Артур Игнатиус Конан Дойл

Приключения Михея Кларка


Перевод с английского Н. Д. Облеухов



Артур Конан Дойл
Приключения Михея Кларка

Глава I
КИРАСИРСКИЙ КОРНЕТ ИОСИФ КЛАРК

    Много раз я вам рассказывал, мои дорогие внучата, о разных событиях моей полной приключений жизни. Вашим родителям, во всяком случае, жизнь моя очень хорошо известна.
    В последнее время, милые внучки, я замечаю, что начал стариться. Память у меня слабеет, да и соображаю я труднее, чем прежде. Вот я и решил поэтому, пока еще можно, рассказать вам историю моей жизни с начала до конца. Запомните же все, что я вам буду рассказывать в эти длинные зимние вечера, и передайте мои слова вашим детям и внукам.
    Слава Богу, теперь в нашей стране царит мир. Брауншвейгский дом прочно утвердился на престоле, всюду — тишина и порядок. Вам нелегко понять, как жилось людям во времена моей молодости. Ах, нехорошее это было время. Англичане поднимали оружие против англичан, брат убивал брата, а король, естественный защитник и покровитель своих подданных, теснил их, заставлял их делать то, что им было ненавистно. Мои рассказы заслуживают того, чтобы их запомнить как следует. Они будут назидательны для потомства. Такого человека, как я, не только в Гэмпширском графстве, но и во всей Англии теперь не найдешь. Все перемерли. Я, любезные внучки, сам участвовал во всех этих исторических событиях и играл в них немаловажную роль.
    Я расскажу вам по порядку и толком все, что я знаю. Я постараюсь воскресить для вашего назидания людей, которые давно умерли; я вызову из тумана прошлого события великой важности и значения. Ученые в своих книгах описывают эти события, но очень уж у них это выходит скучно, а на самом-то деле в событиях, о которых я вам буду рассказывать, не было ничего скучного. Совершенно напротив: они захватывали дух, увлекали всего человека.
    Посторонним людям мои рассказы, может быть, не понравятся. Они скажут, что это старческая болтовня и ничего более, но вы, мои милые детки, знаете меня. Я видел все, о чем буду вам говорить, вот этими самыми глазами, которыми гляжу теперь на вас. Эти руки, вот эти самые старческие руки, защищали великое дело. Вы это знаете и поверите мне.
    Помните, дети, что, проливая свою кровь, мы ее проливали не только за себя, но и за вас, наших потомков. Когда вы вырастете, вы будете свободными гражданами свободной страны. Вам никто не помешает думать и молиться так, как вы захотите. Благодарите Бога за это, дети, но скажите спасибо и нам, старикам. Много крови пролили, много страданий перенесли ваши отцы во времена Стюартов, и все для того, чтобы завоевать для вас эту желанную свободу.
    Родился я в 1664 году в Хэванте. Это — богатое село, и находится оно в нескольких милях от Портсмута, недалеко от Лондонской большой дороги. В этом самом селе я и провел почти всю свою молодость.
    Хэвант и теперь, как в старину, славится своими живописными окрестностями и здоровым климатом. Улица в селе одна, кривая, неровная, по обеим сторонам идут кирпичные домики. Перед каждым — садик, и то там, то здесь виднеются фруктовые деревья. В самой середине села — старинная церковь с четырехугольной колокольней, на сером, выцветшем фронтоне церкви — солнечные часы.
    До указа об единообразии веры пресвитериане имели свою часовню около Хэванта, но после указа их пастор, мистер Брэкинридж, был посажен в тюрьму, и все малое стадо рассеялось. А Брэкинридж был хороший проповедник. Бывало, его часовенка битком набита народом, а церковь пустует.
    Мой отец принадлежал к независимым, которые тоже терпели гонения от правительства. Независимые ходили на тайные собрания в Эмсворт. Ходили мы туда каждую субботу, и уж непременно, неукоснительно ходили. Дождь ли, хорошая ли погода, а мы, бывало, идем. Полиция не раз накрывала нас на этих собраниях, но в конце концов чиновники оставили нас в покое. Независимые были у нас все тихие, безобидные люди, соседи их уважали и любили, и полиция стала по этому случаю глядеть на их сходки сквозь пальцы: пускай, дескать, молятся, как хотят.
    Были между нами и паписты; им приходилось ходить слушать свою мессу еще дальше, чем нам. Они ходили в Портсмут.
    Так вот как, внучата, сами видите: село наше было небольшое, но в нем были всякие люди. Хэвант был Англией в миниатюре. У нас были и секты разные, и партии, и борьба между ними была тем ожесточеннее, что все они были собраны на маленьком пространстве и хорошо знали друг друга.
    Отец мой, Иосиф Кларк, был известен в околотке под именем кирасира Джо. В молодости своей он служил в знаменитом конном полку Оливера Кромвеля, так называемой Якслейской дружине. Отец мой так хорошо проповедовал и так храбро сражался, что старый Нолль — так прозывали Кромвеля — решил его отличить. После Дунбарской битвы он вызвал его из строя и пожаловал ему чин корнета.
    Но потом моему отцу не повезло. В числе его товарищей был один солдат, ханжа превеликий. Отец мой однажды заспорил с ним относительно догмата Троицы. Ну, спорили-спорили, солдат-ханжа рассердился и ударил отца по лицу. Отец мой вынул саблю и зарубил буяна. Случись это в другой армии, отца моего оправдали бы, ударить своего начальника — значит бунтовать, а бунты в армии непозволительны. Но в армии Кромвеля были свои порядки. Солдаты считали себя важными особами и крепко держались за свои привилегии. Расправа отца с их товарищем им не понравилась, и для того чтобы успокоить волнение, над отцом был устроен военный суд. Отца непременно бы казнили в угоду солдатам, если бы в дело не вмешался сам лорд-протектор, заменивший смертную казнь удалением из армии.
    С корнета Кларка сняли буйволовый кафтан и стальную каску, и парламент лишился верного и ревностного служаки. Отец ушел в Хэвант, где и занялся дублением кож. Дело у него пошло хорошо, и, разжившись деньгами, он женился на молоденькой девушке Мери Шепстон, которая принадлежала к епископальной церкви.
    Первым ребенком, родившимся от этого брака, был я, Михей (Мика) Кларк.
    Отец мой — я помню его очень хорошо — был высокого роста человек, держался прямо. Плечи и грудь у него были широкие, мощные, лицо крутое, суровое, из-под густых нависших бровей глядели строгие глаза, нос был большой, мясистый, губы толстые, плотно сжимавшиеся в тех случаях, когда отец сердился. Глаза у него были серые, проницательные; это были глаза сурового воина, но я отлично помню, как эти суровые глаза принимали ласковое и веселое выражение.
    Голос у отца был сильный и наводящий страх. Таких голосов я никогда не слыхал. Я поэтому вполне верю тому, что мне рассказывали об отце, а рассказывали мне вот что: когда отец во время Дунбарской битвы врезался в самую середину голубых шотландцев, то его пение — он пел Сотый Псалом покрыло собой и звуки военных труб, и пальбу из ружей. Это пение было похоже на глухой рокот морских волн. Да, отец мой обладал всеми качествами для того, чтобы дослужиться до офицерского чина, но, видно, Бог не. судил. Вернувшись в мирную жизнь, он оставил все свои военные привычки. Даже разбогатев, он не стал носить шпагу у пояса, как другие, а вместо нее имел при себе маленький томик библии.
    Человек он был трезвый и скупой на слова. В самых редких случаях он говорил даже с нами, домашними, о своей военной жизни, а порассказать ему было что. Ведь ставшие важными и знаменитыми Флитвуд, Гаррисон, Блэк, Айретон, Десборо и Ламберт были во времена Кромвеля товарищами отца, такими же солдатами, как и он, но он о своем знакомстве с этими знаменитыми людьми молчал.
    Отец был очень воздержан в пище, ничего почти не пил и удовольствий себе никаких не дозволял. Единственным его развлечением был оринокский табак, которого он выкуривал три трубки в день. Этот табак хранился в большом черном кувшине, который стоял на левой стороне каменной полки, около большого деревянного стула.
    Да, отец был очень сдержанный человек, но иногда в нем вдруг начинала бродить старая закваска. В таких случаях отец позволял себе выходки, за которые враги называли его фанатиком, а друзья — благочестивым человеком. Я, однако, должен признать, что его благочестие иногда выражалось в очень дикой и страшной форме. Один или два случая в этом роде я помню очень хорошо. События эти мне представляются так ярко, что мне иногда кажется, что я видел их в театре, но нет, это не виденные мною в театре сцены, а воспоминания моего детства. Это происходило более шестидесяти лет тому назад, когда на английском троне сидел Карл I.
    Первый случай произошел, когда я был совсем маленький. Я даже помню, как это произошло и что было перед этим и после этого. В моем детском уме запечатлелась только одна эта сцена, а все остальное выскочило из памяти. Был знойный летний вечер. Все мы находились в доме. Вдруг послышались звуки литавр и стук копыт. Мать и отец пошли к дверям, а мать взяла меня на руки, чтобы я лучше видел. По деревенской улице шел конный полк, направляющийся из Чичестера в Портсмут. Развевались знамена, играла музыка; мне, ребенку, зрелище показалось удивительно красивым.
    Я с восторгом глядел на гарцующих коней, на стальные шишаки солдат и шляпы с развевающимися перьями офицеров. Особенно красивы были их разноцветные шарфы и перевязи. «Такого великолепного полка во всем свете нет», — думал я и хлопал в ладоши и кричал от восторга.
    Мой отец важно улыбнулся, взял меня к себе на руки и сказал:
    — Ну, малый, ты сын солдата и должен быть более толковым. Разве можно восхищаться этим сбродом? Ты, правда, ребенок, но неужели ты не видишь, что у этих солдат руки болтаются как попало, а погляди-ка на стремена — железо совсем заржавело, и идут они кое-как, без соблюдения порядка. Авангарда у них нет, а авангард всегда должен быть. Это правило и в мирное время соблюдается. А их тыл? Погляди на их тыл — он растянулся вплоть до Бадминтона. Да…
    И, внезапно махнув рукой по направлению к солдатам, он крикнул:
    — Вы — рожь, созревшая для серпа, вот вы кто! Не хватает только жнецов, но они скоро явятся.
    Эта внезапная вспышка удивила солдат, и некоторые из них остановили лошадей. Один из них крикнул другому:
    — Эй, Джек, двинь-ка этого ушастого плута по башке!
    Всадник было двинулся к нам, но в фигуре моего отца он усмотрел нечто, что заставило его вернуться назад к товарищам.
    Полк постепенно проходил, исчезая за углом улицы, а мать подошла к отцу и стала говорить с ним ласково-ласково. Она, видимо, старалась успокоить проснувшегося столь внезапно в нем дьявола.
    Помню я еще другой такой случай. На этот раз дело было гораздо серьезнее. Мне тогда шел седьмой или восьмой год. Как-то раз весной отец дубил на дворе кожи, а я играл около него. Вдруг во двор явились двое очень хорошо одетых господ. Одежда их была расшита золотом, а на треугольных шляпах виднелись красивые кокарды. После я узнал, что это были флотские офицеры, проезжавшие через Хэвант. Они увидали работающего во дворе отца и отправились к нему расспросить о дороге.
    Младший из них подошел к отцу и начал свою речь целым потоком непонятных для меня слов. Я думал, что он говорит по-голландски, но на самом деле человек этот говорил по-английски, пересыпая речь отборнейшими ругательствами и скверными словами. У всех моряков такая привычка. Они не могут двух слов сказать, не выругавшись. Всегда я удивлялся этому, детки. Как это, подумаешь, люди, рискующие ежеминутно своей жизнью и готовые предстать перед очи Всевышнего, гневят Его, то и дело оскверняя свои уста непотребными словами.
    Отец мой суровым жестким голосом остановил незнакомца и посоветовал ему относиться с большим уважением к священным предметам. Моряки рассердились и стали ругаться еще пуще прежнего.
    — Ах ты, плут и ханжа! — кричали они. — Вздумал еще учить нас, толстомордый пресвитерианин!
    Я не знаю, долго ли ругались бы еще эти моряки, но отец мой слушать их не стал. Он схватил свой дубильный вал (это такая здоровая круглая дубина была, которой отец кожи выкатывал) и бросился на моряков. Одному из них он нанес такой ужасный удар этим валом по голове, что, если бы не твердая треуголка, едва ли этому моряку пришлось когда-нибудь еще ругаться. Бедняга как стоял, так и шлепнулся на камни, которыми был выложен двор. Товарищ его сейчас же обнажил рапиру и хотел было заколоть отца, но родитель мой был не только силен, но и ловок. Он отпрыгнул в сторону и треснул своей дубиной моряка по вытянутой руке. Рука, точно табачная трубка, переломилась.
    Дело это наделало много шума, ибо как раз в это время лгуны Отс, Бедло и Карстерз мутили народ, распуская слухи о заговорах и о восстании. Все так и ждали бунта. Вот все и заговорили о недовольном властями дубильщике из Хэванта, который одному верному слуге Его Королевского Величества голову проломил, а другому перешиб руку.
    По делу было произведено следствие, и, конечно, оказалось, что никакой государственной измены тут не было. Офицеры признались, что ссору начали они, а не отец. Судьи поэтому не обнаружили большой строгости и обязали его соблюдать мир и спокойствие в течение шести месяцев под угрозой наказания.
    Я нарочно вам рассказал эти два случая. Из них вы можете видеть, какой тогда религиозный дух господствовал. Мой отец был не один такой, все люди Кромвеля были похожи на него. Это были серьезные, религиозные люди, суровые до жестокости. Во многих отношениях они были похожи более на фанатиков-сарацин, чем на последователей Христа. Эти сарацины ведь верят в то, что можно распространять религию огнем и мечом.
    Но в ваших предках, дети, были и хорошие качества. Вели они себя хорошо и чисто и сами добросовестно исполняли все то, к исполнению чего хотели насильно принудить других. Правда, были между пуританами и плохие люди. Для этих религия служила ширмами, за которыми они прятали свое честолюбие. Другим такой человек проповедует, что надо, дескать, делать так и атак, а сам живет кое-как и о законе Божием не помышляет. Да, были и такие, но что же делать, дети, лицемеры и ханжи пристраиваются ко всякому, даже самому хорошему делу.
    Важно то, что большинство «святых» (так они сами себя называли) были трезвые и богобоязненные люди. Когда республиканская армия была распущена, солдаты рассеялись по всей стране и занялись кто торговлей, а кто ремеслом; и все отрасли труда, за которые брались солдаты Кромвеля, начали процветать. Вот у нас теперь много в Англии богатых торговых домов, а спросите-ка хорошенько: кто все эти дела завел? Последите и увидите, что начало положено солдатом Кромвеля или Айретона.
    Но нужно, дети, чтобы вы поняли как следует характер своего прадеда. Я вам расскажу про него еще одну историю, и вы увидите, что это был за серьезный и искренний человек. Пускай он был суровым и даже жестоким, дело не в этом, а в том, что он всегда поступал по совести. Жизнь у него не расходилась с верой.
    Мне было тогда лет двенадцать. Братьям моим Осии и Эфраиму было девять и восемь лет, а сестра Руфь была совсем маленькая: ей было четыре года.
    За несколько дней перед происшествием в нашем селе жил некоторое время какой-то проповедник, принадлежавший к независимым. Останавливался он в нашем доме и говорил проповеди. На отца эти проповеди произвели очень сильное впечатление, и после ухода проповедника он стал какой-то задумчивый и рассеянный.
    И вот однажды ночью отец нас, детей, будит и говорит, чтобы мы шли вниз. Мы поспешно оделись и пошли вслед за ним в кухню, а там уже мать сидит и сестру Руфь на руках держит. Гляжу я на матушку и вижу, что она чем-то перепугана — бледная такая сидит.
    А отец обратился к нам и говорит таким глубоким, благоговейным голосом:
    — Соберитесь вместе и встаньте около меня, дети мои, дабы предстать нам вместе перед Престолом. Царство Божие у дверей. Знайте, мои возлюбленные, что в сию самую ночь мы увидим Его во всей Его славе и ангелов и архангелов вокруг Него. Придет он в третьем часу, и вот, дети мои, близится к нам сей третий час.
    — Дорогой Джо, — произнесла ласково успокоительным тоном моя мать, напрасно ты пугаешь себя и детей. Если Сын Человеческий в самом деле придет сегодня, то не все ли равно, где мы его встретим — в кухне или в комнатах?
    — Молчи, женщина, — сурово ответил отец. — Разве не Он сам сказал, что придет как тать в нощи, и не должны ли мы посему ожидать Его? Соединимся же в молении и плаче и будем просить Его, чтобы Он сопричислил нас к лику тех, кто одет в брачные одеяния. Возблагодарим Бога за то, что Он научал нас быть бдительными в ожидании Его пришествия. О, великий Боже, взгляни на сие малое стадо и помилуй его, не смешай сие малое количество пшеницы с плевелами, осужденными на сожжение. О, милосердный Отец! Призри на сию мою жену и не вменяй ей в грех ее эрастианизма. Она женщина, бренный сосуд, она не могла сбросить с себя цепей антихриста, в коих родилась. Воззри, Боже, и на сих моих малых детей — Михея, Осию, Эфраима и Руфь. Все они носят имена твоих верных слуг, живших в древние времена, дай им, Боже, стать в сию ночь одесную Тебя.
    Произнося эти горячие молитвенные слова, отец лежал, распростершись на полу, и дергался, точно в судорогах. Мы, малолетние дети, дрожали от страха и жались к матери. Корчащаяся на полу при тусклом свете масляной лампы фигура приводила нас в ужас. И вдруг во мраке ночи раздался бой часов на нашей новой сельской колокольне. Час, о котором говорил отец, настал.
    Отец быстро вскочил и, бросившись к окну, устремил дикий, полный ожидания взор на звездное небо, не знаю, что на него тут повлияло: может быть, по причине сильного умственного возбуждения ему представилось что-нибудь или же он был потрясен тем, что его ожидания не сбылись, но только он поднял руки кверху, издал хриплый стон и упал наземь. Все тело его корчилось от судорог, а на губах клубилась белая пена.
    Более часа моя бедная мать и я хлопотали около него, стараясь привести его в чувство. Маленькие дети забились в угол и хныкали. Отец наконец пришел в себя, поднялся, шатаясь, на ноги и кротко, прерывисто приказал нам идти спать
    Об этом случае отец нам после никогда не говорил. Он даже не объяснил, почему. он с такой уверенностью ждал в ту ночь второго пришествия Христова. Мне, однако, удалось узнать после, что гостивший у нас проповедник принадлежал к секте «пятого царства», ожидавшей в недалеком будущем конца мира. Несомненно, что слова этого проповедника и повлияли на отца. Сперва зародилась мысль, а огневая натура докончила остальное.
    Таков-то был ваш прадед кирасир Джо. Я нарочно рассказал вам эти случаи из его жизни. По делам человека легче узнаешь, чем по словам. Вместо того, чтобы пускаться в рассуждения о дедушке, я вам описал его, и вы теперь знаете, что это был за человек. Предположите, что я сказал бы вам только, что его религиозные взгляды отличались суровостью, доходящей до жестокости. Эти мои слова произвели бы на вас очень слабое впечатление, но я поступил иначе. Я рассказал вам об его схватке на дубильном дворе с флотскими офицерами и о том, как он дожидался ночью второго пришествия. Судите же теперь сами, как искренна и велика была у него вера и как далеко она иногда его заводила.
    В домашней жизни прадед ваш был хороший дельный человек, очень честный и щедрый. Уважали его решительно все, но любили немногие, так как он был строгим и суровым отцом, за шалости и за все, что ему казалось дурным, он нас наказывал без пощады.
    У отца и пословицы-то, касающиеся детей, были самые немилостливые. «Хлопот с детьми много, а радости мало» — говорил он или же сравнивал сыновей с закормленными щенками, которые «лаять не станут».
    Этой суровостью отец уравновешивал влияние матери, которая любила нас и баловала; он ни под каким видом не дозволял нам играть в триктрак или плясать на лужайке вместе с другими детьми в субботу вечером.
    Мать моя — царство ей небесное — умеряла это суровое воспитание, которое нам давал отец. На отца она имела очень большое влияние. Бывало, он сердит или нахмурится, а она подойдет к нему, скажет слово или же погладит по руке, — отец сразу и просветлеет.
    Мать вышла из епископальной семьи и так твердо держалась за свою религию, что о совращении ее в другую веру нечего было и помышлять. Кажется, было время, когда супруг ее подолгу спорил с нею о религии, доказывая, что епископалисты заражены арминианской ересью, но все уговоры моего отца оказались напрасными. Он оставил наконец матушку с ее верованиями в покое и заговаривал об этом предмете только в чрезвычайно редких случаях.
    Но несмотря на свои епископальные верования, мать исповедовала политические убеждения партии вигов и считала себя вправе критиковать образ действий короля, которым виги были недовольны.
    Пятьдесят лет тому назад все женщины были отличными хозяйками, но даже и среди них матушка занимала одно из первых мест. Глядя на опрятную внешность матушки, на ее чистенькие рукавички, белоснежное платье, нельзя было догадаться, как много и усердно она работает. Дом наш содержался в чистоте и порядке; бывало, нигде пылинки не найдешь. Матушка умела делать разные лекарства, пластыри, глазную примочку, порошки. Она варила варенье, приготовляла разные укрепляющие средства; абрикосовый ликер и вишневая настойка у нас были удивительные, славилась также матушка своим уменьем приготовлять померанцевый цвет. Всем этим она занималась в надлежащее время, и все у нее выходило очень хорошо.
    Медицинские познания матушки признавались всеми, и жители села и окрестных деревень обращались к ней гораздо чаще, чем к докторам Джекену и Порбруку, у которых была своя аптека. Над аптекой в виде вывески висела серебряная корона. Мать мою любили и уважали все — и богатые, и бедные, и надо сказать, что она вполне заслужила эту любовь и уважение.
    Такими были отец и мать мои в то время, когда я был ребенком. О себе говорить не стану. Вы узнаете, каков был я, из той самой истории, которую теперь я вам рассказываю. Мои братья и сестры были крепкие, загорелые деревенские ребятишки, которые были не прочь пошалить, но в то же время побаивались строгого родителя. Служанку нашу звали Мартой. Вот и вся обстановка, в которой я провел ту пору жизни, когда гибкая и восприимчивая детская душа вырабатывает определенный характер. В следующий раз я вам расскажу о том, как на меня влияла эта обстановка. Вы не скучайте, дети, я ведь не для забавы вам все это рассказываю, а имею в виду принести вам пользу. Узнав, как я прожил жизнь, вы поймете, что такое значит жизнь, извлечете для себя полезный урок.

