в челюсть. Незнакомец отлетел, ударился затылком о балюстраду и упал без чувств.

Иннес вылетел за дверь спустя миг после человека с сумкой, но его уже нигде не было видно; решив, что разделяться сейчас было бы неразумно, он вернулся в помещение и запер дверь.

Поднявшись наверх, Престо обнаружил на покрытом ковром полу третьего человека в черном, валявшегося со сломанной шеей. С клинком наготове он подкрался к полуоткрытому проходу, где продолжала гореть лампа, которую они видели снаружи.

Иннес, сжав кулаки, осторожно переступил через неподвижное тело, но успел сделать лишь два шага вверх по лестнице, когда упавший грабитель вскочил и бросился наутек. Младший Дойл перемахнул через перила и в прыжке обрушился прямо на спину беглеца, отшвырнув его к стене. Его противник, коренастый и мускулистый, бешено завертелся, стараясь сбросить всадника, как лошадь на родео. Однако Иннес сжал шею неприятеля мощным захватом и закричал, призывая на помощь.

– Держись! – отозвался Престо.

Человек в черном пятился назад, ударяя Иннеса о стену, пока они не ввалились через открытую дверь в молитвенный зал, где рухнули на пол в центральном проходе. Коренастый противник оказался сверху. Под тяжестью его тела у Иннеса перехватило дыхание, и пока он, приподнявшись на четвереньки, пытался набрать воздуха, а Престо спешил ему на выручку, фигура в черном уже исчезла в глубине помещения, откуда донесся звон разбитого стекла.

– За ним! – выдохнул Иннес, жестом указывая направление.

Престо, включив фонарь, бросился в погоню; он забежал в хранилище, осторожно прокрался мимо ковчега, где хранилась Тора, направил свет на колыхавшуюся занавеску и вонзил в нее свою рапиру. После чего отдернул занавеску в сторону и обнаружил за ней разбитое окно, в которое и выскочил человек в черном.

К возвращению Престо Иннес уже сидел, почти выровняв дыхание.

– А вы ловко умеете управляться с этой штуковиной, – заметил Иннес, кивнув на трость-клинок Престо.

– Три года подряд был чемпионом Оксфорда по фехтованию. Правда, никогда раньше никого ею не пронзал. Намеренно, я хочу сказать.

Они быстро взбежали по лестнице в освещенную лампой комнату.

Тело ребе Брахмана мирно лежало в кресле у стола, навалившись на столешницу, как будто за работой старика сморила усталость и он решил отдохнуть. Горевшая лампа освещала его открытые глаза, белый пергамент его кожи.

Джек,