Глава II
КАК Я ПОСТУПИЛ В ШКОЛУ И ВЫШЕЛ ИЗ НЕЕ

    Я вам рассказал, внучки, в какой обстановке прошла моя молодость, и вам станет понятно, почему мой юный ум с самых ранних пор обратился к вопросам веры. Мать и отец придерживались различных религиозных воззрений. Старый солдат — пуританин доказывал, что в Библии заключается все, что нужно для спасения души. Отец признавал, что люди, одаренные мудростью, могут объяснить Писание своим ближним, но в то же время отрицал за этими проповедниками какие-либо права и преимущества; тем более они не имели, по его мнению, права объединяться в особый класс и называть себя священниками и епископами, требовать от своих ближних послушания. Отец находил этот порядок нехорошим и унизительным. Не может простой человек быть посредником между человеком и Творцом. Отец любил обличать пышных сановников церкви, которые ездят, развалясь в каретах, в свои храмы для проповеди учения Того, Кто ходил, босой и бесприютный, по стране своей, проповедуя истину людям. К епископам отец был очень недоброжелателен.
    Не менее строго он относился и к низшему духовенству; он говорил, что епископальные священники смотрят сквозь пальцы на пороки своего начальства, которое за то делится с ними своими объедками. Ради сытных пирогов и бутылок с вином эти священники забывают Бога.
    Отец выражал свое негодование по поводу того, что эти люди олицетворяют собой истину христианской веры.
    Отрицая епископальную церковь, отец не признавал и пресвитерианской, которая управлялась общим советом священников. «Зачем священники? спрашивал он. — Все люди равны в очах Всевышнего. Дело веры таково, что никто не имеет права ставить себя выше своего ближнего.
    Священные книги были написаны для всех, и, стало быть, все имеют одинаковую способность читать и разуметь их. Дух Святый просвещает всякий стремящийся к истине ум».
    Мать моя, как я уже сказал, придерживалась противоположных воззрений. Она находила иерархию совершенно необходимой для Церкви. Иерархический порядок есть нечто такое, без чего жить нельзя. Во главе Церкви стоит король, ему подчинены архиепископы, руководящие, в свою очередь, епископами. Далее идет священство и миряне. Церковь такой всегда была, такой она и быть должна. Без иерархии Церкви быть не может. Обряд так же важен, не менее важен, чем нравственные правила. «Представьте себе, что каждому лавочнику или крестьянину будет позволено сочинять свои собственные молитвы и менять порядок богослужения, смотря по настроению духа: что же из этого может выйти хорошего? Христианские верования сохраняются в чистоте только благодаря обряду», — говорила мать.
    Мать признавала, что Библия составляет, единственную основу христианского учения, но Библия — книга трудная, и в ней содержится много неясного: не всякий человек может толковать Священное Писание правильно. Для этого дела должны иметься в Церкви должным образом избранные и получившие посвящение служители Божий, получившие сан преемственно от самих апостолов Христовых. Если бы не было этих призванных истолкователей христианской религии, никто не мог бы истолковать как следует содержащуюся в Библии Божественную Премудрость.
    Так рассуждала в церковных вопросах моя мать, и с этой позиции ее не могли сбить ни брань, ни мольбы моего отца. Единственный вопрос веры, на котором родители были вполне согласны, — это была их одинаковая нелюбовь к католицизму. Папистов и мать — епископалистка, и отец — независимый фанатик одинаково сильно ненавидели.
    Вы родились в веке религиозной терпимости, и вам может показаться странным, что приверженцы этой почтенной религии встречались с недоброжелательным к себе отношением нескольких подряд поколений англичан; теперь уже всем хорошо известно, что католики — хорошие и полезные люди. В наше время не станут смотреть свысока на Александра Попа или на какого другого паписта только за то, что он — папист.
    Время короля Иакова было иное. Тогда Виллиама Пенна презирали за то, что он был квакер. Ах, дети, представьте себе, что в то время казнили таких аристократов, как лорд Страффорд, таких духовных деятелей, как архиепископ Плонкетт, таких государственных деятелей, как Лангорн и Пикеринг. И казнили их по доносу подлых и низких людей, и ни одного голоса не было в их защиту. И знаете почему? Потому что они были католики!
    Это было время, когда каждый считающий себя патриотом английский протестант носил под плащом налитую свинцом дубину, которая предназначалась для безобидного соседа, осмелившегося расходиться с ним в религиозных воззрениях.
    Это было какое-то повальное безумие, и длилось оно долго. Слава Богу, что эти времена прошли. Религиозный фанатизм стал редким явлением и принял мягкие формы.
    Вам, может быть, мои слова покажутся нелепыми, но в те времена религиозный фанатизм имел право на существование. Вы, наверно, читали, что за сто лет до моего рождения Испания была могущественным государством, которое росло и процветало. Моря бороздились испанскими кораблями. Войска испанские появлялись всюду и одерживали победы. Испания в литературе, науке, во всех делах являлась передовой нацией Европы.
    Между Испанией и нами — вы уже читали про это — царила вражда. Наши искатели приключений нападали на испанские владения в Америке и грабили их, а испанцы ловили наших моряков и жгли их живьем при помощи своей дьявольской инквизиции. И вот наконец враги стали угрожать нам вторжением. Ссора разгоралась, и все прочие нации отошли в сторону поглядеть, кто победит. Вы видали, ка, к дерутся на шпагах в Гокле на Холле. Толпа стоит вокруг и смотрит. Так было и тут. Все отошли в сторону и глядели на борьбу испанского великана с маленькой, но крепкой и упорной Англией.
    Воюя с Англией, король Филипп объявлял себя посланцем папы и мстителем за поруганные права римской Церкви. Среди английских дворян было много католиков. Таков был лорд Говард и другие, и все они храбро и стойко сражались с испанцами. Но несмотря, однако, на это народ не мог забыть того, что римский первосвященник был не на стороне англичан, а на стороне их врагов. Англия боролась и победила под знаменем протестантской веры.
    Озлобление против папизма усилилось в царствование Марии, которая хотела насильственными и жестокими мерами навязать своим подданным ненавистную им религию.
    А затем нашей свободе стала угрожать другая великая католическая держава Европы. Чем больше возрастало могущество Франции, тем сильнее становилось недоверие народа к папистам в Англии. Это разделение народа на две религиозные партии достигло своей высшей степени в эпоху, мной описываемую. Людовик XIV только что отменил Нантский эдикт, обнаружив тем самым свою нетерпимость к протестантской вере, столь любезной английскому народу.
    Узкий английский протестантизм был не столько религиозным чувством, сколько патриотическим отпором дерзким ханжам, которые посягали на нашу независимость и свободу.
    Итак, англичане-католики не пользовались у нас популярностью, причем их не любили не за то, что они понимали иначе догматы о пресушествлении; их подозревали в симпатиях к императору и французскому королю.
    Теперь, после наших военных успехов и побед, мы обеспечили свою национальную независимость и свободу, и религиозное озлобление исчезло, а тогда жертвами этого озлобления становились большие, выдающиеся люди.
    В дни моего детства недоброжелательство к католикам обострилось в силу совершенно особенных причин. Дело, видите ли, в том заключалось, что католиков стали бояться. Пока католики составляли находящуюся не у дел партию, на них можно было не обращать внимания. Но вот к концу царствования Карла II стало ясно, что английский трон переходит окончательно в руки католической религии. Папизм становился придворной религией, принадлежность к нему облегчала жизненную карьеру.
    Пока католики были беззащитны, их обижали, права их попирались. Теперь они шли к власти. А что, если они начнут мстить? Что, если они станут платить тою же монетой своим обидчикам?
    Повсюду царили тревога и беспокойство. Беспокоилась английская Церковь, для которой единоверный король так же не нужен, как для здания фундамент, беспокоилось дворянство, набившее себе доверху сундуки золотом, отнятым у монастырей, беспокоился народ, отождествлявший католичество с доносами, пытками и мучительными казнями. Все сразу встревожились.
    И положение было действительно не из хороших. Надобно было готовиться к самому худшему. Король при жизни был очень плохим протестантом, а когда умирал, обнаружилось, что он никогда не исповедовал искренно протестантскую религию. Сыновей законных у него не было, и наследником Карла оказывался его младший брат, герцог Йорский. Про него все знали, что он крайний и узкий папист. Что касается супруги герцога, Марии Моденской, то она было такая же ханжа, как и ее супруг. Если бы у этой четы появились дети, то они, конечно, воспитали бы их в католической религии. В этом решительно никто не сомневался.
    И что же выходило из всего этого? То, что английский трон становился достоянием католической династии.
    Мать моя представляла собой епископальную Церковь, отец — независимую секту, но как для одной, так и для другого эта католическая династия была ненавистна.
    Упомянул я вам о всех этих событиях потому, что они близко соприкасаются с моей жизнью. Из дальнейшего моего рассказа вы увидите, что в стране шло сильное брожение. Даже я, простой деревенский мальчик, был захвачен этим водоворотом, и события исторического характера положили неизгладимый отпечаток на всю мою жизнь. Если бы я не указал вам на последовательность, в которой совершались события, вы не могли бы понять, почему моя жизнь сложилась так, и не иначе.
    Король Иаков II вошел на трон при гробовом молчании очень большого количества своих подданых. Мои родители принадлежали к числу тех англичан, которым хотелось видеть на троне протестанта.
    Как я уже вам сказал, в детстве я не знал развлечений. Несколько раз мне пришлось быть на ярмарке. Иногда же в наше селение заезжал какой-нибудь фокусник или владелец редкостей. В таких случаях мать совала мне украдкой от отца один-два пенни, сэкономленные ею на хозяйстве, и провожала незаметно для строгого родителя до двери.
    Развлечения эти были, однако, чрезвычайно редки и поэтому производили на меня сильнейшее впечатление. Уже будучи в шестнадцатилетнем возрасте я мог пересчитать по пальцам развлечения, на которых мне пришлось побывать. Помню я силача Виллиама Харкера, который поднимал на себе саврасую кобылу фермера Алькотта. Затем к нам приезжал карлик Тобби Ладсон. Этот карлик был так мал, что мог влезть в большой кувшин. Этих двух я помню очень хорошо. Они поразили мое детское воображение. Потом приезжал кукольный театр и настоящие актеры, представлявшие «Очарованный остров». Голландец Мейнгер Мюнстрер понравился мне тем, что умел плясать на туго натянутом канате, играя в то же время на струнном инструменте. И играл он чудесно. Но всего более мне понравилась пьеса, которую представляли в театре на Портстдаунской ярмарке. Пьеса эта называлась «Правдивая старая история о купеческой дочери из Бристоля Магдалине и об ее возлюбленном Антонио». В пьесе этой представлялось, как Магдалина и Антонио были выброшены на Берберийские берега. По морю плавают сирены и поют Магдалине о предстоящих ей и Антонио опасностях. О том же предупреждают ее и другие сирены, прячущиеся за скалами. Эта маленькая пьеса доставила мне огромное удовольствие. Такого удовольствия мне никогда не пришлось впоследствии испытывать, хотя я и бывал на знаменитых комедиях Конгрева и Драйдена, которые исполнялись Кайпастаном, Беттертоном и другими королевскими актерами.
    Я помню, как-то раз в Чичестере я заплатил целый пенни за то только, чтобы поглядеть на башмак с левой ноги младшей сестры жены Пентефрия (той самой, которая обольщала прекрасного Иосифа). Но башмак этот оказался совершенно не интересным. Это был самый обыкновенный старый башмак. По величине он как раз подходил к башмакам, которые красовались на ногах содержательницы балагана. Мне стало грустно, и я догадался, что понапрасну отдал деньги обменщице.
    Были и другие зрелища, за которые не нужно было платить, но они были не менее интересны, чем платные. Время от времени меня отпускали по праздничным дням — в Портстмут. Ходил я туда пешком, а иногда отец седлал своего иноходца и вез меня, посадив перед собой. Я ходил с ним по улицам города, оглядываясь кругом и дивясь невиданным еще мною предметам. Я глядел на городские стены и рвы около поля, на ворота, около которых стояли часовые. Мне нравилась бесконечно длинная Высокая улица. Вдоль нее тянулись правительственные здания и слышался треск барабанов и гуденье военных труб. Эти звуки заставляли сильнее биться мое маленькое сердце.
    В Портсмуте, между прочим, стоял дом, в котором погиб от кинжала убийцы губернатор города герцог Букингем. Был еще губернаторский дом, и я даже, помню, видел раз самого губернатора, который подъезжал к своему жилищу; это был краснолицый сердитый человек с носом, какой и подобает иметь губернатору. Грудь у него сияла золотом.
    — Какой он красивый, батюшка! — воскликнул я, обращаясь к отцу.
    Отец рассмеялся и нахлобучил шляпу на самые глаза.
    — Лицо сэра Ральфа Лингарда я вижу в первый раз, — сказал он, — во время битвы при Престоне я видел только его спину. Да, сын мой, он распустил теперь хвост, как павлин, но если бы он только увидал старого Нолля — О! Что бы с ним тогда сделалось! Он встал бы на четвереньки со страха.
    Да, мой отец всегда был верен самому себе. Круглоголовый фанатик просыпался, в нем всякий раз, когда он слышал звяканье оружия или видел желтый солдатский мундир.
    В Портсмуте было на что поглядеть, кроме солдат и губернатора. Здесь находилась первая во всем королевстве, после Чатама, верфь, в которой то и дело спускались на воду новые военные корабли. Иногда в Спитгеде появлялась целая эскадра, и город кишел в таких случаях матросами. Лица у матросов были темные, как красное дерево, а косы у них были прямые и жесткие и торчали наподобие кортиков. Я ужасно любил наблюдать матросов: ходили они по городу, раскачиваясь во все стороны, говорили странным, смешным языком и рассказывали интересные вещи о своих войнах в Голландии. Иногда без отца я вмешивался в кучу матросов и бродил с ними до вечера, кочуя из таверны в таверну.
    Однажды какой-то матрос пристал ко мне, чтобы я выпил стакан канарийского вина. Я выпил. Тогда он заставил меня, вероятно ради шутки, выпить и другой стакан. В результате я лишился дара слова и отвезен был в крестьянской телеге домой. С тех пор мне не позволяли ходить в Портсмут одному. Увидав меня в нетрезвом состоянии, отец рассердился гораздо меньше, нежели можно было бы ожидать. Он напомнил матери о Ное, который подобно мне сделался жертвой предательского действия виноградного сока. Кроме того, отец рассказал случай, имевший место с неким военным священником из полка Десборо. Этот священник, утомившись жарой и пылью, выпил несколько стаканов пшеничного пива и начал петь греховные песни и плясать неподобающим для его сана образом. По мнению отца выходило, что в таких случаях надо винить не погрешивших невоздержанием лиц, а сатану, ими овладевшего. Дьявол лукав и соблазняет нарочно самых лучших людей для того, чтобы произвести соблазн в среде верующих.
    Эта гениальная речь, произнесенная отцом в защиту военного священника из армии Кромвеля, спасла мою спину. Мой отец был последователь премудрости Соломона, согласно которой воспитание должно быть очень строгим. У него была здоровая ясеневая палка и сильные руки. Действие этой палки мы испытывали всякий раз, когда нам приходилось платить за содеянные нами согрешения.
    Грамоте меня выучила мать. Я читал азбуку, сидя у нее на коленях. К чтению я пристрастился очень скоро и с жадностью проглатывал все книги, которые мне попадались под руку. К науке мой отец питал чисто сектантскую ненависть. Он простирал свою ненависть так далеко, что не позволял, чтобы у него в доме находились светские книги. Мне поэтому приходилось доставать книги у приятелей в селе. У них были небольшие библиотечки, и они снабжали меня книгами.
    Книги эти я прятал от отца самым тщательным образом, таскал их за пазухой и извлекал на свет Божий только в тех случаях, когда находился в безопасном месте. Я уходил в поле и читал эти драгоценные сочинения, лежа в густой траве; ночью я читал при слабом свете ночника, прислушиваясь к громкому храпу отца и трепеща при мысли, что он проснется.
    Таким образом я прочитал «Дона Беллианиса Греческого», «Семь героев», «Шутки» Тарльтона и многие другие сочинения, наконец я добрался до пьес Массингера и Шекспира. Стихи Уоллера и Геррика мне тоже очень нравились.
    Счастливые минуты доставляли мне эти книги. Я отрешался от мыслей о предопределении и, лежа в душистом клевере с задранными вверх ногами, откладывал попечение о свободной воле и внимал тому, как старик Чосер рассказывает о страданиях терпеливой Гризельды. Я оплакивал судьбу целомудренной Дездемоны и безвременную кончину ее храброго супруга, по временам, вдохновленный этой благородной поэзией, я поднимался на ноги и оглядывался кругом. Передо мной сверкали под солнцем зеленые, тщательно возделанные равнины. Вдали, далеко за ними, блестело море, а на горизонте виднелись пурпуровые очертания острова Уайта. И когда я глядел на все это, мне приходило в голову, что Существо, сотворившее всю эту красоту, Существо, давшее человеку силу создавать великие мысли и образы, не может быть достоянием какой-либо одной секты или народа.
    Бог должен быть общим, Отцом всех тех маленьких детей, которых он создал для счастья на этой прекрасной земле.
    И когда я думал таким образом, мне становилось грустно, я до сих пор печалюсь об этом, что ваш прадед, человек глубоко искренний и благородный, ударился в такое узкое сектантство. Как он мог дойти до мысли, будто Творец ограничивает Свое милосердие и, спасая одного, девяносто девять человек губит, не давая постичь им истины?! Да, дети, человек таков, каким его воспитали. Громадный ростом и широкий в плечах, отец мой понимал жизнь и религию очень узко. Но великая заслуга его была в том, что он готов был трудиться, страдать и умереть ради того, что ему казалось истиной.
    Дети, вы придерживаетесь более просвещенных взглядов, старайтесь же и вести жизнь, сообразную с этими более просвещенными воззрениями.
    Когда мне исполнилось четырнадцать лет, меня, желтоволосого, загорелого мальчишку, отправили в небольшую частную школу в Петерсфильд. В этой школе я пробыл год; один раз в месяц, по субботам, меня брали домой. Книг мне — из дому дали очень мало. Была у меня латинская грамматика Лилли и книга, подаренная мне при прощании матушкой. Книга эта называлась «Обозрение всех религий мира, начиная со дня творения и кончая нашим временем». С этими двумя книжками я едва ли мог бы выучиться многому, но, к счастью, у моего учителя мэстера Томаса Чиллингфута была хорошая библиотека, и он с удовольствием снабжал книгами тех учеников, которые жаждали увеличить свои познания. Благодаря заботам этого доброго старика я получил не только некоторое понятие о латинском и греческом языке, но и имел возможность прочитать многих классиков в хорошем переводе на английский язык. Я узнал также историю Англии и других стран.
    В школе я стал быстро развиваться не только телесно, но и умственно, но моя школьная карьера скоро окончилась, и знаете чем? Тем, внучки, что меня позорно из училища выгнали. Я вам должен рассказать, как это случилось.
    Петерсфильд считался всегда одной из самых главных твердынь английской Церкви. Противники Церкви в городе были весьма немногочисленны. Дома принадлежали все ревностным церковникам, которые не пускали к себе пресвитериан и независимых. Городской викарий, по имени Пинфольд, пользовался поэтому в городе большим влиянием и властью. Держал себя Пинфольд важно и торжественно, противоречий не выносил и воспламенялся весьма быстро.
    Мирным городским жителям викарий сумел внушить к своей особе уважение и немалый страх. Я точно вчера видел Пинфольда, так хорошо я запомнил его наружность. Нос у него был крючковатый, напоминающий птичий клюв, живот толстый, выдающийся вперед, а ноги кривые, согнутые. Глядя на эти ноги, я жалел их. Бедные ноги! Трудно вам таскать этот груз всяческой учености, который на вас взвалили.
    Ходил викарий, вытянув вперед правую руку, в которой носил палку с железным наконечником. Этой палкой он стучал по камням. Если викарий встречал кого-нибудь, он останавливался и ждал, чтобы прохожий снял шапку и отдал подобающую его высокому званию честь. Сам же на поклоны не находил нужным отвечать и делал исключение только для богатых прихожан. Если находился смельчак, не поклонившийся при встрече викарию, он бросался за ним в погоню, размахивая палкой; догнав дерзкого, он начинал требовать, чтобы тот снял шапку.
    Мы, мальчишки, не любили викария; Завидев его еще издали, мы улепетывали от него, как цыплята от старого индюка. Наш добрый учитель тоже недолюбливал его. Бывало, завидит его величественную фигуру и спешит своротить в переулок.
    Этот гордый поп любил узнавать все самые мельчайшие подробности о людях, живших в его приходе. Узнав, что я сын независимого, он явился к мистеру Чиллингфуту и начал порицать его за то, что он принял в школу еретика. Меня удалили бы из школы, если бы Пинфольд не узнал, что моя мать усердная церковница. Узнав об этом, он смиловался и позволил, чтобы я остался в школе.
    В другом конце города была другая большая школа для приходящих. Между нами и этой школой господствовала вечная вражда. Никто не знал, когда и по какому случаю началась эта война, но враждебные отношения не прекращались, Между питомцами враждующих школ происходили сражения. Воюющие стороны делали вылазки и устраивали засады. Иногда доходило до чрезвычайно ожесточенных драк.
    Случаи членовредительства, однако, отсутствовали. Большей частью ограничивались перестрелками, причем зимой оружием служили комки снега, а летом — земля или еловые шишки. При рукопашных схватках синяки под глазами и кроаь из носа, но это, конечно, пустяки.
    Наши враги превосходили нас числом, но зато мы, пансионеры, были сплочены и дружны, и потом у нас было место для отступления — наша школа. Что касается наших противников, они жили в частных домах, были рассеяны по всему городу, и сборного пункта у них не было.
    Посреди города протекала река, через которую были построены два моста. Река составляла как бы границу, отделявшую наши владения от неприятельских. Мальчик, перешедший мост, оказывался во вражеском стане.
    В первом же сражении, которое произошло после поступления моего в школу мэстера Чиллингфута, мне удалось отличиться. Я вступил в единоборство с самым страшным из наших врагов и нанес ему такой сильный удар, что он шлепнулся наземь и унесен был нами с поля битвы в качестве военнопленного. Этот подвиг утвердил за мною славу великого воина, и скоро я стал признанным вождем наших сил. Даже старшие мне повиновались.
    Эта удача страшно разожгла мою гордость, и я стал изо всех сил стараться доказать товарищам, что они не ошиблись, избрав меня своим начальником. Каждый день я придумывал хитрые и коварные планы, направленные к победе над нашими врагами.
    Однажды зимой, вечером, нам дали знать, что наши враги, пользуясь ночной темнотой, хотят сделать на нас набег. Проникнуть на нашу сторону враги собирались стороной, через дощатый мостик, по которому редко кто ходил.
    Мостик этот находился на выезде из города и состоял из одного широкого бревна, перекинутого через реку. Сделан был этот мостик для городских писцов, которые жили на окраине, и благодаря этому мостику путь их на службу значительно сокращался.
    Мы решили спрятаться в кустах ту сторону реки и сделать на врагов неожиданное нападение в то время, как они станут переходить реку. Но дорогой я придумал новую хитрость. Такие хитрости, как я читал, употреблялись во время германских войн. Я сообщил о своих планах товарищам, и они возликовали. Мы захватили пилу мэстера Чиллингфута и направились к месту предполагаемого сражения.
    Пришли к мостику. Там все было тихо и спокойно. Был холодный темный вечер, дело шло уже к рождеству. Врагов не было видно. Мы стали шепотом переговариваться о том, кто совершит смелый подвиг. Никто не решался. Я тогда с удовольствием взялся за дело сам. Надо уметь сделать то, что придумано, не правда ли? И кроме того, я был начальник и должен был быть впереди.
    Взяв пилу, я добрался до середины моста и, сев верхом на бревно, принялся за работу.
    Мне нужно было перепилить бревно на столько, чтобы оно могло выдержать тяжесть только одного человека. Но когда на это бревно заберутся наши враги, оно подломится под ними, и они полетят вниз в холодную, как лед, воду. Река в этом месте была неглубокая — всего два фута глубины. Опасности никакой, стало быть, не было — никто из наших врагов\ утонуть не мог, но зато они должны были принять холодную ванну и порядком напугаться.
    Таков был мой план. Я имел в виду дать хороший урок неприятелю и отучить его от внезапных нападений. Что же касается меня, то этот подвиг утверждал бы за мною славу великого вождя.
    Войско мое стояло за живой изгородью из кустов, и им командовал мой лейтенант Рувим Локарби, сын старого Джона Локарби, содержателя «Пшеничного снопа». Я сидел на бревне и энергично его перепиливал. Наконец бревно было перепилено почти до конца.
    Совесть в порче собственности меня не упрекала. Плотничье ремесло я знал довольно хорошо и видел, что исправить мост можно не далее как в час времени.
    Чувствуя, что бревно начало уже колебаться и оседать, я перестал пилить и, выкарабкавшись осторожно на берег, присоединился к товарищам и стал вместе с ними ждать приближения неприятелей.
    Едва я успел спрятаться, как с той стороны реки послышались шаги. Кто-то по тропинке направлялся к мостику. Мы затаили дыхание, ибо были уверены, что это неприятельский лазутчик, посланный вперед. Это был, по-видимому, большой мальчик; он шел медленно и ступал тяжело. К шуму его шагов присоединялось какое-то звяканье, и мы никак не могли понять, что оно означает.
    А шаги раздавались все громче и громче, и наконец на противоположном берегу в темноте ночи вырисовалась человеческая фигура. Человек остановился: вытянул вперед шею, ища мостика, и затем вступил на перепиленное мною бревно.
    Только когда уже незнакомец вошел на мост и двинулся вперед, мы узнали кто это такой. Произошло поистине ужасное. Человек, которого мы приняли за передового разведчика неприятельских сил, оказывался не кем иным, как викарием Пинфольдом. Звяканье, которое мы слышали при его приближении к мосту, производилось его тростью с железным наконечником.
    Пораженные неожиданностью, мы лишились голоса и решительно не имели времени предупредить Пинфольда о грозящей ему опасности. Мы сидели в кустах и наблюдали…
    Высокомерный викарий шагнул на мостик, затем он сделал другой шаг, третий… и вдруг раздался треск, и Пинфольд полетел вниз и исчез в быстротекущей реке. Должно быть, викарий упал на спину, потому что мы явственно различали его толстый живот, который высовывался из воды. Долго он барахтался, стараясь встать на ноги. Наконец это ему удалось, и он стал выбираться, отплевываясь и бранясь, на берег. Бранился викарий очень смешно, перемешивая самые гнусные ругательства с благочестивыми восклицаниями. Слушая ректора, мы, несмотря на весь объявший нас ужас, начали хохотать.
    В то время, как викарий выбирался на берег, мы выскочили из кустов и наподобие стаи диких птиц понеслись через поля домой. О происшедшем мы, разумеется, нашему доброму учителю не сказали ни слова.
    Но дело было слишком серьезно, чтобы его можно было потушить. Как раз перед принятием холодной ванны викарий выпил вместе с городским клерком бутылку испанского вина. Смесь вина и холодной воды оказалась очень опасной. Викарий подвергся жестокому припадку подагры и должен был вылежать в постели целых две недели. Осмотрели перепиленное бревно, начали следствие, и выяснилось, что в этом деле повинны ученики Чиллингфута. Предполагалось изгнать из города всю школу, и, чтобы спасти учителя и товарищей, я признался в том, что сам и задумал и выполнил это.
    Чиллингфут находился в полной зависимости от викария, и вследствие этого обставил мое исключение из школы большой торжественностью. Я должен был выслушать публичный и очень строгий выговор, и затем меня изгнали. Чиллингфут, впрочем, смягчил мою судьбу, повидавшись со мной наедине. Простился он со мною очень сердечно.
    Больше мне с моим старым учителем увидеться не пришлось, так как он спустя несколько лет умер, но, как я слышал, школа существует и до сих пор и заправляет ею сын Чиллингфута, Виллиам. Школа стала больше и богаче, чем в прежние времена. Другой сын учителя сделался квакером и уехал в колонию Пенна, где и был убит, как передавали, дикарями.
    Мое исключение очень огорчило матушку, но отец остался очень доволен; Он так смеялся, слушая мой рассказ про викария, что громовые раскаты его смеха были слышны по всему селу.
    — Ты придумал такую же стратегему, — сказал он мне, — какая была пущена в ход при Маркет-Драйтоне одним воином, который боялся Бога и которого звали полковник Прайд. Он подпилил мост, и благодаря этому капитан и три солдата из конного полка Лонсфорда утонули. В реку свалилось тогда еще много лонсфордовских солдат, к великой славе истинной Церкви и к радости избранного народа.
    Злоключению викария радовался не один отец. Многие церковники были в душе довольны тем, что ему пришлось принять холодную ванну. Своей гордостью и непомерными претензиями Пинфольд нажил себе много врагов, и его ненавидели во всем округе.
    К этому времени я успел превратиться в коренастого, широкоплечего малого. Рос я быстро, и так же быстро развивалась моя сила. Шестнадцати лет я уже таскал на себе мешки с пшеницей и бочки с пивом. Пятнадцатифунтовые камни я бросал на тридцать шесть футов, то есть на четыре фута дальше, чем наш силач — кузнец Тед Дуасон. Однажды отец не мог поднять кучу кож, которые нужно было вытащить на двор. Я сгреб эти кожи, взвалил их себе на плечи и отнес их, куда было нужно.
    Старик отец часто глядел на меня подолгу из-под своих густых, нависших бровей. Иногда, бывало, сидит на своем кресле, курит трубку и глядит на меня, а потом покачает головой и скажет:
    — Великонек ты становишься, мальчик! Тесно тебе в гнезде. Вот погоди, вырастут у тебя крылья и полетишь, куда захочешь.
    Мне и самому хотелось, чтобы у меня выросли крылья. Спокойная сельская жизнь начала меня утомлять, и мне хотелось самому Взглянуть на тот великий Божий мир, о котором я столько слышал и читал. Я не мог глядеть спокойно на море. Глядя на эти черные волны, я чувствовал, что у меня сердце замирает. Мне хотелось идти куда-то, далеко-далеко, к славному, хотя и неизвестному будущему. Английские юноши любят море.

Глава III
ДРУЗЬЯ МОЕГО ДЕТСТВА

    Не подумайте, дети, что мое предисловие слишком длинно. Без фундамента нельзя. Сперва надо фундамент положить, а потом уже можно и дом строить. Что вам за интерес будет слушать о событиях, если вы не знаете людей, которые в этих событиях участвовали. Итак, будьте терпеливы, дети. Теперь я вам буду рассказывать о старых друзьях моего детства. О некоторых из них вы услышите и потом, так как они принимали деятельное участие в исторических событиях, но были между ними и такие, которые остались безвестными и умерли, как и жили, в своих захолустных гнездах. Упомянуть о них я, однако же, должен для того, чтобы вы знали, какие люди оказывали на меня влияние.
    Много на своем веку видел я добрых людей, но кто мог сравниться в добродетели с нашим сельским плотником Захарией Пальмером? Тело этого человека было измождено старостью и тяжкими трудами, но в этом теле жила простая и чистая душа. Прост Захария был не потому, что был невежествен. Совсем наоборот, человек этот знал многое, читал сочинения Платона, Гоббса и других мыслителей. Все сокровища человеческой мысли были им изучены.
    Книги во времена его детства были гораздо дороже, чем теперь, а плотникам в то время платили за их работу гораздо дешевле, чем в наши дни. Но старик Пальмер был холост. У него не было семьи, которую нужно было содержать, а на платье и пропитание он тратил мало. Все сбережения он тратил на книги.
    Над кроватью у него была прибита полка, а на ней стояла библиотека избранных сочинений. Книг было не много, но зато все они были хорошие. Такой нельзя было найти и у помещика или священника.
    Пальмер не только купил эти книги, но прочитал их, понял и старался объяснить их своим ближним.
    Обыкновенно в летние вечера этот наш сельский философ, старец внушительной наружности, с белой как снег бородой, сидел у порога своей хижины. Старик бывал очень доволен, если молодежь бросала игру в шары и железный обруч и приходила к нему побеседовать. Мы ложились на зеленую травку около него и задавали ему разные вопросы. Он отвечал нам и рассказывал о великих людях старых времен, о словах, которые они говорили, и о подвигах, которые они совершали.
    Любимцами старика были я и сын трактирщика Рувим Локарби. Мы обыкновенно приходили к старику раньше всех и уходили последними. Любил нас Захария Пальмер так, как иной отец своих детей не может любить. Он употреблял все усилия для того, чтобы развить наши неоперившиеся умы, и объяснял нам все, чего мы не понимали или что нас смущало и волновало. Как и все вообще не чуждые серьезной мысли молодые люди, мы старались разрешить проблему мироздания. Наши детские глаза устремлялись в ту бездну, дна которой не могли рассмотреть величайшие мудрецы.
    Смущало нас так же и то, что мы видели вокруг себя. Село было разбито на секты, которые пылали взаимной враждой и ненавистью. «Что же это за дерево, если оно приносило такие плоды?» — думалось нам. Говорить на эту тему с родителями мы боялись и Шли за разрешением сомнений к доброму Пальмеру, и он нам говорил хорошие и ободряющие речи.
    — Все эти препирательства и споры не захватывают сущности, скользя только по поверхности, — говорил он нам, — что человек, то норов. Каждый старается объяснить себе религию по-своему, так, чтобы объяснение соответствовало направлению его ума. Но, однако, в каждом христианском учении, как бы оно ни было затемнено этими толкованиями, лежит здравая, общая всем христианским религиям сердцевина. Если бы вы жили во времена древности, в греко-римском языческом мире, вы поняли бы; какой переворот совершило христианство в человеческой жизни. Люди спорят и горячатся из-за того, как надо понимать то или иное слово, но все эти споры имеют временный характер. Главное значение христианства заключается в том, что оно объясняет нам божественное значение человека и понуждает его к простому и безгрешному существованию. Вот что нам дала христианская вера.
    Другой раз Захария нам сказал:
    — Я не желал бы быть добродетельным из страха. Впрочем, долгий опыт жизни открыл мне, что ни один грех в этой земной жизни — не говоря уже о будущей — не остается ненаказанным. За каждое дурное дело человек платится или расстройством здоровья, или ухудшением материального положения, или же утратой душевного мира. Наказания эти постигают как отдельных личностей, так и целые народы. Исторические книги в этом смысле представляют собой сборники проповедей. Вспомните, например, как любившие роскошь вавилоняне были побеждены трезвыми и скромными персами, а этих последних, когда они, оставив добродетели, ударились в роскошь и пороки, предали мечу греки. А затем и греки, предавшиеся чувственности, были покорены сильными и смелыми римлянами. Последние тоже были, в свою очередь, побеждены народами севера, и случалось это потому, что римляне утратили свои воинские добродетели. Порок и гибель всегда шли рука об руку.
    Мало того. Провидение пользовалось пороком как орудием для кары других безумствующих народов. Не думайте, что история — дело случая. В мире царствует единая великая система, которой подчинена и жизнь каждого из нас. Чем дольше ты живешь, тем яснее постигаешь, что грех и несчастье идут рядом и что истинное счастье немыслимо без добродетели.
    Совершенно иного рода учителем был отставной моряк Соломон Спрент, живший в предпоследнем доме по левой стороне главной улицы нашего селения. Спрент был человек старой матросской закваски; на своем веку ему пришлось сражаться под красным флагом со многими народами. Воевал он с французами, испанцами, голландцами и маврами; наконец, шальное ядро оторвало ему ногу, и таким образом его военной карьере был положен конец.
    Это был тонкий, крепкий, темноволосый человек, гибкий и увертливый, как кошка. Туловище у него было короткое, а руки длинные. Кисти рук были очень большие и всегда полусжаты, точно Спрент и теперь думал, что надо ходить, хватаясь за канаты. Весь он с головы до ног был покрыт замечательной татуировкой. Все тело блестело голубой, красной и зеленой красками. Картины были все на библейские сюжеты, и Спрент по этому поводу говорил:
    — Представьте себе, что я утонул, и тело мое выброшено на какой-нибудь остров. Дикари только по одной моей коже могут изучить всю библейскую историю.
    С грустью я, однако, должен признаться, что религиозность Спрента ограничивалась только внешними, кожными покровами. Вся религия его вышла на кожу, а внутри не осталось ничего. Ругался Спрент на одиннадцати языках и двадцати трех наречиях. Ругался он отлично и, словно боясь утратить приобретенные по этой части познания, практиковался в искусстве ругательства ежедневно. Ругался Спрент всегда и во всех случаях своей жизни: и когда был весел, и когда грустил, и когда сердился, и когда хотел выразить свое благорасположение; ругань у Спрента вытекала из любви к искусству, и, ругаясь, он меньше всего думал досадить кому-то. Благонамеренность Спрента в этом отношении была так очевидна, что даже мой отец не мог сердиться на этого закоренелого грешника.
    Время, однако, шло, и с годами старик стал более трезв и рассудителен. В последние годы своей жизни он вернулся к чистым верованиям своего детства и научился бороться с дьяволом так же стойко и храбро, как он боролся с врагами своей родины. Старик Соломон был в некотором роде неиссякаемым источником познании и удовольствия для меня и моего друга Локарби. В праздничные дни он приглашал нас к себе обедать и угощал нас рубленым мясом с овощами, сальмагундией или еще каким-нибудь иноземным кушаньем вроде рыбы, приготовленной «по-азорски». Стряпать старик умел отлично и изучил деликатесы всех стран и народов.
    Во время наших к нему посещений он нам рассказывал удивительные истории. Между прочим он нам много рассказывал про «Руперта, под начальством которого служил. Руперт был прежде командиром конного полка, и сухопутные привычки засели в него очень крепко. Стоя на корме корабля и командуя эскадрой, он кричал:
    — Направо кругом! Карьером марш! Отступи назад! Рассказывал Спрент нам много и про Блока, но даже и перед Блоком он не преклонялся до такой степени безусловно, как перед сэром Христофором Мингсом. Спрент некоторое время служил рулевым на его адмиральском корабле и знал жизнь и деяния этого нашего национального героя превосходно. Поступил во флот Христофор Мингс простым юнгой и умер полным адмиралом. И как он умер! Он пал, сраженный неприятельским ядром, на палубе собственного корабля и был отвезен плачущей командой на родину для погребения на Чатамском кладбище.
    — Если на том свете есть море из яшмы, — говорил старый моряк, — то я готов держать пари, что сэр Христофор принял уже свои меры и английский флаг на этих морях уважается как следует. Иностранцы и там нас не околпачат. Сэр Христофор не из таковских. Я служил под его началом на этом свете, и если бы мне чего очень хотелось, так это того, чтобы и на том свете исполнять должность рулевого на его корабле. Конечно, это удастся только в том случае, если будет свободная вакансия.
    Когда Спрент начинал вспоминать о погибшем адмирале, то дело кончалось всегда тем, что он приготовлял новую чашу пунша и, разлив напиток по стаканам, предлагал нам почтить память почившего героя.
    Рассказы Соломона Спрента об его бывших начальниках были очень интересны, но самое интересное начиналось после того, как старый моряк выпивал несколько стаканов вина: тогда шлюзы его памяти широко открывались и он начинал нам рассказывать о тех странах, в которых ему пришлось побывать, и о тех народах, которые он наблюдал. Подперев руками подбородки и вытянув вперед шеи, мы сидели, устремив глаза на старого искателя приключений, и впивали в себя его слова. А он, довольный возбужденным в нас любопытством, медленно попыхивал трубкой и рассказывал одну историю за другой, вспоминая о многочисленных событиях своей полной приключений жизни.
    В наши дни, дети, не было Даниэля Дефо, который рассказывает о чудесах, творящихся в Божьем мире, не было и журналов, где печатаются разные путешествия и приключения. Не была также сочинена еще книга о Гулливере, книга, удовлетворяющая нашу страсть к приключениям рассказами о таких приключениях, которых на самом деле никогда не происходило. Куранты, в которых печатались в то время известия, попадали в наши руки самое большее раз в месяц, и вот почему рассказы очевидцев ценились в то время гораздо более, чем они ценятся теперь; что же касается старого Соломона Спрента, то он представлял собой как бы ходячую библиотеку.
    Его рассказы нам очень нравились. Его хриплый голос, произносивший нескладные слова, казался нам голосом ангела. Воображение работало и дополняло то, чего не хватало в рассказах Соломона. Сегодня мы сражались с пиратами у Геркулесовых столпов, завтра мы высаживались на Африканский берег, а послезавтра любовались горящими на песчаных мелях испанскими кораблями. Мы ходили по морю вместе с работорговцами, торгующими слоновой костью и людьми, мы боролись с ураганом около мыса Доброй Надежды, мы, наконец, устремлялись на военном корабле к коралловым островам. С берегов этих островов нам улыбались и манили нас к себе зеленые пальмы. На горизонте виднелся золотистый туман, и нам было отлично известно, что на этом горизонте, где-то совсем близко от нас, находится царство священника Иоанна.
    После этих интересных и поднимающих дух путешествий мы возвращались вдруг к скучной обстановке гэмпширской деревушки. Мы чувствовали себя тогда в положении диких птиц, попавших в тенета и посаженных в тесные клетки.
    И в таких-то случаях я особенно живо припоминал слова отца о том, что у меня скоро вырастут крылья и я улечу. И я начинал чувствовать такое беспокойство и недовольство настоящей жизнью, что ничто не могло меня успокоить. Даже мудрость Захария Пальмера, и та в этих случаях переставала действовать.

Глава IV
МЫ ПОЙМАЛИ В МОРЕ ОЧЕНЬ СТРАННУЮ РЫБУ

    Однажды вечером в мае месяце 1685 года, в конце первой недели месяца, я и мой друг Рувим Локарби взяли у Неда Марлея его лодку и отправились ловить рыбу в Лангстонскую бухту. В это время мне было около 21 года, а мой друг Рувим был на год меня моложе. Дружба между нами была очень большая, основанная на взаимном уважении. Рувим был не высок ростом и не очень силен и любил меня за то, что я был высок и силен. Я же, от природы задумчивый и мечтательный, любил Рувима за его энергию и веселость. Он никогда не скучал, и во всех его словах и речах сверкало остроумие, светлое и невинное, как вечерняя зарница.
    Рувим был невысокого роста, широкий, круглолицый и краснощекий, склонный к толщине юноша. Он ни за что не хотел признаться в том, что толст, и утверждал, что приятная полнота — не тучность. „Приятная полнота, — говорил Рувим, — считалась в античном мире верхом мужской красоты“.
    Мне пришлось пережить с Рувимом многое, мы вместе терпели невзгоды и подвергались опасностям, и я считаю себя вправе сказать, что трудно было сыскать более испытанного и надежного, чем он, друга. Вступили на путь приключений мы вместе, и, стало быть, так оно и нужно было, чтобы мы отправились ловить рыбу в этот майский вечер вместе. Вечер этот и положил начало всему последующему.
    Мы миновали Варнерские мели и намеревались добраться до места, которое находится на полдороге между мелями и взморьем. В этом месте, как мы знали, водятся в большом изобилии морские волки. Здесь мы выбросили за борт тяжелый камень, привязанный к веревке, служивший нам якорем, и стали готовить наши лесы. Солнце садилось уже на туманном горизонте, и вся западная часть неба была окрашена в красный цвет. На этом фоне виднелись лесистые склоны острова Уайта. Они казались окутанными в пурпуровый пар. С юго-востока дул свежий ветер, и на высоких гребнях зеленых волн виднелась белая пена. Брызги волн обдавали наши лица. Глаза горели, во рту ощущался соленый привкус.
    От Святой Елены вниз по каналу шел королевский корабль. Ближе к нам, на расстоянии приблизительно четверти мили, лавировал большой бриг. Судно было от нас так близко, что мы различали фигуры людей на палубе, слышали шум канатов и хлопанье надуваемых ветром парусов. Бриг становился под ветер и готовился двинуться в путь.
    Товарищ мой поглядел на бриг и сказал мне:
    — Гляди-ка, Михей! Никогда я не видал более глупого корабля. Едва ли он долго проплавает. Смотри, как они неловко лавируют, стараясь стать под ветер. Что за неуклюжий бриг! Этот корабль — ветреный франт, жалкий аристократишка, не умеющий работать.
    Я поглядел на бриг и ответил:
    — Должно быть, там что-нибудь неладно. Судно путается во все стороны, точно на нем рулевого нет. И гляди-ка — главная-то рея набок склонилась… А теперь опять выпрямилась. Смотри, что делают люди на палубе. Что это, они танцуют или дерутся? Рувим, поднимай якорь и давай приблизимся к бригу.
    — Якорь-то я подниму, — ответил Рувим, — но к бригу не пойду. Будет лучше, если мы улепетнем от этого судна подальше.
    И поглядев на бриг, мой товарищ добавил:
    — У тебя беспокойный характер, Михей. Что это у тебя за манера — лезть на опасность? Правда, на корабле голландский флаг, но разве отсюда узнаешь, что это за судно? Приятно тебе будет, если нас буконьер захватит и продаст рабами в плантации?
    — Это ты в Соленте-то нашел буконьера! — воскликнул я насмешливо. Этак ты, пожалуй, пиратское судно в Эмсвортской канавке скоро найдешь… но погоди, что это такое?
    С брига послышался треск выстрела мушкета. После этого водворилось молчание, а затем снова загремел выстрел. Послышались крики и вопли, через секунду снасти взвились, паруса надулись, и судно пошло полным ходом, направляясь мимо Бемраджа к Английскому каналу.
    В то время, когда бриг несся уже под всеми парусами, одна из бойниц в носовой его части открылась, на палубе показался белый дымок, и пушечное ядро запрыгало, шлепая по волнам, в каких-нибудь ста ярдах от того места, в котором мы находились.
    Сделав этот прощальный салют, судно снова двинулось в путь, стремясь к югу.
    — Боже мой! Вот подлые негодяи и убийцы! — воскликнул Рувим, разевая рот от удивления.
    Нападение брига на нас было так неожиданно, что и я вскочил:
    — О, как бы хорошо было, если бы их перехватил королевский корабль! воскликнул я. — Что хотели сказать этим выстрелом мерзавцы? Они или напились, или с ума сошли.
    Но вдруг мой товарищ вскочил с места и закричал изо всей силы:
    — Поднимай якорь, Михей! Поднимай якорь! Я понимаю теперь, в чем дело.
    — В чем дело? — спросил я, таща веревку вместе с Рувимом.
    Камень наконец был вытащен из воды и положен на дно лодки.
    — Они не в нас стреляли — вот в чем штука. Они целились в кого-то, кто находился в воде между нами и ими. Живее, Михей! Старайся изо всех сил! Может быть, в эту минуту какой-нибудь бедняга тонет!
    Я налег на весла.
    — Ты верно говоришь, Рувим! — сказал я. — Вот из-за того гребня показалась человеческая голова. Потише, а то мы наедем на него. Еще два удара веслами — и готовься его схватить. Держитесь, приятель! Мы спешим к вам на помощь.
    — Оказывайте помощь тем, кто в ней нуждается! — послышался из воды чей-то наставительный голос, а затем тот же голос поспешной скороговоркой прибавил: — Тише, тише, добрый человек, не заденьте меня веслом. Вашего весла я боюсь больше, чем воды.
    Человек говорил спокойно и с самообладанием, и мы сразу же перестали бояться за его судьбу. Мы опустили весла и оглянулись, ища его. Мы подошли к нему так близко, что он мог ухватиться за шкафут, но он этого не сделал.
    — Черт возьми! — воскликнул незнакомец сердито. — Какова вам покажется эта штука, которую сыграл со мной братец Нонус? Что сказала бы наша милая матушка, если бы она видела эту историю? Погибла вся моя амуниция, не говоря уже о моей доле в предприятии. И кроме всего прочего, мне пришлось расстаться с совершенно новой парой сапог, за которые я заплатил шестнадцать риксдоллеров Ванседдару из Амстердама. Я бросил ботфорты потому, что не могу в них плавать, но с другой стороны, я не могу ходить без них по земле.
    — Не угодно ли вам пожаловать из сырого в сухое местечко, сэр? спросил Рувим, который с трудом сдерживал улыбку, глядя на незнакомца и слушая его речи.
    В ответ на это из воды высунулись две длинные руки. Эти руки ухватились за борт, длинное тело сделало быстрое, змееподобное движение, и через момент незнакомец сидел в лодке. Он был очень длинен и худ, лицо у него было тонкое, жесткое и загорелое. Он был гладко выбрит, и весь лоб был покрыт мелкими морщинками, которые шли во всех направлениях. Шляпы на нем не было — она осталась в море; короткие жесткие волосы, подернутые слегка сединой, торчали вверх как щетина. Возраст этого человека было определить трудно, но едва ли ему было меньше пятидесяти лет. Легкость, с которой он впрыгнул в лодку, свидетельствовала о том, что года не убавили его силы и энергии.
    Всего больше внимания привлекали в незнакомце его глаза. Веки были длинные и закрывали глаза почти совсем, но из-под этих век они смотрели на вас удивительно. Это были яркие, умные, проницательные глаза.
    Поверхностное знакомство с этим человеком могло вас привести к нелепому мнению о нем. Он вам мог показаться ленивым, полусонным субъектом, но, глядя на его глаза, вы должны были понять, что такое мнение ошибочно. Нет, это был, по-видимому, такой человек, которому опасно класть палец в рот.
    А незнакомец, пока мы на него глядели, начал шарить в карманах своего промокшего насквозь камзола и заговорил:
    — Я мог бы доплыть до самого Портсмута! Я могу доплыть куда угодно. Однажды я плыл от Грана на Дунае до самой Буды. Сто тысяч янычар прыгали от злости по обеим берегам реки и все-таки ничего не могли со мною поделать. Клянусь вам ключами святого Петра, что говорю правду. Пандуры Вессенбурга могут вам засвидетельствовать, что Децимус Саксон умеет плавать. Послушайте моего совета, молодые люди, носите всегда табак в Металлических, не пропускающих воды коробках.
    Говоря эти слова, он вынул из кармана плоскую коробочку и несколько деревянных трубочек. Эти трубочки он свинтил вместе, и получилась очень длинная трубка. Набив эту трубку табаком, он зажег ее посредством огнива и, сев по-восточному, с поджатыми ногами, стал курить.
    Вся эта история была так необыкновенна и, судя по внешности и речам спасенного нами человека, так нелепа, что оба мы, не будучи в состоянии дольше сдерживаться, разразились неудержимым смехом и хохотали до тех пор, пока не утомились от смеха. Незнакомец не присоединился к нашему веселью, но и не обиделся, по-видимому, на нас. Он продолжал спокойно сидеть с поджатыми под себя ногами и сосать свою длинную деревянную трубку. Лицо его было спокойно и бесстрастно, только сверкающие, полузакрытые длинными веками глаза бегали по сторонам, останавливаясь то на мне, то на Рувиме Локарби.
    — Извините нас за наш смех, сэр, — произнес я наконец, — мы с моим приятелем непривычны к приключениям этого рода и радуемся благополучному исходу дела. Можем ли мы узнать, с кем мы имеем дело?
    — Меня зовут Децимус Саксон, — ответил незнакомец, я десятое дитя моего почтенного отца. Если вы знаете по-латыни, то поймете, почему меня назвали Децимус. Между мною и наследством стоят девять человек, но я, однако, не отчаиваюсь. Кто знает, может быть, мои братья и сестры сделаются жертвами чумы или черной оспы.
    — Мы слышали, как на бриге раздался выстрел, — сказал Рувим.
    — Это мой братец Нонус в меня выстрелил, — ответил Саксон, грустно качая головой.
    — Но потом раздался и другой выстрел?
    — А это уже я в братца Нонуса выстрелил.
    — Боже мой! — воскликнул я. — Надеюсь вы не причинили своему брату вреда?
    — Ну, в крайнем случае я мог причинить ему только телесный ущерб, ответил чудак, — я предпочел в конце концов удалиться с корабля. Не люблю я ссор. Я уверен, что это братец Нонус выстрелил в меня из девятифунтовой пушки в то время, как я находился в воде. Братец Нонус всегда отличался уменьем стрелять из карронад и мортир. Очевидно, он не был серьезно ранен, а то как бы он добрался с палубы до кормы, где стоит пушка?
    Воцарилось молчание. Незнакомец вытащил из-за пояса длинный нож и стал вычищать им трубку. Мы с Рувимом подняли вверх весла и начали втаскивать на лодку наши рыболовные снасти, которые плыли за нами по воде. Вытащив их, мы привели все в порядок и уложили их на дно лодки.
    — Теперь, спрашивается, куда мы направляемся? — спросил Саксон.
    — Мы направляемся в Лангстонскую бухту, — ответил я.
    — Да неужто?! — насмешливо воскликнул незнакомец. — Вы так уверены в том, что мы поплывем в Лангстонскую бухту? А не направляемся ли мы во Францию? Я вижу, что здесь на лодке есть мачта, парус и пресная вода в сосуде. Мы нуждаемся только в рыбе, а рыбы в этих местах, как я слышал, тьма-тьмущая. Отчего бы нам не направиться прямо в Барфлер?
    — Мы направляемся в Лангстонскую бухту, — холодно повторил я.
    Саксон улыбнулся, и вследствие этого его лицо превратилось в одну сплошную гримасу.
    — Надеюсь, вам известно, — сказал он, — что на море сила считается правом. Я старый солдат, умеющий сражаться, а вы двое неотесанных ребят. У меня есть нож, а вы безоружны. Что вы скажете, куда нам надо ехать?
    Я взял в руки весло и, подойдя к Саксону, сказал:
    — Вы тут хвалились, что можете доплыть до Портсмута. Вот вам и придется показать свое искусство. Прыгай в воду, морская ехидна, а то я тебя так садану веслом по башке, что ты узнаешь, кто такой Михей Кларк.
    — Брось нож, а то я тебя проткну насквозь, — прибавил Рувим, наступая на чужака с багром.
    — Черт возьми, вы мне дали прекрасный совет, — ответил незнакомец, пряча нож в ножны и тихо посмеиваясь, — люблю я вызывать пыл в молодых людях. Я играю роль стали, которая высекает храбрость из ваших кремней. Не правда ли, я сделал хорошее уподобление? От него не отказался бы и остроумнейший из людей, Самюэль Бутлер. Глядите-ка, молодые люди…
    И, похлапывая себя по выдающемуся вперед горбу на груди, он прибавил:
    — Не подумайте, что это горб. Это я книгу ношу так. О, несравненный „Гудибрас“! В этой поэме соединено изящество Горация с заразительной веселостью Катулла. Ну-с, что вы скажите о моей критике поэмы Бутлера?
    — Подавайте ваш нож, — произнес я сурово.
    — Сделайте одолжение, — ответил он, передавая мне с вежливым поклоном свой нож. — Скажите, не могу ли я вам доставить еще какое-либо удовольствие? Я готов отдать вам все, кроме своего доброго имени и военной репутации. Впрочем, нет, я ни за что не отдал бы вам этого экземпляра „Гудибраса“ и латинского руководства о войне, которое я также ношу всегда на груди. Руководство это написано Флемингом и отпечатано в голландском городе Люттихе.
    Я, продолжая держать нож в руке, сел рядом с ним и сказал Рувиму:
    — Бери оба весла, а я буду присматривать за этим молодцом, чтобы он не сыграл с нами какой-нибудь шутки. Ты был прав, Рувим. Это, наверное, пират. Прибыв в Хэвант, мы его отдадим чиновникам.
    Лицо вытащенного нами из воды человека утратило на минуту свое бесстрастное выражение. По нему промелькнуло что-то похожее на тревогу.
    — Помолчите немножко, — сказал он, — вы, кажется, назвали себя Кларком и живете вы в Хэванте. Не родственником ли вам приходится живущий в этом городе старый пуританин Иосиф Кларк?
    — Он мой отец, — ответил я.
    — Вот так так! — воскликнул Саксон и рассмеялся. — Выходит, что я споткнулся о собственные ноги. Я вам, мой мальчик, кое-что покажу. Поглядите-ка!
    И, вытащив из кармана какую-то пачку, завернутую в промоченную парусину, он развернул ее, и там оказались запечатанные пакеты. Один из пакетов Саксон вынул и положил его ко мне на колени.
    — Читайте! — произнес он, тыкая в пакет своим длинным тонким пальцем.
    На конверте значилась крупными буквами следующая надпись: „Из Амстердама в Портсмут. Торговцу кожами в Хэванте Иосифу Кларку. Податель письма Децимус Саксон, совладелец судна „Провидение“.
    Конверт с обеих сторон был запечатан большими красными печатями и сверх печатей перевязан широкой шелковой лентой.
    — Всего у меня двадцать три письма, и их я должен раздать здесь, по соседству, — сказал Саксон, — и это вам доказывает, в каком почете находится Децимус Саксон у добрых людей. В моих руках находится жизнь и свобода двадцати трех людей, и не думайте, деточки, что я везу фактуры и коносаменты. По этому письму старик Кларк партию фламандских кож не получит. Да, друзья, дело идет не о кожах, а о сердцах, о добрых английских сердцах, об английских кулаках и английских шпагах. Пора этим рукам взяться за оружие и начать бороться за свободу и веру. Беря письмо вашему отцу, я рискую жизнью, а вы, сын этого отца, угрожаете мне, хотите передать меня властям Стыдно вам, стыдно, молодой человек, я краснею за вас.
    — Я не знаю, на что вы намекаете. Если вы хотите, чтобы я вас понял, говорите яснее, — ответил я.
    — А при нем говорить можно? — спросил Саксон, киВАЯ на Рувима.
    — Так же, как при мне.
    — Это восхитительно! — воскликнул Саксон и насмешливо улыбнулся. Передо мной Давид и Ионафан. Впрочем, я употреблю сравнение менее библейское и более классическое. Передо мной Дамон и Пифас. Не правда ли? Так слушайте же, молодые люди. Эти письма из-за границы, от правоверных, от изгнанников, живущих в Голландии, понимаете ли вы меня? Эти изгнанники собираются сделать визит королю Иакову. Придут они со шпагами у пояса. Письма изгнанниками адресованы тем лицам, на сочувствие которых они рассчитывают. В письмах сообщается, милый мой мальчик, теперь вы видите, что не я нахожусь в вашей власти, а вы — в моей. Да, вы находитесь всецело в моей власти. Мне нужно только одно слово сказать, и все ваше семейство погибло. Но Децимус Саксон верный и честный солдат, и он никогда не скажет этого слова.
    — Если все, что вы говорите, верно, — сказал я, — и если вы имеете все эти поручения, то зачем же вы нам предлагали направить свой путь к Франции?
    — Вопрос разумный и поставлен он ловко, но я вам дам на него определенный и ясный ответ, — ответил Саксон. — Лица ваши просты и честны, но по одним лицам я не могу узнать, принадлежите ли вы к партии вигов и можно ли вам довериться. Вы могли меня предать акцизникам или еще каким-нибудь чиновникам, которые обыскали бы меня и схватили бы эти письма. Вот почему я предпочитал совершить увеселительную прогулку во Францию.
    Подумав несколько секунд, я ответил:
    — Вот что, я доставлю вас к своему отцу. Можете отдать ему это письмо, почем знать, может быть, он и поверит вашим рассказам. Если вы хороший человек, вас примут у нас хорошо. Но если вы плут, — что я сильно подозреваю, — не ждите никакой пощады.
    — Ну что за юноша? Он рассуждает, как лорд-канцлер английской короны. Позвольте, как это говорится по этому оводу в „Гудибрасе“?!.. Да…
    Едва лишь рот он раскрывал.
    Как стих оттуда вылетал.
    А про вас, юноша, можно выразиться, что угрозы — это ваш любимый товар. Вы бойко торгуете угрозами. Про вас можно сказать:
    Таскал в себе он целый воз
    Всех приводящих в страх угроз.
    Как вам понравится это двустишие? Сам Уиллер не сочинил бы лучше моего.
    Рувим старательно работал веслами, и мы скоро прибыли в Лангстонскую бухту. Волнение здесь было не так сильно, и поэтому лодка шла теперь гораздо быстрее. Сидя около странного человека, я думал обо всем, что он мне сказал. Через плечо я глянул на адреса писем и прочитал на них имена таких людей, как Стэдман из Басингстока, Ципуль из Альресфорда, Фортескью из Богнора… Все это были выдающиеся вожди пресвитериан и независимых. Если то, что говорил Максон, правда, то, разумеется, он не преувеличивает, что судьба и жизнь всех этих людей находится в его руках.
    И если бы Саксон вздумал передать все эти письма чиновникам, то правительство было бы очень довольно. У него был бы хороший предлог наложить руки на неприятных для него людей.
    Поразмыслив обо всем этом, я решил вести себя осторожнее. Прежде всего я вернул Саксону его нож и начал с ним обращаться вежливее, чем до сих пор. Начинались сумерки, когда мы пристали к берегу, а когда мы добрались до Хэванта, было уже совсем темно. Мрак был нам на руку. Вид нашего спутника, мокрого и без сапог и шляпы, привлек бы всеобщее внимание, а по околотку пошли бы сплетни. Пожалуй, и чиновники заподозрили бы неладное и начали бы следствие. Но благодаря темноте мы добрались до отцовского дома, не встретив ни души

Глава V
ДЕЦИМУС САКСОН В ГОСТЯХ У ОТЦА

    Когда мы вернулись домой, отец и мать сидели около потухшего очага на стульях с высокими спинками. Отец курил свою вечернюю трубку с оринокским табаком, а мать занималась вышиванием. Я отворил дверь, а человек, мною приведенный, быстро шагнул в комнату. Раскланявшись с моими стариками, он начал изысканно извиняться за свое позднее посещение. Затем он рассказал о том, как я и Рувим вытащили его из воды. Я, несмотря на все усилия, улыбался. Меня смешило удивление, с которым взирала на пришельца мать, и действительно, он представлял презабавную фигуру. Длинные и тонкие, как у журавля, ноги без сапог находились в смешном контрасте с широкими голландскими шароварами. Камзол у него был из грубой шерстяной материи темного цвета с плоскими медными и вызолоченными пуговицами. Под камзолом виднелась светлая, отделанная серебряными галунами куртка. Вокруг шеи шел высокий, белый, по голландской моде, воротник, скрывавший его длинную худую шею. На этой длинной шее качалась щетинистая голова — ну точь-в-точь брюква, качающаяся на своем длинном стебле.
    Стоя в этом странном наряде и моргая и жмурясь от света, Саксон продолжал бормотать свои извинения, причем непрестанно кланялся и приседал, словно актер в комической пьесе.
    Глядел я на эту сцену с порога, а затем и сам хотел войти в комнату, но Рувим, стоящий сзади, удержал меня за рукав.
    — Я не войду к вам, Михей, — сказал он, — мне кажется, что изо всей этой истории выйдет большая неприятность. Мой отец, хотя и по уши погружен в свое пиво, но держится правительственных взглядов и притом большой церковник. Я лучше буду держаться в стороне.
    — Правильно, — ответил я, — тебе в это дело нечего вмешиваться. Но только будь нем, как рыба, и не рассказывай никому о том, что ты видел и слышал.
    Рувим пожал мне руку и, исчезая в темноте, ответил:
    — Я буду нем, как рыба.
    Войдя в дом, я увидел, что мать уже ушла в кухню. Доносившийся оттуда треск лучины свидетельствовал о том, что она спешит развести огонь. Децимус Саксон сидел около отца на лубовом, окованном железом сундуке. Проницательные, полузакрытые глаза Саксона были устремлены в лицо моего отца, который в это время надевал роговые очки и вскрывал пакет, поданный ему его странным гостем.
    Прежде всего отец бросил взор на подпись под этим длинным и мелко исписанным посланием. Он издал звук, означавший крайнее изумление, и долго глядел на эту подпись. Затем он вернулся к началу письма и прочел его внимательно до конца. Затем он снова прочитал все письмо. Очевидно, в письме никаких неприятных вестей не содержалось, так как глаза отца блестели от радости. Окончим письмо, он поднял голову, поглядел на нас и громко рассмеялся.
    Успокоившись, он обратился к Саксону и спросил его, как попало в его руки это письмо и знает ли он об его содержании?
    — Ну, что касается этого, так я могу вам это разъяснить, — ответил посланец. — Письмо мне было передано самим Диком Румбольдом в присутствии лиц, которых я не имею права называть. Знал ли я содержание этого письма? Ваш здравый смысл, сэр, должен подсказать вам, что я не мог его не знать. Взявшись передать это письмо, я рисковал собственной шеей; неужели же вы думаете, что я стал бы рисковать, сам не зная, для чего я рискую? Я, сэр, не новичок в этих делах. Вызовы, пронунциаменто, дуэли, перемирия и Waffenstillstandы, как говорят немцы — все это прошло через мои руки, и везде и всюду я оказывался на высоте положения.
    — Вот как?! — произнес отец. — Вы, стало быть, принадлежите к числу правоверных?
    — Смею думать, что я из тех, кои идут по узкому и тернистому пути, ответил Саксон, переходя на тот гнусавый тон, которым любили говорить крайние сектанты.
    — Вы, стало быть, идете по тому пути, по которому нас не может вести ни один прелат, — произнес отец.
    — Да, на сем пути человек — ничто, а Бог — все, — добавил Саксон.
    — Хорошо! Очень хорошо! — воскликнул отец. — Михей, отведи этого почтенного человека в мою комнату, позаботься, чтобы у него было сухое белье, и подай ему мою лучшую пару из утрехтского бархата. Он поносит это платье, пока его собственное не высохнет. Подай также мои сапоги, может быть, они и пригодятся, знаешь, мои верховые сапоги из мягкой кожи. Шляпу мою тоже ему отдай, это та, с серебряным шитьем, что в шкалу висит. Прими меры к тому, чтобы этот почтенный человек ни в чем не нуждался. Все, что есть у нас в доме, к его услугам. Пока вы будете одеваться, сэр, поспеет ужин. Прошу вас, добрый мистер Саксон, идите скорее переодеваться, а то, пожалуй, вы схватите простуду.
    Саксон торжественно встал и, сложив молитвенно руки, произнес:
    — Вы забыли только об одном. Не будем откладывать этого дела и вознесем хвалы Всевышнему за Его неисчислимые милости и Его милосердие, с которым Он спас меня и мои письма из морской пучины, причем я уподобился спасенному Ионе, которого также, как и меня, злые люди выкинули за борт корабля. Почем знать, может быть, и в пророка Иону, как и в меня, стреляли из девятифунтовой карронады, но священное писание ничего об этом не говорит. Помолимся же, друзья мои!
    И затем высоким голосом, нараспев, он прочитал длинную молитву, которая заканчивалась прошением о ниспослании благодати сему дому и его обитателям. Произнеся звучное „аминь“, Саксон позволил, наконец, отвести себя наверх. Мать моя, вошедшая перед молитвой в комнату и благоговейно внимавшая словам гостя, бросилась готовить для него совершенно особенный напиток, который, по ее мнению, составлял превосходное средство от простуды. Лекарство это состояло из стакана зеленой шафрановой водки, в которую было прибавлено десять капель эликсира Даффи.
    Хозяйственная женщина была моя покойная матушка. У нее были предусмотрены всевозможные события и случаи и на каждый раз имелась своя особенная еда и питье. Болезни она также лечила всякие, и против каждого недуга у нее имелось в буфете приятное и вкусное лекарство.
    Децимус Саксон явился в новом отцовском костюме из черного бархата и мягких ботфортах. Теперь это был совсем другой человек; он не походил на того смешного бродягу, который скользнул, подобно морскому угрю, в нашу лодку. Вместе с одеждой он, по-видимому, переменил манеру держать себя. Во все время „ужина он беседовал с матушкой в тоне вежливо-серьезном. Эта манера несравненно более шла к нему, чем прежняя; в лодке он произвел на меня дурное впечатление. Мне не нравилось его нахальство и многоречие.
    Впрочем, говоря по правде, Саксону теперь разговаривать было некогда. Сдержанность его, может быть, объяснялась тем, что он усердно занялся едой. Сперва он съел изрядное количество холодного ростбифа, затем перешел к паштету с начинкой из каплуна, которому тоже воздал честь, а затем одолел окуня, в котором было, по меньшей мере, два фунта. Все это он сдобрил большой кружкой эля. Насытившись, он улыбнулся нам всем и объявил, что его телесные потребности на этот раз удовлетворены.
    — У меня такое правило, — сказал он, — я руковожусь мудрым наставлением, гласящим, что человек должен вставать из-за стола с сознанием, что он мог бы съесть еще столько же.
    Когда со стола убрали и мать ушла спать, отец обратился к гостю и спросил:
    — Из ваших слов я понял, сэр, что вам на вашем веку пришлось много потрудиться?
    Гость, который н это время свинчивал свою трубку, ответил:
    — Я — старый солдат, худая и костлявая собака, обученная как следует и деле мертвой хватки. Моя грешная плоть носит следы многих ударов и порезов; большинство этих ран я получил, сражаясь за протестантскую веру. Есть, однако, и такие раны, которые я получил, сражаясь за христианство вообще, принимая участие в борьбе с турками. Кровью моей, сэр, закапана вся карта Европы. Не всегда, впрочем — охотно сознаюсь, — я проливал кровь за общее дело. Иногда мне приходилось защищать свою собственную честь, и я много раз дрался на дуэлях. Народы севера называют дуэль „nolmgang“. Дуэли совершенно неизбежны для рыцаря счастья. Кавалер счастья живет в чужих странах и среди чужого народа. Он должен быть особенно щепетильным в вопросах чести, он должен защищать не только свою честь, но и честь той страны, которую он представляет. Ведь честь отечества дороже каждому из нас, чем своя собственная.
    — Какое же оружие вы употребляли в таких случаях? По всей вероятности, шпагу? — спросил отец, ерзая по креслу. Он начинал волноваться всегда, когда просыпался его старый боевой дух.
    — Всякое: саблю, рапиру, толедский клинок, боевой топор, пику, полупику, моргенштерн и алебарду. Я очень скромен от природы, но должен признаться, что могу выстоять против всякого искусника, разве только со мною сцепится драться мой братец Квартус. Я изучил бой на саблях, на шпагах с кинжалом, на шпагах со щитом, умею я драться на палашах, мечах и всячески. Знаю я это дело хорошо.
    Глаза у отца заблестели.
    — Клянусь вам, что я испытал бы ваше искусство, будь я лет на двадцать помоложе! — воскликнул он. — Очень солидные военные люди признавали, что я недурно бьюсь на палашах. Прости меня Господи за то, что мое сердце до сей поры устремляется к подобной суете.
    — Да, я слышал об этом, мне говорили святые люди о ваших подвигах, ответил Саксон, — мистер Ричард Румбольд говорил мне о вашем подвиге при столкновении с войсками герцога Арджиля. У него был какой-то шотландец Сторр или Стаур, так кажется?
    — Да-да, Сторр из Дромлизи. В одной из стычек перед Дунбарской битвой я рассек его почти пополам в то время, как он устремлялся на меня. Неужели Дик Румбольд не забыл этого случая? Дик был молодец во всех отношениях. Он и молиться умел, и сражался, как лев. На поле битвы мы находились вместе, а в палатке мы тоже вместе искали истину… Итак, Дик опять напялил на себя военную сбрую? Конечно, он не может быть спокоен, если только есть возможность сразиться за поруганную веру. Да и то сказать, если война дойдет до наших мест, то и я, пожалуй… Кто знает? Кто знает?..
    — Ну, у вас есть славный воин, — произнес Саксон, беря меня под руку, — мы еще мало знакомы с этим молодым человеком, но я успел его уже узнать. Он силен, бодр. умеет при случае говорить гордые слова. Отчего бы ему не принять участия в этом деле?
    — Мы еще потолкуем об этом, — ответил отец, глядя на меня из-под своих нависших бровей, — но прошу вас, друг Саксон, расскажите мне подробно, как это все с вами случилось? Вы мне сказали, что сын мой Михей вытащил вас из воды, но кто вас туда бросил?
    Децимус Саксон около минуты молча курил, приводя свои мысли в порядок и припоминая все нужное, а затем заговорил:
    — Случилось это вот как. После того как Ян Собесский прогнал турок с Вены и на востоке Европы водворился мир, подобные мне бродячие рыцари счастья остались не у дел. Войны нигде не было, кроме Италии, где происходили ничтожные стычки. Солдату в таких стычках принимать участия не стоит. Там ни славы, ни долларов не приобретешь Вот я и отправился в путешествие по Европе. Положение дел повсюду было самое неутешительное, везде царил полный и безоблачный мир. Счастье улыбнулось мне только в Голландии. Прибыв в Амстердам, я узнал, что там находится отходящее вскоре в Гвинею судно „Провидение“, а судно это, надо вам сказать, принадлежит и находится под командой моих двух братьев — Нонуса и Квартуса. Я отправился к братьям и предложил им себя в качестве компаньона. Они приняли меня в товарищи, но с условием, чтобы я уплатил стоимость третьей части груза. Пока судно стояло в порту, я успел познакомиться с несколькими изгнанниками, а они, узнав о моей преданности протестантизму, представили меня герцогу и мистеру Румбольду, который и поручил мне и отвезти в Англию эти письма. Теперь вы, надеюсь, понимаете, почему эти письма очутились у меня?
    — Но как же вы с вашими письмами попали в воду? — спросил отец.
    Искатель приключений сконфузился было, но потом быстро оправился и ответил:
    — Но это вышло по чистой случайности. Это было своего рода fortyna belli, а вернее сказать, fortyna pacis. Я просил высадить меня в Портсмуте для того, чтобы иметь возможность передать эти письма, а они мне на это ответили, грубо эдак и по-мужицки, что ждут, когда же я внесу причитающуюся мне долю в предприятие, то есть тысячу гиней. На что я в тоне братской фамильярности сказал, что деньги — пустяки и что не в деньгах счастье. При этом я обещал внести свою долю после того, как мы продадим в Гвинее товар и я получу свою долю дохода. Братья тогда мне сказали, что я обещал уплатить деньги и поэтому должен их уплатить немедленно. Я стал тогда им доказывать аристотелевским, то есть индуктивным, и платоновским, то есть дедуктивным, методом, что, не имея в кармане ни одной гинеи, я не могу уплатить им целую тысячу. Я указал им также на то, что участие такого честного человека, как я, в их предприятии составляет само по себе такой огромный барыш, что за какими-нибудь несчастными гинеями им гнаться нечего. Я напомнил братьям, что репутации у них неважные и. что они поэтому должны радоваться, что я вошел в их компанию. В конце концов я также честно и откровенно предложил им разрешить наши недоразумения дуэлью, причем предоставлял им свободный выбор между пистолетом и шпагой. Всякий порядочный кавалер был бы рад такому предложению, но эти низменные, мелочные, торгашеские душонки поступили иначе. Они схватили мушкеты, и братец Нонус произвел в меня выстрел. Братец, Квартус последовал бы этому пагубному примеру, если бы я не вырвал у него мушкет из рук и не разрядил его во избежание возможного несчастья. Разряжая мушкет, я, кажется, попал в братца Нонуса, и пуля пробила в его теле небольшое отверстие. Видя, что ссора, несмотря на мои мирные намерения, разгорается, я решил покинуть корабль и поэтому должен был расстаться с прекраснейшими ботфортами. Сам Ванседдор мне говорил, что это лучшие ботфорты из всех, которые ему приходилось продавать из своей лавки. Носы у этих ботфорт были четырехугольные, подошвы — двойные… Увы! Увы!
    — Странно, что вас вытащил из воды сын именно того человека, к которому вы везли письмо, — сказал отец.
    — Воля Провидения, я это так понимаю, — произнес Саксон, — у меня есть еще двадцать два письма, которые я должен раздать. Если вы мне позволите воспользоваться вашим гостеприимством, я сделаю ваш дом своей главной квартирой.
    — Пожалуйста, пользуйтесь моим домом как своим собственным, — поспешно ответил отец.
    — Я ваш вечный слуга, сэр, — воскликнул Саксон и, вскочив, приложил руку к сердцу и низко поклонился, — ваш дом кажется мне тихой пристанью после греховного и несчастного общества моих братьев. Теперь вам предлагаю, сэр, пропеть гимн и затем успокоиться от дневных трудов.
    Отец охотно согласился, и мы хорошо пропели гимн „О, блаженная страна!“. После этого я проводил Саксона в его комнату. Уходя, он захватил недопитую бутылку с шафрановой водкой, которую мать оставила на столе. Водку он взял, по его собственным словам, в качестве предохранительного средства против перемежающейся лихорадки, которую он схватил во время турецких войн и которая по временам к нему возвращается.
    Поместив Саксона в самой лучшей нашей спальне, я вернулся к отцу. Он продолжал сидеть в своем уголке, молчаливый и задумчивый.
    — Ну, что вы скажете о моей находке, батюшка? — спросил я.
    — Человек знающий и благочестивый, — ответил отец, — но по правде сказать, он привез мне такие хорошие вести, что я принял бы его с распростертыми объятиями даже в том случае, если бы он был сам римский папа.
    — Но какие же новости?
    — Вот какие! Вот какие! — воскликнул радостно отец, вынимая из-за пазухи письмо. — Я тебе прочту это письмо, мой мальчик. Впрочем, нет, я лучше сперва высплюсь и прочту его тебе завтра. У нас будут тогда головы свежие. Да наставит меня Господь на путь истинный, а тиран да погибнет! Молись о вразумлении, мой сын, и твоя и моя жизнь теперь ставятся на карту.

Глава VI
ПИСЬМО ИЗ ГОЛЛАНДИИ

    На следующий день, проснувшись, я отправился, как этого требовал обычаи, в комнату нашего гостя, справиться. не нужно ли ему чего-нибудь. Толкнулся в дверь — не отворяется, это меня удивило. В этой двери не было ни ключа, ни крючка изнутри. Я навалился на дверь, и она стала поддаваться. Просунув голову в дверь, я понял, в чем дело: тяжелый сундук, стоявший у окна, был придвинут к двери с целью помешать войти кому-либо в комнату. Я вознегодовал. Как же это так? Этот человек находится в доме моего отца и принимает такие меры предосторожности, будто он очутился в воровском притоне. Я напер еще раз на дверь плечом, сундук отодвинулся, и я вошел в комнату.
    Саксон сидел на кровати, оглядываясь, где он находится. Голову вместо ночного колпака он повязал белым платком, и под этой повязкой его сухое, морщинистое, гладко выбритое лицо было уморительно. Длинный и сухой Саксон походил на гигантскую старуху. Бутылка от шафрановой водки стояла около кровати пустая. Очевидно, опасения Саксона оправдались, и он имел ночью приступ перемежающейся лихорадки.
    — А, это вы, мой юный друг! — наконец произнес Саксон. — Что же это у вас обычай, должно быть, такой брать штурмом комнаты гостей в столь ранний час утра?
    — А у вас, должно быть, тоже обычай, — сурово ответил я, загораживать двери спальни в то время, когда вы находитесь в доме честного человека? Чего вы боялись, хотел бы я знать? Зачем вам понадобились такие предосторожности?
    — Экая горячка! — пробурчал Саксон, снова опускаясь на подушку и закрываясь одеялом. — Немцы назвали бы вас ofeuerkopf“, или, еще лучше, „follkopf“, что в буквальном переводе означает „глупая голова“. Я слышал, что ваш отец был в молодых годах сильный и горячий человек. Полагаю, что и вы от своего родителя не отстанете. Знайте же, юноша, что лицо, имеющее при себе важные документы, documenta, preciosa sed perictlosa, должно принимать все меры предосторожности. Нельзя подчиняться случаю. Вы правильно сказали, что я нахожусь в доме честного человека, но разве я могу предвидеть будущее? А вдруг на ваш дом будет учинено ночью нападение? Да, в таких делах, молодой человек… Впрочем, что тут толковать! Я сказал достаточно, а теперь я буду вставать и через несколько минут сойду вниз.
    — Ваша одежда высохла, и я ее вам сейчас подам, — сказал я.
    — Не хлопочите, пожалуйста, молодой человек, — ответил он. — Я не имею ничего против той пары платья, которую мне одолжил ваш батюшка. Конечно, я имел в своей жизни и лучшие костюмы, но теперь мне пригодится и одежда вашего батюшки. В дороге не наряжаются, а я теперь не при королевском дворе нахожусь.
    Для меня было совершенно очевидно, что платье моего отца во всех отношениях было лучше, чем то, в котором к нам явился наш гость. Но разговаривать с Саксоном не приходилось. Он зарылся головой в одеяло и не обнаруживал никакого желания продолжать со мной разговор. Мне не оставалось ничего более как сойти вниз.
    Отец хлопотал, приделывая новую пряжку к портупее, а мать и служанка приготовляли завтрак.
    — Выйдем-ка со мной на двор, Михей, — сказал мне отец, — мне нужно сказать тебе слово.
    Работа еще не начиналась, и двор был пуст. Утро было прекрасное, солнечное. Мы уселись на низкий каменный помост, на котором готовится кожа для дубления.
    — Сегодня утром я пробовал руку, упражнялся саблей, — начал мой отец. — Удары я наношу по-прежнему хорошо, но защита уже не та. Руки перестали быть гибкими. При случае, конечно, и мое теперешнее искусство сойдет, но увы! — я уже не тот боец, что прежде. Ах, Михей, ведь я командовал левым флангом лучшего конного полка, какой только когда-нибудь был в Англии! Однако роптать не стану: Бог дал, Бог и взял. Я стар, и вместо меня мой сын возьмет мой меч и станет сражаться за то же дело, за которое сражался и я. Пойдешь ли ты на мое место, Михей?
    — Пойду ли? Но куда идти? — спросил я.
    — Тише, сынок, тише, слушай: прежде всего не нужно, чтобы твоя мать знала об этом, ибо сердца женщин слабы. Авраам, когда собрался принести в жертву Богу своего первенца, едва ли сказал об этом своем намерении Сарре. Я так думаю, что он ничего на этот счет не говорил. Вот, возьми письмо и прочти его. Ты знаешь, кто такой Дик Румбольд?
    — Как же. Вы мне несколько раз о нем говорили. Это ваш старый товарищ?
    — Он самый. Крепкий и правдивый человек. Благочестив он был всегда. Он даже еретиков умерщвлял благочестиво. После того как армия святых была рассеяна, Дик вернулся к частной жизни. Но и сняв мундир, он продолжал гореть ревностью к святому делу. Жил он в Годдесдоне. Там у него было солодовое заведение… Ты, конечно, слышал о знаменитом заговоре в Рай-Хаузе, в котором оказалось замешано столько добрых людей. План этого заговора был составлен в доме Дика Румбольда.
    — Но ведь заговорщики замышляли подлое убийство!
    — Ну-ну! Не увлекайся словами. Это злые еретики оклеветали добрых людей. Никакого тут подлого убийства не было. Заговорщиков было всего тридцать человек, и они собирались напасть на Карла и Иакова в то время, когда те ехали в Ньюмаркет. Напасть они хотели на них, заметь, белым днем. Кроме того, с принцами было пятьдесят гвардейцев. Предполагалось не убийство, а честный бой. Допустим, что король и его брат были бы убиты пистолетом или саблей, но ведь и нападающие рисковали тем же самым. Убийства тут никакого не было.
    Произнося эти слова, отец вопросительно взглянул на меня, как бы ожидая моего согласия, но, по правде сказать, я не был удовлетворен его объяснением. Я не мог оправдать подлого нападения на невооруженных и ничего не подозревающих людей, хотя бы они и ехали в сопровождении телохранителей.
    — Заговор не удался, — продолжал отец, — и Румбольд должен был спасать свою жизнь. Ему удалось спастись от преследователей, и он добрался до Голландии. Здесь он нашел многих врагов правительства, которые собирались и беседовали между собою. Ими получались довольно частые известия из Англии, особенно из западных графств и из Лондона. В известиях этих говорилось, что теперь самое время сделать вторжение в Англию и что если они его сделают, то получат помощь деньгами и вооруженными людьми. Голландские изгнанники были не прочь принять план, но некоторое время нуждались в вожде, который пользовался бы популярностью среди английского населения и который бы мог довести до конца такое большое дело. Теперь они имеют такого вождя. Лучшего нам и не надо. И знаешь, кто такой этот вождь? Это возлюбленный вождь протестантов, герцог Монмауз, сын Карла Второго.
    — Незаконный сын, — заметил я.
    — Может быть, незаконный, а может быть, законный. Некоторые люди утверждают, что Люси Вальтер была законной женой Карла. Но законный или незаконный, герцог Иаков Монмауз придерживается здравого учения истинной церкви и любим народом. Пусть только он появится на западе Англии, и солдаты начнут расти, как цветы в весеннее время.
    В виду того, что работники начали уже собираться на дворе и толпились недалеко около нас, отец умолк, встал и, отведя меня в дальний конец двора, продолжал:
    — Монмауз идет в Англию. Он ждет, что все храбрые протестанты соберутся около его знамени. Герцог Арджил командует отдельной экспедицией, которая зажжет пламя. восстания в горной Шотландии. Между ними, заговорщики надеются низвергнуть гонителя верных… Но я слышу голос Саксона. Пойду к нему навстречу. А то он скажет, что я принял его по-мужицки. А ты, сынок, прочти письмо. Прочти его внимательно и помни, что наступает время, когда храбрые люди будут сражаться за веру и свободу. Необходимо, чтобы среди этих честных людей находился представитель старого бунтовского дома Кларков.
    Я взял письмо и отправился в поле. Там, усевшись под одиноким деревом, я принялся читать его. Видите ли вы этот желтый листок в моих руках? Это и есть то самое письмо, которое привез нам некогда Децимус Саксон и которое я прочел в то светлое майское утро, сидя под тенью боярышника. Я вам прочту это письмо, слушайте:
    „Моему другу и товарищу в деле Божием, Иосифу Кларку. Знай, друг, что помощь близка и что освобождение грядет к Израилю. Знай, что злой король и нечестивцы, поддерживающие его, будут поражены и окончательно низвержены, так что никто из них не познает места своего на земле. Готовься же засвидетельствовать свою верность святому делу и не уподобься слуге нерадивому, которого господин его нашел спящим. Богу угодно было, чтобы мы, сыны гонимой Церкви, из Англии и из Шотландии собрались сюда, в добрый лютеранский город Амстердам. А когда нас собралось много, то мы и решили взяться за доброе дело. Между нами есть много именитых людей, как-то: милорд Грей из Йорка, Уэд, Дэр из Таунтона, Айлофф, Гольмс, Холлис, Гуденоф и другие, имена коих узнаешь впоследствии. Из шотландцев здесь находятся герцог Арджил, пострадавший много за Ковенант, сэр Патрик Юм, Флетчер из Сальтуна, сэр Джон Кохран, доктор Ферюсон, майор Эльфинстон.
    К сему списку мы охотно присоеденили бы Локка и старого Галя Людло, но — увы! — Они, подобно людям Лаудикийской Церкви, ни холодны, ни горячи. Свершилось важное событие: Монмауз, предававшийся долгое время изнеженности с женщиной Мидианкой по имени Венворт, устремил наконец душу свою к более возвышенным целям и изъявил согласие добиваться английской короны. Но в то же время выяснилось, что шотландцы предполагают иметь своего собственного вождя. И вследствие этого нами решено, что Арджил — ходящие без панталон дикари называют его Мак-Калом-Мором- будет командовать отдельной экспедицией, которая высадится на западном берегу Шотландии. Здесь он надеется собрать пять тысяч воинов, к которым присоединятся все сторонники ковенанта и западные виги. Эти люди будут великолепными солдатами, если им дадут богобоязненных и опытных офицеров, знающих военные обычаи. С этими словами Арджил сумеет занять Глазго и прогнать войска короля к северу. Я и Айлофф отправляемся с Арджилом. Возможно, что в то время, когда твои глаза будут читать эти слова, наши ноги будут уже попирать шотландскую почву. Более сильная экспедиция отправляется с Монмаузом. Она высадится на западном берегу Англии в таком месте, где мы уверены встретить много друзей. В письме я не называю этого места, ибо оно может быть прочтено и не тобой одним. Но о месте высадки ты будешь своевременно уведомлен. Я написал всем добрым людям, живущим вблизи берега, прося их помочь и поддержать восстание. Король слаб и ненавидим большинством своих подданных. Нужен только один сильный удар, чтобы низвергнуть его корону в прах. Монмауз двинется через несколько недель, закончив необходимые приготовления и выждав благоприятную погоду. Если ты можешь прийти к нам на помощь, мой старый товарищ, то я знаю, что ты придешь. Ты не из тех, кого надо понуждать к защите нашего знамени. Но, может быть, мирная жизнь и годы помешают тебе принять участие в войне. Тогда присоединились к нам в своих молитвах и, подобно святому пророку древности, умоляй Господа, чтобы он даровал нам победу. Кроме сего, я слышал, что дела твои процветают и что Бог тебе дал много земных благ. Если это так, то, может быть, ты найдешь возможным снарядить на свой счет одного или двух воинов. Или же послать дар в нашу военную казну, которая не очень-то богата. Уповаем мы не на золото, а на наши мечи и на правоту нашего дела, но от золота, однако, не откажемся. Если мы падем, то падем как мужи и христиане. Если же мы победим, то увидим, как клятвопреступник Иаков будет переносить несчастье, когда оно выпадет на его долю. Сей Иаков, гонитель святых, имеет сердце, подобное мельничному жернову. Он улыбался, когда мучители по его повелению истязали верных в Эдинбурге, вывертывая им пальцы из суставов. Да будет рука Всевышнего с нами
    Я весьма мало знаю человека, который подаст тебе это письмо, но сам он говорит, что принадлежит к числу избранных. Если ты отправишься в лагерь Монмауза, непременно возьми его с собою. Я слышал, что этот человек участвовал в германской, шведской и турецкой войнах и хорошо знает военное дело. Передай мое почтение твоей супруге, скажи ей, чтобы она почаще читала послание к Тимофею, глава II, стихи 9 и 15. Твой брат во Христе Ричард Румбольд“.
    Прочтя очень внимательно это длинное письмо, я положил его в карман и вернулся домой завтракать. Когда я входил к вам в комнату, отец вопросительно на меня взглянул. Я понял, что означает этот взгляд, но готового ответа у меня еще не было. Я не знал, на что решиться.
    В этот день Децимус Саксон собирался в путешествие по окрестностям для того, чтобы раздать письма. Саксон обещал вернуться в самом скором времени. Перед уходом его случилось маленькое несчастье. В то время как мы разговаривали о предстоящем нашему гостю путешествии, брат схватил коробку, в которой отец хранил порох, и начал с нею играть. Порох вспыхнул, и куски металла полетели во все стороны, ломая стены. Взрыв был так громок и неожидан, что мы с отцом вскочили, но Саксон, который сидел спиной к брату, продолжал спокойно сидеть на своем месте, причем на его суровом, загорелом лице не отразилось ни малейшего следа волнения. Богу угодно было, чтобы никто от этого случая не пострадал. Даже сам брат Осия оказался совершенно невредимым, но этот случай заставил меня глядеть на нашего нового знакомого с большим, чем прежде, уважением. Появление Саксона на деревенской улице произвело сенсацию. Его длинная, узловатая фигура, его жесткое, загорелое лицо, выглядывающее из-под, заломленной набекрень шляпы с серебряным шитьем, его молодцеватый вид — произвели должное впечатление. Мне было даже неприятно, что на Саксона так внимательно смотрят. А что, как его спросят, кто он такой, и арестуют? Последует обыск, компрометирующие письма будут найдены, и что тогда с нами станется? К счастию, однако, наши односельчане не простерли своего любопытства до расспросов, а ограничились тем, что стояли у своих дверей и окон с широко разинутыми ртами. Саксон, довольный возбужденным его особою вниманием, шел, высоко подняв голову и размахивая тонкой палкой, которую я дал ему на дорогу.
    Наши возымели о Саксоне самое лучшее мнение. Отец хвалил его за благочестие, и кроме того, Саксон уверил его, что много пострадал в своей жизни за протестантскую веру. Благосклонность же матушки Децимус снискал, рассказав ей о том, как носят платки женщины в Сербии и как выращивают и ухаживают за ноготками в некоторых местностях Литвы. Что касается меня, то признаюсь, что я продолжал питать к этому человеку глухое недоверие и решил наперед не доверяться ему без надобности. Теперь, впрочем, мне волей-неволей приходилось с ним обращаться как со своим. Он был прислан к отцу его друзьями.
    А я сам? Что мне делать? Исполнить ли мне желание отца и обнажить саблю в защиту восставших или же отойти в сторону и подождать событий? Конечно, уж если нужно кому-нибудь из наших ехать, то лучше если поеду я, а не отец, но вот вопрос: зачем я поеду? Сильных религиозных чувств у меня не было. Папство, Церковь, раскол — во всех этих религиях я видел много хорошего, но ни за одну из них я не находил нужным проливать кровь. Пускай Иаков клятвопреступник и злодей, но так или иначе он — законный король Англии. Сплетням о тайном браке Карла с Люси Вальтере я не верил, и, стало быть, претендент на престол, Монмауз, — незаконный племянник царствующего короля и, как таковой, никаких прав на английскую корону не имеет. Допустим, что Иаков дурной монарх, но кто дал право народу свергать своего законного монарха с престола? Кто судья его дурных поступков? Таких судей нет, и судья у короля только один — Сам Бог.
    Но так или иначе, а Иаков нарушил сам данную им присягу, а раз это так, то и его подданные могут считать себя свободными от присяги на верность.
    Да, трудный вопрос приходилось разрешить мне, воспитанному в деревне молодому человеку, тем не менее вопрос должен быть разрешен, и чем скорее, тем лучше. Я надел шляпу и пошел по деревенской улице, думая над положением.
    Но у нас на селе нелегко остаться наедине с собой. Дело, видите ли, вот в чем… Меня, дорогие внучки, у нас в деревне любили; я пользовался благоволением и у старых, и у малых. Вследствие этого я теперь не мог десяти шагов сделать спокойно. То кто-нибудь подойдет и поздоровается, то окликнет и спросит о чем-нибудь. Кроме того, за мной увязались маленькие братья, а к нам присоединились дети булочника Митфорда и две маленькие девочки, дочери мельника. Насилу-насилу я уговорил шалунов отвязаться от меня и заняться игрой, а через две минуты меня уже атаковала вдова Фуллартон и стала жаловаться на судьбу. У нее, изволите ли видеть, точильный камень из рамы вывалился, и ни она сама, ни ее домашние вставить его не могут. Пришлось поправлять камень, что я сделал скоро и пошел снова гулять. Но миновать гостиницу Джона Локарби мне было нельзя. Отец Рувима выскочил на улицу и начал меня звать выпить чего-нибудь.
    — Я вас угощу лучшим медом, какой только можно достать в околотке, заговорил он важно, усаживая меня за стол и откупоривая бутылку, — и мед этот приготовлен мною лично. Благослови вас Бог, мистер Михей, вон какой вы выросли! Чтобы поддерживать этакую махину в порядке, надо большое количество разных подкрепительных средств.
    — А напиток этот достоин тебя, Михей, — добавил Рувим, который в это время мыл бутылки.
    — Ну, что скажете, Михей, неправда ли недурной мед? — спрашивал трактирщик. — Да, хотел еще вам сказать два словечка. Вчера здесь были сквайр Мильтон и Джонни Фернелей из Бэнка. Они говорят, что в Фэрхене есть силач, который не прочь померяться с вами. Я ставлю на вас.
    — Потише, потише! — засмеялся я. — Вы хотите, чтобы я был призовым бульдогом, который кидается на всех. Ну, что толку в том, кто из нас кого одолеет — он ли меня или я его?
    — Как что толку? А честь Хэванта, разве это не толк? — ответил трактирщик, а затем, налив мне меду, прибавил: — Впрочем, вы правы, для такого молодого человека, как вы, жизнь в деревне, со всеми ее мелкими успехами и радостями, должна казаться жалкой и ничтожной. Вы так же не у места здесь, как виноградное вино на обеде для поденщиков. Человек вашей закваски должен подвизаться не на улицах Хэванта, ваше имя должно греметь во всей Англии. Чего вы, в самом деле, добьетесь здесь, колотя шкуры и дубя кожу?
    Рувим засмеялся и сказал:
    — Отчего это, Михей, не догадаются сделать тебя путешествующим рыцарем? Тогда твоя судьба переменится. Тогда твою кожу станут колотить и твоя кожа окажется выдубленной.
    — У тебя, Рувим, всегда тело было короткое, а язык длинный, воскликнул трактирщик, а затем, обращаясь ко мне, продолжал: — Но говоря по правде, Михей, я вовсе не шучу, говоря, что вы губите свою молодость живя здесь, в деревне. Жизнь у вас теперь самая настоящая, кровь играет в жилах. Вы пожалеете об этом времени, когда состаритесь, когда вам придется пить противные, безвкусные подонки дряхлости.
    — Теперь уже заговорил пивовар, — произнес Рувим, — но, если хочешь знать, Михей, отец прав, несмотря на то что он выражает свои мысли пиво-медоваренным слогом.
    — Я подумаю о ваших словах, — сказал я и, простившись с отцом и сыном, снова вышел на улицу.
    Когда я проходил мимо дома Захария Пальмера, старик сидел у порога и прилаживал какую-то дощечку. Он поглядел на меня и поздоровался.
    — У меня есть для вас книга, мой мальчик, — сказал он.
    — Но я еще не окончил „Комуса“, — ответил я, читавший в это время данную мне Пальмером поэму Мильтона. — А что, дядя, это какая-нибудь новая книга?
    — Книга эта написана ученым Локком и говорит о государстве и об искусстве управления государством. Книга небольшая, но мудрости в ней так много, что если положить ее на чашу весов, то она может перетянуть целую библиотеку. Теперь я сам читаю эту книгу, но завтра или послезавтра я ее окончу и отдам вам. Хороший человек мистер Локк! Вот и теперь он живет скитальцем и изгнанником в Голландии. Он предпочел изгнание, а не захотел преклонить колен перед тем, что осуждала его совесть.
    — Правда ли, что среди изгнанников много хороших людей? — спросил я.
    — О, все это цвет нашей страны, — ответил старик, — плохо государству, которое прогоняет благороднейших и честнейших граждан. Можно опасаться, что наступают дни, когда каждому придется выбирать между верой и свободой. Я уже стар, мой мальчик Михей, но думаю, что мне еще до смерти придется быть свидетелем диковинных событий в этом некогда протестантском государстве.
    — Но если бы изгнанники взяли верх, — возразил я, — они бы возвели на престол Монмауза, а он не имеет никакого права на корону.
    — Ну, это не так, — произнес Захария, кладя наземь рубанок, — именем Монмауза изгнанники воспользовались только для того, чтобы придать силу своему предприятию.
    Им нужен популярный вождь — вот в чем дело. Если Иаков будет низвергнут, сейчас же будет созван парламент, который и изберет ему преемника. Все это так понимают. Если бы дело обстояло иначе, Монмауза бы не поддерживали многие из тех, которые его поддерживают.
    — Слушайте, дядюшка, — сказал я, — я хочу быть с вами откровенным, а вы ответьте мне искренне, что вы думаете. Скажите, должен ли я стать в рядах войск Монмауза, если он поднимет знамя восстания?
    Плотник погладил свою белую голову и некоторое время подумал.
    — Щекотливый это вопрос, — ответил он наконец, — но, кажется, на него можно дать только один ответ такому человеку, как вы. Ведь вы — сын вашего отца. Конец царствования Иакова должен быть положен как можно скорее; только в том случае и можно рассчитывать на сохранение старой веры. Если же теперешнее положение дел продлится, то зло укоренится. Тогда даже низвержение тирана не истребит злого семени папизма, засевшего на английскую почву. Я утверждаю поэтому следующее: если сделают попытку свергнуть тирана, то все сторонники свободы совести должны к ним присоединиться. Вы, мой сын, гордость нашего села, и самое лучшее, что вы можете сделать, так это посвятить свою силу и мужество делу освобождения страны от невыносимого ига. Я вам даю опасный и злой совет. Исполнив этот совет, вы, может быть, должны будете кончить исповедью у священника и кровавой смертью, но, жив мой Бог, тот же самый совет я дал бы и родному сыну!
    Такие слова сказал мне старый плотник. Голос его дрожал от волнения. Наконец он умолк и снова стал работать над сво. ей дощечкой, и я, поблагодарив его за совет, двинулся далее, размышляя над сказанными мне словами. Долго мне думать не пришлось, однако, ибо мои размышления были прерваны хриплым окриком Соломона Спрента.
    — Гой! Эгой! — заревел он во весь дух, несмотря на то что я находился от него всего в нескольких шагах. — Неужто вы минуете мой дом с поднятым якорем? Бросайте якорь, убирайте паруса, говорю я вам, убирайте паруса!
    — Здравствуйте, капитан, я вас не заметил, — ответил я, — я шел задумавшись.
    — Видел-видел, — ответил старый моряк, пролезая через щель в заборе своего садика на улицу, — вы шли по течению с закрытыми бойницами, не глядя на встречные суда. Клянусь головой негра, парень, что не надо в наши времена брезговать приятелями. Друзей на улице не поднимешь.
    Встречая друга, неукоснительно выбрасывай приветственный флаг. Я осердился, право; будь у меня скобка, я бы дал выстрел по вашей носовой части.
    Ветеран был, по-видимому, раздражен, и- я нашел нужным еще раз извиниться.
    — Не сердитесь, капитан, я задумался и не видал вас.
    — Мне и самому приходится сегодня крепко думать, — ответил он более мягким голосом. — Что вы, например, скажете о моей оснастке?
    И он начал медленно поворачиваться передо мной, жмурясь от солнца; тут я впервые заметил, что Соломон Спрент одет сегодня с необыкновенной тщательностью. На нем был одет голубой камзол из тонкого сукна, по которому шло восемь рядов пуговиц. Панталоны были сделаны из той же материи, причем „на коленях красовались большие банты из лент. Жилет-был из светло-голубой материи и отделан маленькими серебряными якорями и обшит широким кружевом. Сапоги были так широки, что казалось, будто Соломон поставил свои ноги в ведра. На желтой портупее, надетой через правое плечо, висел кортик.
    — Судно заново покрашено, — сказал мне старый моряк, подмигивая. Каррамба! Кораблик-то хоть и стар, а воды до сих пор не пропускает. Что вы скажете, если я брошу свой канат на небольшую шхуну и возьму эту шхуну на буксир?
    — Шкуру!? — воскликнул я, не расслышав.
    — Шкуру? За кого вы меня принимаете? Уличных шкур никогда недолюбливал. Она — хорошая девка, эдакое славное, водонепроницаемое суденышко, и вот теперь я полагаю отвести это суденышко в гавань.
    — Давно я не слыхал таких приятных вестей, — воскликнул я, — я даже не знал, что вы уже помолвлены. Когда же день свадьбы?
    — Тише-тише, дружок, идите медленно и держитесь своей линии. Вы вышли из фарватера и попали в мелкую воду. Я вам не говорил, что я уже помолвлен.
    — Что же вы хотели сказать в таком случае? — спросил я.
    — А то, что я поднял якорь, распустил паруса и готовлюсь направиться к ней полным ходом сделать предложение. Видите ли…
    Он снял шапку и, почесав голову, покрытую редкими волосами, прибавил:
    — Девок я видал на своем веку довольно — ив Леванте, и на Антильских островах. Я говорю о девках, которые с моряками знакомства заводят. Народ это, так сказать, раскрашенный и норовит больше насчет кармана. Они спускают свой флаг только после того, как в них бросишь ручную гранату. Но эта девка — судно особой постройки. Мне придется лавировать с особой осторожностью, а то тебя, того и гляди, пустят ко дну прежде, чем ты успеешь завязать бой. Что вы скажете на это, а? Должен ли я ее смело атаковать с борта и открыть огонь из малых орудий, или же лучше держаться на дальнем расстоянии и приготовиться к долгому и упорному бою? Ведь у вас, сухопутных крючков, языки склизкие, точно салом намазаны, вы умеете с девками тары-бары разводить, а я моряк, говорить по-вашему не умею. Вот если она захочет выйти за меня замуж, то я буду с ней делить и бури и непогоды до тех пор, пока сам ко дну не пойду.
    — Я едва ли могу посоветовать вам что-нибудь в этом деле, — ответил я. — У меня еще меньше опыта, чем у вас. Думается мне, что вам следовало бы поговорить с нею откровенно, как и подобает честному моряку.
    — Так-так. А она может согласиться или не согласиться — как хочет. Знаете, кто это такая? Это Феба Даусон, сестра кузнеца. А теперь дадим задний ход и выпьем малую толику настоящего нантского вина перед уходом. Я получил недавно бочонок от приятелей; королю не уплачено за этот бочонок ни гроша.
    — Нет, уж с вином-то надо погодить, — ответил я.
    — Разве? Ну, что ж, может быть, вы и правы. Подымайте-ка якоря и идите под всеми парусами, вам пора.
    — Но зачем я-то пойду? Я тут ни при чем.
    — Как! Вы ни при чем, ни при… Соломон Спрент не мог от волнения продолжать и только смотрел на меня глазами, в которых светился упрек.
    — Я был о вас лучшего мнения, Михей. Никак я не думал, что вы оставите на произвол судьбы старый, продырявленный корабль. Я думал, что вы мне окажете помощь и будете обстреливать врага из всех орудий.
    — Но что же вы от меня хотите?
    — Я хочу, чтобы вы мне оказали помощь в случае надобности. Я возьму шхуну на абордаж, а вы ее обстреливайте с килевой части. Если мне удастся захватить палубу бак-борта, вы должны занять штирбот. Если я получу несколько пробоин, вы должны возобновить огонь и дать мне время произвести починки. Неужели же вы меня оставите, милый человек?
    Морские употребления и метафоры старого моряка не всегда были для меня понятны, но что я понимал вполне, так это то, что Соломон Спрент желал, чтобы я во что бы то ни стало сопровождал его к невесте. От этого удовольствия я желал уклониться. Долго я толковал со старым моряком, и наконец мне удалось ему доказать, что мое присутствие принесет ему вред вместо пользы и что невеста, ввиду моего присутствия, непременно ему откажет.
    — Ладно-ладно, — проворчал он наконец. — Вы, может быть, правы. Я в подобного рода экспедициях участвую в первый раз. Если обычай таков, что корабли должны сражаться в одиночку, то я сражусь один. А вы все-таки плывите со мной в качестве проводника и стойте себе в открытом море, пока я буду сражаться. Если я пущусь в бегство, то можете меня пустить ко дну.
    Мне не хотелось идти с Соломоном, так как я продолжал размышлять о планах отца и о той роли, какую я должен играть, но отвязаться от старика не было никакой возможности. Я решил бросить на время дела и отправиться с ним.
    — Только имейте в виду, Соломон, — сказал я, — через порог дома я не переступлю.
    — Ладно-ладно, товарищ, поступайте как хотите. А все-таки вам приходится сейчас идти против ветра. Она настороже, потому что я ее вчера вечером обстреливал и объявил, что учиню нападение сегодня ровно в семь склянок утренней вахты.
    Мы двинулись по улице. Я думал, что Фебе совсем не нужно знать морские термины, чтобы догадаться, чего от нее хочет старый Соломон. Но вдруг мой спутник остановился и, засунув руки в карманы, воскликнул:
    — Ах, чтобы меня нелегкая взяла! А пистолет-то я с собой и позабыл взять!
    — Боже мой! — воскликнул я в изумлении. — Зачем вам понадобился пистолет?
    — Как зачем? А сигналы-то я чем делать буду? Как же это я позабыл его, однако? Если на флагманском судне нет артиллерии, то судно-проводник не может знать, что происходит на месте боя. Вот если бы у меня был пистолет, то это другое дело. Как только девка согласилась бы на мое предложение, я бы дал выстрел из орудия и вы догадались бы, в чем дело.
    — Мы можем обойтись и без сигналов, — ответил я. — Если вы останетесь в доме надолго, я буду знать, что все благополучно. А если она отвергнет ваше предложение, то вы, конечно, не замедлите выйти ко мне.
    — Пожалуй. Впрочем — нет. Я лучше буду махать белым флагом из бойницы. Белый флаг будет обозначать, что шхуна спустила свои знамена. Клянусь всеми богами, что никогда у меня не билось так сильно сердце, как сегодня. Помню я первую битву, в которой я участвовал. Я тогда служил на старом корабле „Лев“. И „Льву“ пришлось биться с испанском кораблем „Спиритус-Санктус“. На этом корабле пушки шли в два яруса. Тогда в первый раз в жизни я услышал свист ядер, но сердце у меня было спокойнее, чем теперь. Что вы скажете, если мы воспользуемся попутным ветром и повернем назад попробовать этот бочонок нантского вина.
    — Ну-ну, будьте мужественны, — ободрил его я. В это время мы уже подошли совсем близко к обсаженному тисами коттеджу, за которыми помещалась деревенская кузница.
    — Постыдитесь, Соломон. Английские моряки никогда не боялись неприятелей, носили ли эти неприятели юбки или нет.
    — Будь я проклят, если английские моряки боятся неприятелей, — сказал Соломон, подбоченясь. — Мы не боимся никого — ни испанца, ни голландца, ни самого черта. До свиданья, товарищ, я прямо иду на абордаж.
    И говоря эти слова, он вошел в коттедж, а я остановился у садовой калитки, улыбаясь и досадуя в то же время на то, что мне мешают предаться моим мыслям.
    Как оказалось, моряк одержал без особенного труда полную победу и скоро — выражаясь его собственным языком — взял в плен шхуну. Стоя в саду, я слышал сначала звуки его хриплого голоса, а затем раздался громкий, пронзительный смех, перешедший в тихое взвизгивание, означавший, по всей вероятности, что Соломон вступил с врагом в рукопашную. Затем водворилось на некоторое время молчание, и, наконец, в окне показался белый платок. Платком размахивала сама Феба. Это была хорошая, добрая девушка, и я был сердечно рад, что старый моряк нашел себе такую надежную спутницу жизни.
    Итак, один из моих друзей прочно устраивался на всю жизнь. Другой друг сказал мне, что я напрасно гублю свои лучшие годы, живя в деревне. Третий, наиболее уважаемый мною из всех, прямо посоветовал мне принять участие в восстании, если только к этому представится удобный случай. Что я выиграю, если откажусь от этого? Я буду опозорен, если мой престарелый отец отправится на войну вместо меня. Да и зачем мне отказываться? Мне всегда хотелось посмотреть на Божий мир и людей, а теперь представлялся к этому такой удобный случай. Мои желания совпадали с желаниями отца, а желания отца совпадали с желаниями друзей.
    Вернувшись домой, я обратился к отцу и сказал:
    — Батюшка, я готов ехать туда, куда вы прикажете.
    — Да будет прославлен Господь! — торжественно воскликнул отец. — Да охранит он твою юную жизнь и да утвердит он твое юное сердце в верности святому делу.
    Таким-то образом, дорогие мои внуки, я принял чрезвычайно важное решение и вследствие этого очутился в самой середине распри, раздиравшей страну.

Глава VII
ВСАДНИК, ПРИБЫВШИЙ С ЗАПАДА

    Отец принялся приготовлять для нас снаряжение, причем как относительно меня, так и относительно Саксона обнаруживал чрезвычайную щедрость. На старости лет он хотел пожертвовать своим богатством для того дела, которому он в юности своей отдавал силу и здоровье. Приготовления эти велись в чрезвычайной тайне, так как в нашем селе было много католиков-церковников, которые немедленно бы предали властям старого пуританина, если бы заподозрили, что он готовится к чему-нибудь. Но осторожный старый солдат вел так ловко дело, что все приготовления были благополучно закончены и никто из соседей не подозревал истины.
    Первым делом отец купил через посредника на Чичестерской ярмарке двух подходящих лошадей. Лошади эти были отведены на конюшню к одному надежному фермеру, принадлежавшему к партии вигов и жившему около Порт-честера. Этому фермеру было приказано держать лошадей у себя до тех пор, пока их не потребуют. Одна из них была серая в яблоках, очень сильная и горячая, четырех с половиной локтей в вышину. Лошадь эта была как раз по мне. В то время, дорогие мои, я был не такой, как теперь. Тело мое соответствовало росту и силе, и весил я шестнадцать стонов. Критик мог бы сказать, что Ковенант (так я назвал своего коня) имел слишком массивную голову и шею, но я полюбил эту лошадь. Надежное это было, кроткое животное, отличавшееся большой силой и выносливостью. Саксон, даже во всем вооружении весивший не более 12 стонов, получил легкую, гнедую испанскую лошадь, очень быструю и горячую. Эту кобылу он назвал Хлоей, причем объяснил отцу, что так же звали одну его знакомую благочестивую девушку. Но отец заметил все-таки, что имя это похоже на нечестные языческие клички. Итак, лошади и сбруя были куплены и изготовлены таким образом, что сам отец оставался все время в стороне.
    А после того, как было улажено самое главное дело, стали обсуждать вопрос об оружии. Децимус Саксон по этому поводу очень много и основательно спорил. Каждый из них приводил многочисленные примеры из собственного опыта, стараясь доказать, что присутствие или отсутствие такого-то наплечника или нарукавника бывает очень полезно или очень вредно для войны. Вашему прадеду очень хотелось, чтобы я отправился на войну в той же кольчуге, которую он носил в день Дунбарской битвы и которая носила следы шотландских копий. Примерили кольчугу, но для меня она оказалась мала. Признаюсь, я был удивлен, я привык глядеть со страхом на могучую фигуру отца и не замечал того, что успел его перерасти. Боковая кожа была разрезана, в ней просверлены отверстия и вдеты шнурки. В таком виде кольчуга стала годной и для меня. Отец мне подарил также свои наколенники, наручники и боевые рукавицы. Кроме того, я получил прямой меч и пару больших пистолетов, которые должен был иметь при себе каждый всадник. Каску отец купил для меня в Портсмуте; каска была изогнутая, выложена внутри кожей, очень мягкая, но и крепкая. Когда снаряжение было закончено, Саксон и отец осмотрели меня и нашли, что я имею все, что должен иметь хороший воин. Саксон купил себе буйволовый камзол, стальной шишак и пару ботфорт. Отец подарил ему рапиру и пистолет, так что и у него ни в чем не было недостатка и он был готов ехать на войну в любое время.
    Мы рассчитывали, что когда нам придется ехать, доберемся до лагеря Монмауза без особенных затруднений. В это смутное время дороги кишели разбойниками и грабителями, и путешественники обыкновенно ездили вооруженные и даже в кольчугах и шишаках. Наша внешность, стало быть, не могла вызвать чьих-либо подозрений на тот случай, если бы нас стали расспрашивать, кто мы такие и куда мы едем. Саксон уже заранее заготовил длинную историю. Он готовился уверять всех и каждого, что мы едем к Генри Сомерсету, герцогу бофортскому, на службе которого мы будто бы состоим. Об этой своей выдумке он сообщил мне, причем стал учить меня, что я. должен говорить в том случае, если меня станут допрашивать, но я решительно заявил Саксону, что лгать ни под каким видом не стану и что предпочитаю в этом случае быть повешенным в качестве бунтовщика. Саксон широко раскрыл глаза, поглядел на меня, а потом покачал головой с видом благородного негодования. Затем он заметил, что проведя несколько недель на войне, я по всей вероятности излечусь от излишней разборчивости и брезгливости.
    — Вот хоть я, например, — заметил он, — я был чрезвычайно благочестивым дитятей и, бывало, никогда не расставался с молитвенником, но на Дунае я выучился лгать, мало того, я понял, что ложь есть необходимая принадлежность военного искусства. Взять хотя бы все эти обходы, засады, ночные вылазки: что это такое, если не ложь в большом масштабе? Ловким военачальником называют такого военачальника, который умеет скрывать правду, а сокрытие правды есть не что иное, как ложь. Разве вы не помните, что во время битвы при Сеплаке Вильгельм Норманский приказал своим солдатам бежать. Бегство было притворное, Вильгельму нужно было расстроить ряды неприятеля. Этот прием практиковался с успехом древними скифами, а ныне к нему тоже с немалым успехом прибегают кроаты. Скажите, что означает это притворное бегство, как не самую наглую ложь? А знаете вы, как Ганнибал привязал горящие факелы к рогам стада быков, и благодаря этому римские КОНСУЛЫ поверили, что армия Ганнибала отступает, и попались в расставленную ловушку? Разве это не обман? Разве это не преступление против правды? Это положение подробно было разработано одним знаменитым воином в его сочинении „Можно ли на войне пускать в ход хитрости, можно ли лгать неприятелю?“. Я вам привел, молодой человек, исторические примеры и мнения великих военных авторитетов, а раз это так, то я поступаю согласно обычаям войны и советов великих воителей, если, направляясь действительно в лагерь Монмауза, буду скрывать это и говорить врагам, что мы едем к Бофорту.
    На все эти тонкие доказательства я не отвечал ни слова, я только повторял, что он может поступать как ему угодно, но только чтобы на меня он не надеялся. Я, однако, обещал Саксону молчать и не мешать ему ни в чем. Этим обещанием он вполне удовлетворился.
    Теперь, мои терпеливые читатели, я могу наконец увести вас из смиренной и скучной деревушки, я перестану докучать вам разговорами о людях, которые были стары, когда я был молод, и которые давно уже покоятся вечным сном на Бадминтонском кладбище. Вы отправитесь вместе со мной в путь и увидите Англию того времени. Вы узнаете о том, как мы ехали на войну, и о всех наших приключениях. Очень может быть, что мой рассказ будет отчасти расходиться с тем, что написано в книгах Кока и Ольдмиксона и других историков, печатавших свои сочинения, но помните, дети, что я вам рассказываю о том, что видел собственными глазами, и что я сам помогал делать историю. А делать историю не так легко, как сочинять исторические книжки.
    12 июня 1685 года, при наступлении ночной темноты в нашем селении и окрестностях распространилась весть, что Монмауз накануне высадился в Лайме, небольшом приморском городе, лежащем на границе между Дорсетским и Девонским графствами. Первую весть об этом подал маяк на горе, запылавший ярким пламенем, а затем со стороны Портсмута стали доноситься бряцанье оружия и барабанный бой. Это собирались войска. По нашей деревенской улице то и дело скакали верховые курьеры, пригнувшись к лошадиной шее. Портсмутский губернатор посылал доклады о событиях в Лондон и спрашивал наказа, как ему поступать. Мы стояли, пользуясь ночной темнотой, на пороге и глядели на всю эту суетню. Небо пылало заревом огней маяка. Вдруг к нашей двери подскакал маленький человечек и остановил тяжело дышащую лошадь.
    — Здесь ли Иосиф Кларк? — спросил маленький человек.
    — Это я, — ответил отец.
    — При этих людях можно говорить? — спросил всадник, указывая хлыстом на меня и Саксона, и, получив утвердительный ответ, сказал:
    — Сборный пункт в Таунтоне. Скажите это всем, кого знаете. Дайте моей лошади поесть и напоите ее — очень вас прошу об этом. Мне надо немедля продолжать свой путь.
    Мой младший брат Осия взял на свое попечение измученное животное, а мы ввели усталого всадника в дом и дали ему чашку пива. Это был маленький, жилистый, худой человек с родинкой на виске. Лицо и одежда его были покрыты густым слоем пыли. Сидя на седле, он так закоченел, что не мог сгибать ног.
    — Одна лошадь подо мною пала, — сообщил он, — а эта едва ли еще продержится двадцать миль. Я должен поспеть в Лондон утром. Мы надеемся, что Данверс и Вильдман поднимут городское население. Лагерь Монмауза я оставил вчера вечером. Его голубое знамя уже развевается над Лаймом.
    — А много у него войска? — спросил с беспокойством отец.
    — Он привез с собою только начальников. При нем находятся лорд Грей из Йорка, Уэд, немец Бюйзе и еще человек восемьдесят-сто. Увы, двоих мы уже потеряли. Это дурное, очень дурное предзнаменование.
    — А что же такое случилось?
    — Ювелир из Таунтона Дэр и Флетгер из Сальтуна затеяли какую-то глупую ссору из-за лошади, и Флетгер убил Дэра. Крестьяне возмутились и требовали смерти шотландца, и тот должен был бежать на корабле. Это очень грустное происшествие. Флетгер был опытный вождь и искусный воин.
    — Ай-ай-ай! — нетерпеливо воскликнул Саксрн. — Не беспокойтесь, однако, Флетгера будет кем заменить. Найдутся на его место опытные вожди и искусные солдаты. Я сомневаюсь, однако, в том, чтобы он знал обычаи войны.
    И, говоря эти слова, он вытащил из-за пазухи тоненькую книгу в темном, переплете и, перелистав несколько страниц длинным пальцем, воскликнул:
    — Вот здесь предусмотрены случаи этого рода — слушайте. „Раздел девятый. Если в военное время кто-либо вызывается на дуэль по поводу личного характера, то он имеет право отклонить этот вызов“. Видите, ученый Флеминг доказывает, что личная честь человека должна уступать общему делу. Да и со мною тоже был подобный случай. В то время когда мы стояли под Веной, нас, иностранных офицеров, пригласили в офицерскую палатку. В числе приглашенных был один ирландец, шальная голова, некий ОДафий. Он был старшим в полку Паппенгеймера. Вот этот-то ОДафий потребовал первенства надо мною на том основании, что он более благородного происхождения, нежели я. В ответ на это я тронул его перчаткой по лицу, и сделал я это, заметьте, не в гневе, а просто для того, чтобы показать, что я до некоторой степени расхожусь с его мнением. ОДафий немедленно же вызвал меня на дуэль. Но тогда я прочел ему этот раздел из Флеминга, и он согласился, что не имеет права драться со мною до тех пор, пока турки не будут прогнаны из города. Только после сражения…
    — Извините, сэр, я дослушаю ваш рассказ как-нибудь в другой раз, произнес курьер и шатаясь поднялся с места. — Я надеюсь найти свежую лошадь в Чичестере. Время не терпит. Работайте же для великого дела или будьте вечно рабами. Прощайте.
    Он вскарабкался на седло и помчался карьером далее по лондонской дороге.
    — Ну, Михей, настало тебе время ехать, — торжественно сказал отец. — А ты, жена, не плачь, а лучше ободряй сына радостными словами и веселым лицом. Мне нечего говорить тебе, чтобы ты сражался мужественно и безбоязненно за святое дело. Если война дойдет до этих мест, твой старый отец также сядет на коня и будет сражаться с тобою рядом. А теперь преклоним колена и будем умолять Всевышнего о том, чтобы Он ниспослал вам Свою помощь в этом трудном походе.
    Мы все стали на колени в низкой комнате, и старик прочел горячую, страстную молитву о ниспослании победы. Даже теперь, после стольких лет, эта картина живо стоит перед моими глазами. Я вижу перед собою суровое морщинистое лицо отца. Он стоит на коленях, сдвинув брови, и в пламенной молитве сжимает свои мозолистые руки. Мать моя стоит на коленях рядом с ним; слезы струятся по ее доброму, кроткому лицу. Она с трудом сдерживает рыдания, боясь сделать ими мою разлуку с родным домом еще более тяжелой. Маленькие дети находятся уже в своей спальне наверху, и мы слышим топот их босых ног по полу. Саксон стоит на коленях, облокотясь руками на сиденье дубового стула. Его длинные ноги волочатся по полу, а лицо он закрыл руками. При колеблющемся свете висячей лампы я гляжу на предметы, знакомые мне с самого детства: на скамью перед очагом, на стулья с высокими спинками и жесткими ручками, на чучело лисицы над дверью, на картину, изображающую христианина, который, стоя на горе Веры, смотрит на Обетованную Землю. Все это, взятое в отдельности, пустяки, но вместе составляет то удивительное целое, которое мы называем своим домом. Свой дом — это всемогущий магнит, который привлекает сердце скитальца из самых дальних концов земли. Увижу ли я этот уголок, или мне придется его видеть только во сне? Да, я оставлял это тихое убежище и шел навстречу буре.
    Молитва была кончена. Все мы встали, за исключением Саксонг, который с минуту, а то и более, продолжал стоять на коленях, закрыв руками лицо. А затем он быстро вскочил на ноги. Я сильно подозреваю, что Саксон во время молитвы заснул, но сам он объяснял, что стоял на коленях несколько дольше потому, что читал добавочную молитву.
    Отец возложил на мою голову руку и призвал на меня благословление неба. Затем он отвел в сторону Саксона, и я услыхал звон золота. Из этого я заключил, что отец дал Саксону денег на дорогу. Мать прижала меня к своему сердцу и всунула мне в руку небольшой листок бумаги.
    — Эту бумажку ты прочти в свободное время, — сказала она, — я буду счастлива, если ты станешь исполнять наставления, которые на ней написаны.
    Я обещал матери исполнить ее просьбу, а затем, вырвавшись из ее объятий, вышел на темную деревенскую улицу. Мой длинноногий товарищ следовал за мной.
    Было около часа утра, и все жители села давно спали. Мы миновали „Пшеничный Сноп“ и дом старого Соломона. Что бы сказали мои друзья, если бы увидели меня в полном воинском снаряжении? Вот и дом Захарии Пальмера. Конечно, и он спит. Но нет, дверь внезапно растворилась, и плотник выбежал на улицу. Его длинная белая борода развевалась, так как дул свежий ночной ветер.
    — Я ждал вас, Михей! — воскликнул он. — Мне говорили о высадке Монмауза, и я догадался, что вы не станете терять времени. Благослови вас Бог, мой мальчик, благослови вас Бог! У вас сильные руки, но мягкое сердце. Вы добры к слабым и суровы к угнетателям. Знайте, что любовь и молитвы всех тех, кто вас знает, будут с вами.
    Я пожал его протянутую руку, и мы двинулись далее. Не раз я оглядывался назад. Старик продолжал стоять, говоря нам свои добрые пожелания. Это был последний человек, которого я видел в своей родной деревне.
    Через поля мы добрались до дома Витера, того фермера-вига, у которого находились наши лошади. Здесь Саксон надел кольчугу и каску. Лошади ожидали нас уже оседланные и взнузданные, ибо отец, как только узнал о высадке Монмауза, сейчас же дал знать Витеру, что лошади скоро понадобятся. В два часа утра мы, вооруженные и верхами, уже подъезжали к Портсдаунской горе, направляясь в мятежный лагерь.

Глава VIII
НА ВОЙНУ

    Взобравшись на Портсдаунскую гору, мы оглянулись. Налево, внизу, виднелись огоньки Портсмута и очертания кораблей в его гавани, а направо Бэрский лес весь пылал.
    Это зажгли костры, игравшие роль сигналов. Население извещалось о вторжении неприятеля. На вершине Ботсера пылал целый столб огня; огни, постепенно умножаясь, уходили на север в Беркширское графство и в восточную часть Суссекса. Сигнальные огни состояли из громадных куч хвороста и смоляных бочек, воткнутых на высокие шесты. Около Портчестера нам пришлось проехать совсем близко от одного из этих сигнальных костров. Сторожа, заслышав топот лошадиных ног и звяканье оружия, громко закричали „ура“. Они приняли нас за королевских офицеров, отправленных на запад.
    Саксон, как только оставил порог нашего дома, сейчас же снял с себя маску благочестия, в которой он щеголял перед отцом. В то время как мы галопировали в темноте, он отпускал двусмысленные шуточки и распевал не всегда приличные песни.
    — Черт возьми! — воскликнул он откровенно. — Приятно чувствовать себя свободным. Можно, по крайней мере, говорить свободно, не прибавляя к каждому слову аллилуйя или аминь.
    — Но ведь вы же сами затеяли эти благочестивые упражнения, — ответил я сухо.
    — Да, вы правы, ей-Богу, правы. На этот раз вы попали в точку. У меня такое правило: уж если нужно делать что-либо, делай это дело первый и обгоняй всех, что бы там ни было. Это чертовски хорошее правило, благодаря ему я получил эту славную лошадку. Скажите, разве я вам не рассказывал, как меня взяли в плен турки? А это преинтересно. Я был отправлен в качестве военнопленного в Стамбул. Всех нас было взято в плен сто человек, а то, пожалуй, и больше. Часть их погибла под палками, а другие и до сих пор сидят на султанских галерах, прикованные к веслам. Эту жизнь им придется вести до смерти. А смерть их заранее известна: одних турецкие надсмотрщики плетью запорют, а других избавит от рабства и страдания генуэзская или венецианская пуля. Только мне одному удалось выбраться на свободу.
    — Но как же вам удалось бежать? — спросил я.
    — Этим я обязан разуму, который мне дарован Провидением, — любезно объяснил Саксон. — Я заметил, что у этих неверных есть слабая сторона очень уж они преданы своей проклятой религии. Вот я и стал работать в этом направлении. Прежде всего я стал приглядываться, как совершает свои утренние и вечерние молитвы наш приставник. Выучившись молиться по-турецки, я и сам стал проделывать то же, что и турок, но только с тою разницей, что молился я гораздо дольше его и с несравненно большим рвением.
    — Как?! — воскликнул я в ужасе. — Вы притворились магометаннином?
    — Ничего подобного, я совсем не притворялся, а на самом деле перешел в мусульманство. Конечно, это между нами. Смотрите не рассказывайте об этом в лагере Монмауза. Там, наверное, много этих благочестивых ханжей, которые меня поедом съедят.
    Я был страшно поражен этим бесстыдным признанием. И такой-то человек руководил благочестивыми упражнениями в христианском доме! Я прямо не мог говорить от неожиданности, а Децимус Саксон, пропев несколько куплетов какой-то очень легкомысленной песенки, продолжал:
    — Молился я по-турецки упорно, и вот меня отделили от прочих пленников и перевели в особенное помещение. Тогда я удвоил свое мусульманское усердие. Тюремщики смягчились окончательно, и двери тюрьмы передо мною отворились. Мне позволили отлучаться куда угодно и когда угодно, обязав лишь, чтобы я приходил в тюрьму раз в день. И какое употребление, вы думаете, я сделал из данной мне свободы?
    — Ну? Вы способны на все, — ответил я.
    — Я немедленно отправился в их главную мечеть, бывший храм Премудрости Господней, и стал ждать. Когда мечеть отперли и муэдзин стал созывать правоверных, я вошел в мечеть первый и вышел последний. Так я поступал ежедневно. При этом, если я видел, что турки стукаются лбом о пол один раз, я стукал лбом дважды. В то время как прочие делали поясные поклоны, я простирался на полу. Благодаря такому моему поведению слухи об обращенном в истинную веру гяуре разнеслись по всему городу, и я получил репутацию святого. Мне даже дали отдельную хижину, где бы я мог предаваться благочестивым упражнениям. Дела у меня пошли отлично, стали появляться деньжонки, и я одно время подумывал о том, чтобы навсегда остаться в Стамбуле и, объявив себя пророком, написать дополнительную главу к Корану. Но тут произошла глупая история, и турки заподозрили, что я шарлатан. Чепуха вышла: один благочестивый турок пришел ко мне за наставлением и застал у меня девчонку. Ну и пошла писать губерния! Сплетни пошли по всему Стамбулу. Я подумал-подумал да и удрал на левантинском судне, а Коран так и остался недоконченным. Пожалуй, это вышло к лучшему. Глупо было навсегда отказаться от христианских женщин и ветчины, и из-за чего отказываться-то?! У этих ихних гурий всегда воняет изо рта чесноком, а баранина, которую турки имеют обыкновение жрать, отвратительна.
    Беседуя таким образом, мы миновали Фэрхам и Ботлей и выехали на Бишопстокскую дорогу. Известковая почва, по которой нам приходилось доселе ехать, сменилась песками. Лошади ступали мягко, и стук копыт не мешал разговору. Впрочем, говорил всегда один Саксон, а я только слушал его. Я думал о недавно покинутом родном доме и о том, что нас ждет впереди, и веселая болтовня мне казалась тяжелой и неуместной.
    По небу ходили облака, но месяц по временам выглядывал из-за туч и освещал вившуюся перед нами бесконечную дорогу. По обеим сторонам дороги попадались там и сям домики с садами, подходившими к самой дороге. В воздухе пахло спелой клубникой.
    — Приходилось ли вам убивать в запальчивости человека? — спросил меня Саксон.
    — Никогда.
    — Эге! Ну, когда вы услышите звяканье скрещивающихся стальных клинков и взглянете врагу прямо в лицо, то сразу же позабудете все нравственные правила, наставления и прочую чепуху, которой вас обучил отец и другие. Искусство фехтования тоже на войне неприложимо.
    — Но я не изучал фехтовального искусства, — ответил я, — отец показал мне лишь, как надо наносить прямой, честный удар; этот меч разрубает квадратный дюйм железной полосы.
    — Для меча Скандерберга нужна и рука Скандерберга, — заметил Саксон, я осматривал этот меч — великолепный клинок. Такие мечи некогда имели все правоверные пуритане, и ими-то и заставляли своих противников заучивать священные тексты и петь благочестивые псалмы.
    Это было время, когда считалось нужным
    Больше грешников лупить,
    Чтобы рай на свете водворить.
    Итак, вы фехтовальному искусству не обучались?
    — Нет, не обучался.
    — И не беда. Для старого и опытного воина вроде меня знание этого искусства составляет все, но для нового Геркулеса вашего типа главное заключается в силе и энергии. Я часто замечал, что люди, навострившиеся попадать в набитого соломой попугая и рубить голову деревянному турку, оказываются никуда негодными на войне. Да это и понятно.
    Вооружите-ка попугая самострелом или дайте турку не деревянному, а живому в руки ятаган, — и тогда эти ученые стрелки и драгуны сейчас же почувствуют себя неспокойными. Я убежден, мистер Кларк, что мы будем с вами добрыми товарищами. Позвольте, как это говорится у старика Бутлера? Да:
    Друзьями были баронет
    И сквайр, и зла меж ними нет.
    Знаете, живя в вашем доме, я не смел цитировать „Гудибраса“ из боязни рассердить вашего отца. Бедовый он старичок!
    — Послушайте, — сказал я сурово, — если вы хотите, чтобы мы на самом деле были добрыми товарищами, отзывайтесь об отце с большей почтительностью и без этой противной фамильярности. Отец едва ли стал бы вас держать у себя в доме, если бы знал историю вашего перехода в мусульманство.
    — Верно! Верно! — подтвердил искатель приключений, посмеиваясь. Между мечетью и пуританской молельней большое расстояние. Но, пожалуйста, не горячитесь, мой друг. У вас нет сдержанности в характере. Я уверен, что с годами ваш характер сделается более ровным. Как же, помилуйте? Едва познакомившись со мною и не успев поговорить и пяти минут, вы уже собирались мне проломить голову. А после этого вы все время гонялись за мной, как злая собака, и кусали меня каждый раз, когда вам казалось, будто я уклоняюсь от истинного пути. Я должен вам напомнить, что вы теперь вступаете в военную среду, в среду людей, которые дерутся на дуэлях из-за всякого пустяка. Вы скажете одно неосторожное слово, а вам всадят рапиру в живот.
    — Прошу и вас помнить о том же самом, — ответил я запальчиво. Характер у меня мирный, но я не выношу двусмысленных слов и угроз.
    — Боже мой! — воскликнул Саксон. — Я вижу, что вы уже хотите изрубить меня в куски и привезти в лагерь Монмауза в разобранном виде. Ну-ну! Мы еще успеем с вами повоевать, так ссориться друг с другом совершенно лишнее. Скажите, что это за дома виднеются перед нами там налево?
    — Это деревня Сватлинг, — ответил я. — А там направо в ложбине видите огоньки? — это город Бишопсток.
    — Значит, мы отъехали уже на пятнадцать миль. Поглядите-ка — на востоке розовые пятна: это уже заря занимается. Эге! Но что такое? Должно быть, кроватей мало стало, если люди спят на больших дорогах.
    Темное пятно на дороге, которое я видел еще издали, оказалось при нашем приближении человеческой фигурой. Человек лежал ничком, вытянувшись во весь рост и положив на голову скрещенные руки.
    — Должно быть, какой-нибудь пьяный из ближайшей гостиницы, — заметил я.
    Саксон поднял свой крючковатый нос кверху. Он был похож на коршуна, почуевшего падаль.
    — Нет, — сказал он, — тут пахнет кровью. Этот человек, кажется, спит тем сном, от которого не просыпаются.
    Он соскочил с лошади и перевернул лежащего человека на спину. При холодном бледном свете утренней зари мы увидели неподвижные, широко раскрытые глаза и белое как мел лицо. Чутье старого солдата не обмануло его. Перед нами лежало существо, испустившее свое последние дыхание.
    — Чистая работа, — произнес Саксон, опускаясь на колени возле убитого и шаря у него в карманах. — Конечно, тут орудовали разбойники. В карманах ни гроша, то есть ни одного грошика; даже на погребение не оставили ничего.
    — Как он был убит? — спросил я, в ужасе глядя на неподвижное лицо, которое напоминало мне опустевший дам, брошенный жильцом.
    — Удар кинжалом сзади и удар прикладом пистолета по голове. Он, должно быть, умер недавно, а вместе с его жизнью исчезли все деньги, бывшие у него в кармане. А человек, должно быть, был с положением. Камзол из тонкого сукна, даже на ощупь видно, что товар дорогой. Панталоны атласные, а пряжки на башмаках серебряные. Плуты, должно быть, здорово поживились. Знаете что, Кларк: поедем им вдогонку! Это будет хорошее, большое дело.
    — О да, это будет хорошее дело! — воскликнул я пылко. — Что может быть лучше, как учинить правосудие над этими подлыми убийцами?
    — Пфуй! — воскликнул Саксон. — Юстиция прененадежная дама, и притом в руках у нее есть палка о двух концах. Ведь мы с вами — не забывайте этого мятежники и, как таковые, подлежим благодетельному воздействию правосудия. Не будем же соваться ему на глаза без надобности. Я вам предлагал отправиться вдогонку за разбойниками совсем с другой целью. Я имел в виду отнять у них деньги, взятые у этого человека, да заодно отобрать уж и все то, что при них имеется. Ведь все их состояние приобретено незаконными путями, а мой ученый друг Флеминг вполне выяснил, что ограбление грабителя — не грабительство. Но спрашивается: куда нам спрятать труп?
    — А зачем нам его прятать? — спросил я.
    — Ах, молодой человек, молодой человек! Не знаете вы, что значит война и военные предосторожности. Представьте себе, что тело это будет найдено сегодня. Крик и гам поднимутся по всему околотку, и нас с вами, как людей неизвестных, заподозрят и арестуют. Предположим, мы оправдаемся, хотя это вовсе не так легко, как кажется. Но судьи, во всяком случае, станут нас допрашивать, кто мы такие, откуда едем и куда направляемся. Поверьте мне, что от этих расспросов добра нам не будет. Поэтому, — и обратившись к трупу, Саксон произнес, — извините меня, мой неизвестный и молчаливый друг, что я позволю себе сволочь вас вон в те кусты. Вы полежите там денек или два никем не замеченные, и вследствие этого из-за вас не пострадают порядочные люди.
    И он уже схватил труп за ноги. Но я соскочил с лошади и, взяв товарища за руку, воскликнул:
    — Ради Бога, не обращайтесь с телом таким образом! Зачем вы тащите его за ноги? Уж если, по вашему мнению, нужно его отсюда удалить, то я его отнесу с должным уважением.
    Говоря таким образом, я взял труп на руки и отнес его к кустам желтого терновника недалеко от дороги. Я положил тело на землю и закрыл его ветвями.
    — У вас бычьи мускулы, но сердце женщины, — пробормотал мой товарищ. Клянусь обедней, что старый псалмопевец с седой бородой был прав. Кажется, он сказал о вашем характере именно что-то в этом смысле. Ну, теперь надо набросать немного пыли на кровавые пятна, а затем мы можем двигаться в дальнейший путь, не опасаясь быть привлеченными к ответу за чужие грехи. Дайте я только подтяну хорошенько подпругу, и мы скорее выберемся из опасного места.
    Мы поехали дальше, и Саксон заговорил:
    — Много я видал на своем веку этих дворян большой дороги. Приходилось мне иметь дело и с албанскими разбойниками, и с пьемонтскими бандитами, и с ландскнехтами, и со свободными рыцарями Рейна, и с алжирскими пикаронами, и со всякой дрянью. Я положительно не знаю ни одного человека этой профессии, который мог бы рассчитывать дожить до старости. Опасное это ремесло, и рано или поздно, а дело кончается тем, что вам надевают тесный галстук и заставляют танцевать по воздуху. А какой-нибудь добрый друг стоит внизу и дергает вас за ноги для того, чтобы облегчить вас от дыхания, которое случайно осталось еще в вашей глотке,
    — Но и здесь еще не конец, — сказал я.
    — Конечно, не конец. За виселицей следует ад с огнем и вечные мученья. Так, по крайней мере, нам говорят наши добрые друзья пасторы. Да, нечего сказать, человек живет всю жизнь живет без денег, затем его вешают, и, наконец, он горит в вечном огне. Это в полном смысле слова тернистый путь. Но с другой стороны, если представляется случай взять туго набитый кошелек, как это удалось, например, этим плутам, которых я предлагал догнать, то почему и не рискнуть будущим блаженством?
    — Но какую пользу им может принести этот туго набитый кошелек? спросил я. — Эти кровожадные негодяи зарезали человека, чтобы овладеть несколькими десятками золотых монет. И каково будет им самим от этих монет, когда наступит их смертный час?
    — Верно, верно, — сухо сказал Саксон. — Но смерть-то когда еще наступит, а деньги могут пригодиться между тем. Так вы говорите, что это Бишопсток? А вон там огоньки, видите? Это что такое?
    — Это, по всей вероятности, Бальзам, — ответил я.
    — Ну, нам; в таком случае, надо поспешать. Я хотел бы быть в Солсбери, прежде чем окончательно рассветет. Там мы поставим лошадей в конюшню и будем отдыхать до вечера. Нет никакого толку, если человек или животное прибывает на войну в изнуренном виде. И кроме того, днем по дорогам то и дело скачут курьеры, а может быть, разосланы уже и конные разъезды. Зачем нам подвергаться опасности? Нас могут остановить, начнут расспрашивать. Мы днем будем отдыхать, а ночью ехать. Кроме того, надо держаться подальше от больших дорог. Самое лучшее, мы поедем Солсберийской равниной, а в Сомерсетском графстве — лугами. Таким образом, мы сделаем наш путь безопасным.
    — Ну, а что, — спросил я, — если Монмауз даст сражение прежде, чем мы успеем к нему прибыть?
    — Что ж! Тогда мы потеряем удобный случай окончить жизнь насильственной смертью. Представьте себе, молодой человек, что Монмауз разбит и его войско рассеяно? Тогда мы можем проделать прекраснейшую шутку. Мы появимся в качестве двух верноподданных граждан, которые ехали от самого Гэмпшира, чтобы сразиться с врагами короля. Мы можем себе даже выпросить вознаграждение за наше усердие деньгами или землей. Ну-ну, не хмурьтесь, я ведь шучу.
    Давайте подымемся на эту гору пешком: пусть лошади передохнут. Моя лошадь еще совсем свежая, а вот ваша-то, кажется, начала сдавать.
    Светлая полоска на востоке постепенно увеличивалась и ширилась, и скоро все небо покрылось маленькими, розовыми перистыми облачками. Выехав на небольшое взгорье, близ Чандлер-Фордо и Ромсея, мы в юго-восточном направлении увидали дым из домов Саутгемптона, а позади, на горизонте, сквозь утренний туман виднелась широкая, черная линия Нового леса. Нас обогнали несколько скачущих всадников, но они были слишком заняты своим делом, чтобы приставать к нам с расспросами.
    Проехала пара телег, а по боковой дороге тянулся целый караван вьючных лошадей, нагруженных главным образом деревянными ящиками. Погонщики снимали свои шляпы с широкими полями и кричали нам приветствия. В Ренбридже, когда мы проезжали мимо, обыватели еще только подымались, открывали ставни, и заспанные люди подходили к заборчикам садиков, чтобы посмотреть на нас. Наконец мы достигли Дина. Большое красное солнце внезапно появилось на горизонте, в ароматном утреннем воздухе послышалось жужжание насекомых. В этой деревне мы отдохнули немного, дали лошадям напиться, а сами выпили по кружке эля. Расспрашивали у трактирщика про восстание, но он ничего не мог сообщить; он очень мало интересовался политикой. Трактирщик сказал нам:
    — За водку мне приходится платить пошлины шесть шиллингов и восемь пенсов за галлон. Прибавьте к этому полкроны на перевозку и убыль. Продаю же я водку по двенадцати шиллингов. Вот и вся моя политика, и кто будет королем Англии, мне, право, неинтересно. Вот если бы вы мне дали короля, который сумеет предохранить хмель от порчи, тогда другое дело; я сделаюсь его рьяным приверженцем.
    Так говорил трактирщик, и очень многие люди придерживались его воззрений на политику.
    От Дина к Солсбери дорога идет степью, болотами и низинами. Только на берегах Вельдшира есть одинокая деревушка. Лошади наши, немного отдохнув, бодро двинулись вперед. Утро было чудное, солнечное, и мы приободрились. Скучная ночная поездка и история с мертвым телом привели было нас в уныние. Дикие утки, кулики, бекасы, испуганные топотом наших лошадей, то и дело перелетали дорогу. Лежавшее между папоротниками стадо красивых ланей вскочило при нашем приближении и помчалось к далекому лесу. Проезжая мимо густой древесной чащи, я увидел неопределенные очертания какого-то большого белого животного, прятавшегося между деревьями.
    Думаю, что это был один из тех диких быков, о которых я так много слышал от крестьян. Эти быки обитали на юге Англии в лесах и отличались такой дикостью и свирепостью, что ни одно живое существо не осмеливалось к ним приближаться.
    Перед нами открывался широкий горизонт. Воздух был прохладный, бодрящий. Бодрило также и совершенно новое для меня чувство, что вот я еду делать большое дело. Я почувствовал сильный прилив энергии; такого ощущения мне ни разу не дала тихая сельская жизнь. Обстановка действовала также и на моего опытного товарища. Его трескучий голос стал громче, и он затянул какую-то заунывную песню на непонятном языке.
    В объяснение он мне сказал, что это восточная ода, которой его выучила вторая сестра валахского господаря.
    — Да, что касается Монмауза, — вдруг сказал он, возвращаясь к действительности. — Непохоже на то, чтобы он дал сражение вскорости, хотя, в сущности, для него было бы выгодно нанести удар как можно скорее, прежде чем войска короля успеют собраться. Дух его последователей был бы этим сильно поднят. Но едва ли он может это сделать… Ему не только еще нужно собрать войско, но и вооружить его, а это вовсе не легкое дело. Представьте себе, что Монмауз может поднять пять тысяч людей — с меньшим количеством ему двинуться нельзя. Мушкетом будет вооружен только один из пятерых. У остальных будут только пики, дубины или что-нибудь в этом роде. Для того, чтобы превратить весь этот сброд в войско — нужно время. На основании всего этого я думаю, что сначала будут происходить только мелкие стычки. Генерального сражения ждать еще долго.
    — Мы приедем, наверное, к нему на четвертый или пятый день после его высадки, — сказал я.
    — Да, за это время он со своим маленьким штабом офицеров едва ли успеет собрать войско. Хоть нам и приказано ехать в Таунтон, но едва ли мы найдем его там. А не слыхали ли вы, нет ли в этой части страны богатых папистов?
    — Не знаю, — ответил я.
    — Если там есть богатые паписты, то есть и сундуки с драгоценной посудой и серебряные блюда. Я не говорю уже о дамских бриллиантах и прочих сундуках, которые очень и очень могут пригодиться доброму солдату. Что это за война без грабежа! Это бутылка без вина или раковина без устрицы. Глядите-ка, вон какой хорошенький домик выглядывает из-за деревьев. Я убежден, что в этом домике есть масса хороших вещей. Если бы мы захотели получить эти вещи, то могли бы иметь их: стоит только пригрозить мечом. Кстати, ведь вы можете засвидетельствовать, что ваш отец подарил мне, а не дал взаймы лошадь?
    — Зачем вы мне говорите это?
    — А затем, что человек, давший воину взаймы лошадь, может потребовать у него половину добычи. Вот что говорит по этому поводу ученый Флеминг: „Имеет ли право тот, кто дал взаймы лошадь, требовать себе добычу, приобретенную занявшим?“ В этом своем рассуждении он приводит пример следующего рода: один испанский генерал дал взаймы лошадь одному из своих капитанов. Этот же капитан взял в плен генерала неприятельской армии, который выкупился за двадцать тысяч крон. Тогда испанский генерал подал на капитана в суд, требуя в свою пользу половину выкупа. Такой же пример приводит и знаменитый Петринус Беллус в своей книге „De Vo Milltari“, которая очень читается в военных кругах.
    — Я могу вам обещать, — ответил я, — что отец к вам никаких претензий в этом роде не предъявит. Взгляните-ка лучше вон на ту вершину горы. Поглядите, как солнце красиво освещает высокую колокольню. Эта колокольня своим каменным пальцем указывает дорогу, по которой должен пойти каждый из нас.
    — Да, — произнес Саксон, — вот в церквах то же: очень много имеется там разного серебра и драгоценностей. Я помню, что в Лейпциге, во время моей первой кампании, мне удалось приобрести тяжелый серебряный подсвечник. Мне потом пришлось продать этот подсвечник жиду-ростовщику за четверть цены. Но даже и продав так невыгодно эту вещь, я набил себе ранец доверху монетами.
    В это время лошадь Саксона обогнала немного мою, и мой взгляд упал на товарища. Во все время нашего путешествия мне не пришлось взглянуть на него, чтобы полюбоваться, как идет ему военное снаряжение. И теперь я прямо был поражен происшедшей в нем переменой. Худой и длинный, в штатском платье он казался смешным. Теперь же, сидя в седле, в стальной каске, из-под которой выглядывало его суровое худое лицо, в буйволовом камзоле, покрытом кольчугой, и в высоких сапогах из недубленой кожи, он казался настоящим старым опытным воином. Сидел он на коне свободно, молодцевато, лицо его носило надменное, смелое выражение. Сейчас было видно, что этот человек сумеет постоять за себя в кровавой битве. Словам Саксона я мало доверял, но внешность его была такова, что даже я, новичок в военных делах, понял, что передо мною находится настоящий солдат.
    — А вот и Эвон, видите, дома выглядывают из-за леса? Мы находимся приблизительно в трех милях от Солсберси.
    Прямо против нас виднелась высокая каменная колокольня. Саксон поглядел на нее и сказал:
    — Красивая колокольня! Люди в старину, кажется, только тем и занимались, что громоздили камни на камни. И, однако, тогда все-таки происходили упорные битвы и лилась кровь. Стало быть, не все время они предавались каменной работе, а находили время и для солдатских забав.
    — В те времена церковь была очень богата, — ответил я, подгоняя Ковенанта, который стал уже полениваться. — Но глядите, навстречу едет человек, от которого мы можем узнать кое-что о войне.
    К нам быстро приближался всадник. Внешность его показывала, что он уже давно скакал. И человек, и лошадь были серы от пыли и забрызганы грязью. Он мчался, спустив поводья и склонившись низко к седлу. Видно было, что он торопился изо всех сил.
    Саксон загородил дорогу курьеру и крикнул:
    — Эге, приятель! Каковы новости с запада?
    — Мне некогда разговаривать, — ответил курьер, замедляя ход. — Я везу важные бумаги от мэра города Лайма, Григория Альфорда, в совет его величества. Мятежники делают большие успехи и собираются, как пчелы в улей, со всех сторон. Под оружием у них уже несколько тысяч, и весь Девоншир в движении. Конница мятежников под командой лорда Грея была отбита от Бридпорта красными милиционерами Дорсета. Но несмотря на это, все ушастые виги, начиная от канала и кончая Северным, бегут к Монмаузу.
    Сообщив вкратце все эти вести, курьер помчался во весь дух дальше, подымая вокруг себя облака пыли.
    — Жаркое, стало быть, поставлено на огонь, — произнес Саксон, подгоняя лошадь. — Драка, какая ни на есть, была, и мятежникам теперь волей-неволей придется обнажать шпаги и извлекать ножи. Им нужно выбирать между победой или поражением, а в последнем случае во всех городах графства расставят виселицы. Да, молодой человек, мы начинаем отчаянную игру.
    — А заметили ли вы, что лорд Грей потерпел неудачу? — спросил я.
    — Ну, это вздор. Неудача эта не имеет никакого значения. Речь идет о какой-нибудь кавалерийской стычке. Монмауз не повел бы своих главных сил к Бридпорту. Зачем ему Бридпорт? Этот город не по дороге. Это была, вероятно, самая мелкая стычка. Знаю я дела этого рода. Выстрелят по три раза, а потом удирают друг от друга, вот и все. А потом обе стороны хвастают победой. Однако мы уже въехали в улицы городка, предоставьте теперь мне разговаривать, а сами помалкивайте. Ваша неуместная правдивость может отправить нас на виселицу прежде времени.
    Мы двинулись по широкой главной улице, которая называлась Высокой, и сошли с коней у гостиницы „Голубой медведь“. Нас встретил конюх, которому Саксон громким голосом и пересыпая свою речь грубыми солдатскими ругательствами, отдал подробное наставление относительно обращения с нашими лошадьми. Затем, звякая шпорами, он вошел в общую комнату, сел в кресло и, закинув ногу на ногу, потребовал хозяина. Тот явился, а Саксон изложил ему то, что нам требуется, тоном, не допускающим никаких возражений.
    — Все, что у вас есть самого лучшего, и немедленно! — командовал он. Во-первых, самую большую комнату с двумя постелями. Подушки должны быть мягкими, а белье надушено лавандой. Мы сделали большое путешествие и нуждаемся в отдыхе. Кроме того, слушайте хозяин: чтобы тухлятины и разбавленного водою вина я не видел. Нам нужно самое свежее кушанье и настоящее французское вино! Я должен вам сказать, хозяин, что мы с приятелем люди высокопоставленные, хотя и не находим нужным называть себя первому встречному. Итак, старайтесь изо всех сил, а то вам же самим будет хуже.
    Эта речь вместе с надменными манерами и свирепым лицом моего товарища произвели такое действие на хозяина, что он немедленно принес нам завтрак, приготовленный им для трех офицеров Голубого полка, которые сидели в соседней комнате. Из-за нас им пришлось ожидать еды еще полчаса, а мы, сидя за перегородкой и пожирая их каплуна и пирог из дичи, отлично слышали, как офицеры жаловались и бранились. Наевшись как следует и выпив бутылку бургонского вина, мы отправились в свою комнату и, улегшись в постели, крепко заснули.

Глава IX
СТОЛКНОВЕНИЕ В „ГОЛУБОМ МЕДВЕДЕ“

    Спал я несколько часов и был разбужен страшным треском. А затем из нижнего этажа послышались пронзительные крики и звяканье стали. Я вскочил с кровати; ложе моего товарища было пусто. Дверь нашей комнаты оказалась отворенной. Шум продолжался, и мне показалось, что я расслышал голос Саксона. Схватив меч, я, не надевая каски и брони, поспешил вниз по лестнице.
    Передняя и коридор были битком набиты перепуганными служанками и любопытными слугами, сбежавшимися подобно мне на шум. Я пробился через эту толпу в комнату, в которой мы завтракали утром. Круглый стол посередине комнаты был опрокинут. На полу виднелись три разбитые бутылки, вино текло в разные стороны, валялись также груши, яблоки, орехи и осколки блюд и тарелок. Я увидал также рассыпанные карты и ящик для игральных костей, а около дверей стоял Децимус Саксон, держа в руке рапиру. Другая рапира у него была зажата между ногами. Перед ним стоял молодой офицер в голубой форме, красный от гнева и стыда. Офицер оглядывался кругом, как бы ища оружия взамен того, которого его лишили. Этот офицер мог бы служить прекрасной моделью для скульптора, который пожелал бы изобразить бессильное бешенство.
    Около этого офицера стояли его два товарища, тоже одетые в голубые мундиры. Я заметил, что они стояли, взявшись руками за рукоятки рапир. Тогда я стал рядом с Саксоном и приготовился защищать его и себя.
    — Что бы сказал ваш фехтовальный учитель? — говорил Саксон, обращаясь к своему противнику. — Его надо выгнать вон за то, что он вам не объяснил, как надо обращаться с оружием. Долой этого учителя! Нечего сказать, хорош гусь! Из-за него офицеры королевской гвардии срамят себя, обнаруживая неумение управлять рапирой.
    Старший из офицеров, коренастый брюнет с полным лицом, ответил:
    — Эта насмешка, сэр, отчасти заслужена нами, но без нее можно было бы обойтись. Я совершенно согласен с тем, что наш товарищ напал на вас слишком поспешно и что такой молодой воин, как он, должен относиться более почтительно к опытному кавалеру вроде вас.
    Другой офицер, красивый человек аристократической внешности, сказал тоже что-то в этом роде и прибавил:
    — Если вас это извинение удовлетворяет, я готов к нему присоединиться, если же вы добиваетесь большего, то я охотно беру это дело на свою ответственность и буду с вами драться.
    Саксон добродушно улыбнулся и толкнул отнятую рапиру своему противнику.
    — Ладно уж, берите свое шило! — сказал он. — А другой раз, как будете драться на рапирах, наносите удар, держа рапиру вверх, а не вниз. Опуская ее, вы открываете кисть руки, и противник всегда вас может обезоружить.
    Молодой человек вложил шпагу в ножны. Он был страшно сконфужен тем, что Саксон его так быстро обезоружил и так презрительно его отпустил. Не говоря ни слова, он вышел из комнаты. Децимус Саксон и два оставшихся офицера подняли стол и начали приводить комнату в порядок. Я помогал им в этом.
    — Ко мне первый раз пришли три дамы, — ворчал старый искатель приключений, — я только что собирался объявить игру, а этот молодой петушок вдруг налетел на меня. Такая, право, досада! Из-за него же мы потеряли три бутылки мускатного вина. Если бы этому молодому человеку. пришлось пить столько дрянного вина, сколько я его пил на своем веку, он не швырялся бы так добром.
    — Это очень горячий юноша, — ответил старший офицер, — вы ему дали хороший урок, пускай он пока посидит у себя в комнате и поразмыслит хорошенько, это принесет ему пользу. А что касается мускатного вина, то дело легко поправить. Мне будет очень приятно, если вы и ваш друг сделаете нам честь выпить с нами этого вина.
    — Я был внезапно разбужен шумом и до сих пор не знаю, что такое у вас тут случилось, — ответил я.
    — Самая обыкновенная трактирная ссора, — ответил старый офицер. Благодаря искусству и рассудительности вашего друга дело не имело серьезных последствий. Прошу вас, садитесь на камышовый стул, а вы, Джек, закажите вина. Наш товарищ разбил бутылки, а мы возьмем новые. Это наше право. Спросите самого лучшего вина, Джек. Мы играли в „фараон“, сэр. Мистер Саксон играет в эту игру так же хорошо, как и бьется на рапирах. Молодому Горсфорду очень не везло, он начал сердиться и сделался очень обидчивым. Ваш друг рассказывал о своих путешествиях по чужим странам и заметил, что во французских войсках дисциплина, по его мнению, лучше, чем в английских. Молодой Рорсфорд вспылил. Слово за слово, и дело дошло до того, что вы видели. Молодой человек только что поступил на военную службу и торопился показать свою храбрость. А другой офицер прибавил:
    — Своим поступком он показал не храбрость, а недостаток уважения ко мне, его начальнику, ибо, если бы мистер Саксон сказал что-нибудь оскорбительное для английской армии, то право защищать нашу честь оставалось за мной. Я старший капитан и имею майорский патент. Я и должен защищать честь полка, а он — всего-навсего безусый корнет, который не умеет еще порядком обучать свою роту.
    — Вы правы, Огильви, — сказал другой офицер, садясь за стол и обтирая карты, забрызганные вином. — Если бы это сравнение между английской и французской армией было сделано французским гвардейцем с целью похвастаться и унизить нас, то мы могли бы обидеться и вызвать его на дуэль. Но ведь это говорится англичанином, и притом опытным в военном деле человеком. Обиды тут нет и быть не может. Совершенно напротив, это — полезная и поучительная самокритика.
    — Верно, Амброз, верно. Без этой критики наше военное дело застынет на одном месте, а нам надо во что бы то ни стало идти вперед. Наша армия должна идти рука об руку с армиями материка, которые непрестанно и быстро усовершенствуются.
    Эти рассудительные замечания офицеров мне очень понравились, и мне захотелось с ними поближе познакомиться за бутылкой вина. О королевских офицерах я судил до сих пор со слов отца, который их терпеть не мог и называл щеголями и буянами. Но, проверив эти предрассудочные мнения на опыте, я нашел, что они совершенно неправильны. Так случается и со всеми нашими мнениями, которые основаны не на знакомстве с жизнью и опыте.
    Внешность у этих офицеров была совсем не воинственная. Сними с них сабли и высокие сапоги, и они сошли бы за самых мирных обывателей с изящными манерами. Разговор их имел главным образом научный характер. Они толковали о новейших открытиях Бойля в области химии и об опытах по определению веса воздуха. Говорили они серьезно и обнаруживали при этом недюжинные знания. Но в то же время было очевидно, что эти люди мужественны и любят физический труд. Ученый в них не поглощал воина.
    — Я хотел бы вам задать один вопрос, сэр, — произнес один из офицеров, обращаясь к Саксону, — скажите, пожалуйста, во время ваших продолжительных путешествий по Европе не встречались ли вы с кем-нибудь из тех ученых и философов, которые своим именем прославили Германию и Францию?
    Мой товарищ почувствовал себя неловко, по всей вероятности, потому что наука была для него совершенно чуждой областью. Он, однако, ответил:
    — В Нюренберге я встретил одного такого человека. Это был какой-то Гервинус или Герванус. Про него рассказывали, будто он может превращать железо в золото с такой же легкостью, как я обращаю, скажем, вот этот табак в золу. Старик Паппенгеймер взял этого Гервинуса, дал ему тонну железа и, заперев его в каземат, велел ему превратить это железо в золото, угрожая в противном случае вывернуть ему клещами пальцы. И я вам могу поклясться, что этот человек не мог сделать ни одной золотой монетки. Я был капитаном караула, и по моему приказу была обыскана вся башня. Грустно мне это было, признаюсь я вам, так как я и сам хотел попользоваться и дал этому шарлатану небольшую железную жаровню, надеясь, что он превратит ее в золотую.
    — Ну, наука уже давно доказала вздорность алхимии, превращения металлов и прочее, — сказал высокий офицер, — даже старый сэр Томас Браун из Норвича, столь усердно защищавший старые понятия, ничего не может сказать против доводов науки. Все эти алхимики, начиная от Трисметиста и кончая Альбертом Великим, Аквинатом, Луллием, Базилем Валентином, Парацельсом и K°, ничего не дали, кроме слов.
    — Да и тот плут в Нюренберге только болтал, — подтвердил Саксон, кроме него я еще знал одного человека. Это был некий Ван-Гельштадт, человек очень ученый. За небольшое вознаграждение, за некоторый гонорарий, так сказать, он составлял гороскопы. Такого мудрого человека я и не видывал. О планетах и созвездиях он говорил вполне свободно, точно эти планеты и созвездия были его домашней утварью. К кометам он также не имел никакого почтения и толковал о них так, словно это были гнилые апельсины, а не кометы. Нам ВанТельштадт объяснил природу кометы. Это, видите ли, самая обыкновенная звезда, но только у нее в середине пробита дыра и оттуда вываливаются внутренности, которые и образуют хвост. О, этот Ван-Гельштадт был настоящий философ.
    — Ну, а пробовали вы его мудрость на деле? — спросил улыбаясь один из философов.
    — По правде говоря, нет, — ответил Саксон, — я всегда старался держаться подальше от всякой черной магии и прочей чертовщины. Вот другое дело мой товарищ Пирс Скоттон. Этот Пирс, надо вам сказать, служил в императорской кавалерийской бригаде. Вот он-то и уплатил Гельштадту розовый нобиль, а тот ему пообещался составить гороскоп, в которой бы рассказывалась вся будущая жизнь Скот-тона. Насколько мне помнится, по звездам выходило, что Скоттон чересчур привержен к вину и женщинам, и затем в гороскопе говорилось, что у него дурной глаз и нос, подобный карбункулу. Звезды говорили также, что Скоттон дослужится до маршальского жезла и умрет в глубокой старости. Оно, может быть, так бы и вышло, но только месяц спустя с ним вышла неприятная история. Когда его полк проходил через Обер-Граушток, он упал с лошади и был насмерть раздавлен своей же конной ротой. Лошадь оказалась разбитой на ноги и споткнулась, а порчу лошади никто не заметил — не только планеты, но даже полковой коновал, а парень он был — я про коновала говорю — опытный.
    Офицеры, выслушав это рассказ, весело рассмеялись и поднялись со своих мест. Бутылки были пусты, а сумерки уже начали сгущаться.
    — Нам предстоит работа, — сказал один из офицеров, которого звали Огильви, — нам надо найти нашего пылкого товарища и объяснить ему, что нет никакого бесчестия в том, что он был обезоружен опытным бойцом. И кроме того, надо приготовить помещения для полка; мы сегодня или завтра соединяемся с войсками Черчилля. А вы, кажется, направляетесь на запад?
    — Да, мы принадлежим к войскам герцога Бофорта, — ответил Саксон.
    — Неужели? А я думал, что вы из Портмановской желтой милиции. Я надеюсь, что герцог мобилизует все имеющие у него силы и задаст восставшим трепку еще до прихода королевских войск.
    — А у Черчилля много войск? — спросил небрежно мой товарищ.
    — Не более восьми сотен конницы, но к этому отряду присоединится милорд Гевершам с четырьмя тысячами пехоты.
    Простились мы с нашими симпатичными врагами очень серьезно, причем я сказал:
    — Надеюсь встретиться с вами на поле битвы, если не раньше.
    Децимус Саксон по этому поводу заметил впоследствии:
    — Ну, мистер Михей, вы им подпустили здоровую двусмыслицу. Ловко, даже чересчур ловко для такого любителя правды, как вы. Если мы встретимся с ними на поле битвы, то это произойдет при такой обстановке: перед нами будут торчать рогатки из пик и моргенштернов, а их лошадям придется перескакивать через устроенные нами искусственные препятствия. Иначе мы их встретить не можем. У Монмауза конницы нет, такой конницы, которая могла бы противостоять королевской гвардии.
    — Как вы с ними познакомились? — спросил я.
    — Видите ли, спал я недолго. У меня уже привычка такая, чтобы в военное время мало спать. Поглядел на вас, вижу, что вы здорово спите, а снизу до меня доносится стук игральных костей. Я спустился по лестнице и кое-как пристроился к их- компании. Это вышло очень хорошо, ибо в моем кошельке теперь на пятнадцать гиней больше, чем прежде. Я бы еще больше выиграл, если бы не этот молодой болван. Сперва он на меня накинулся, а потом они стали толковать о пустяках — об этих химиях и тому подобной чепухе. Ну, скажите, пожалуйста, какое дело голубым гвардейцам до химии? Командовавший пандурами Вессенбург позволял офицерам за обеденным столом о многом разговаривать. Иногда он даже бывал чересчур снисходителен, но такие разговоры Вессенбург едва ли бы потерпел. Попробовали бы его офицеры о химии рассуждать, он задал бы им химию! Таких молодцов Вессенбург отдал бы прямо под военно-полевой суд, и в самом лучшем случае они были бы разжалованы в солдаты.
    Я не стал спорить с Саксоном и осуждать его Вессенбурга, презиравшего химию. Вместо этого я предложил ему закусить, а затем оставшееся у нас в распоряжении время употребить на осмотр города и его достопримечательностей, между которыми первое место занимает чудный собор. Здание это так прекрасно и изящно, что его громадные размеры совершенно незаметны. Чтобы уяснить себе громадность собора, надо обойти его кругом и побродить в его обширных притворах. Весь храм был в грандиозных арках. Высокие колонны освещались солнечными лучами, проходившими через цветные стекла окон, и бросали вокруг себя странные тени. Даже мой болтливый товарищ, войдя в собор, сделался серьезным и молчаливым.
    Этот собор — великая молитва, овеществленная в камне.
    Возвращаясь в гостиницу, мы шли мимо городской тюрьмы; перед тюрьмой, в отгороженном месте, находились три громадных собаки ищейки. Глаза у животных были свирепые, красные, из пастей высовывались красные языки. Сторож объяснил, что ищеек держат для того, чтобы ловить бежавших преступников, скрывающихся в Солсберийской равнине: Равнина кишела ворами и разбойниками до тех пор, пока не завели этих собак.
    Было совсем темно, когда мы вернулись в гостиницу. Поужинав и уплатив по счету, мы стали готовиться к отъезду.
    Перед отъездом я вспомнил о бумажке, которую вручила мне мать, и, вынув ее из кармана, прочитал ее при свете масляной лампы. На листке были явно видны следы слез, которые проливала бедная матушка, а заключалось оно в следующем:
    „Наставления госпожи Мэри сыну Михею, данные в двенадцатый день июня. Год от рождения Господа Нашего тысяча шестьсот восемьдесят пятый. Даны сии наставления по случаю его отъезда на войну. Подобно древнему Давиду он едет сразиться с Голиафом папизма, который своими беззакониями исказил священные обряды, существующие в Английской Церкви и необходимые по закону Божьему.
    И да соблюдет мой сын следующие наставления:
    1) Меняй носки при всяком удобном случае. Я тебе положила в седельный мешок две пары. Можешь купить еще. На западе этот товар дешев и хорош.
    2) Если будешь страдать коликами, вешай на шею заячью ножку. Это самое лучшее средство.
    3) Молитву Господню читай каждое утро и вечер. Читай также священное писание — особенно книгу Иова, псалмы и евангелие от Матфея.
    4) В эликсире Даффи содержатся многие полезные свойства. Он гонит слизь, мокроту, ветры и простуду. Принимать его нужно по пяти капель. Маленький пузырек этого эликсира ты найдешь в дуле своего левого пистолета. Пузырек для сохранности обернут в шерстяную тряпочку.
    5) В подкладку твоей нижней фуфайки я зашила десять золотых монет. Трать эти деньги только в самой последней крайности.
    6) Сражайся храбро за дело Господа, но все-таки молю тебя, Михей, во время сражений не ходи очень вперед. Пускай и другие тебе помогают. Особенно не лезь в самую середину свалки, а защищай разумно знамя протестантской религии.
    И о, Михей, мой милый, хороший мальчик! Возвращайся домой к своей матери живой и здоровый, а не то я умру с горя! Молиться за тебя я буду беспрестанно“.
    Этот внезапный взрыв материнской нежности в последних строках письма расстрогал меня, и на мои глаза навернулись слезы. Но письмо матушки в то же время и вызвало на моем лице улыбку. Моей милой матушке некогда было вырабатывать тонкий слог, и она была женщина простая. Ей казалось необходимым облечь свои наставления в форму заповедей, для того, чтобы я их точнее выполнял.
    Думать мне над ее советами долго не пришлось, ибо я едва только успел дочитать письмо матушки, как услышал голос Саксона, звавшего меня. Оседланные лошади стучали подковами по камням двора. Пора было уже ехать.

Глава Х
ОПАСНОЕ ПРИКЛЮЧЕНИЕ НА РАВНИНЕ

    Не успели мы отъехать полумили от города, как послышался стук барабанов и звуки военных рогов. Это подходил конный полк, о прибытии которого нам сообщили офицеры в гостинице.
    — Хорошо, думается мне, что мы успели улизнуть, — произнес Саксон, этот молодой петух пронюхал, должно быть, про нас и сыграл со мной скверную шутку. Кстати, не видали ли вы моего шелкового платка?
    — Нет, не видал.
    — Так, должно быть, платок вывалился у меня из-за пазухи во время нашей схватки. Мне очень жаль платка. Я небогатый человек, и такие вещи терять убыточно… Майор сказал, что этот полк состоит из восьмисот человек, а за ними следует еще три тысячи. Ну, если мне придется встретить этого Огльторпа или Огильви — как его там? — после окончания дела, — я ему прочту хорошее наставление. Пускай-ка он поменьше думает о химии, да получше сохраняет военные тайны; оно, конечно, хорошо быть вежливым с незнакомыми людьми и рассказывать им все, что они у тебя спрашивают, но правду говорить в этих случаях не годится.
    — Да, может быть, и он вам солгал, — возразил я.
    — Ну-ну, это едва ли! У него слова с языка сорвались. Ну-ну, Хлоя, потише! Рада, что нажралась овса и готова скакать во весь опор. Чертовски темно, Кларк, прямо дороги не видно.
    Мы двинулись по широкой дороге, которая белелась впереди нас в тумане. По обе стороны дороги виднелись деревья. Различали мы, однако, их очертания плохо, так как вечерний туман плотно окутывал собой все. Ехали мы по восточному краю этой великой равнины, имеющей сорок миль в длину и двадцать миль в ширину. Солсберийская равнина захватывает большую часть Вельдшира и переходит в Сомерсетшир. Через эту именно пустыню и идет большая дорога на запад, но по большой дороге мы не поехали, а избрали боковой путь, ведущий к той же цели. Мы рассчитывали, что этот сравнительно маловажный путь не будет охраняться королевской конницей. Подъезжая по большой дороге к перекрестку, ведущему на избранный нами окольный путь, мы услышали позади стук копыт.
    — Вот едет кто-то, не боящийся мчаться галопом в темноте, — сказал я.
    — Сюда, сюда, в тень! — быстрым шепотом скомандовал Саксон. — Держите меч наготове. Вон его из ножен. Это — гонец с важным поручением, иначе он не порол бы такую горячку.
    Став под деревья, мы начали присматриваться. По дороге двигалось какое-то расплывчатое пятно, которое принимало все более определенные очертания и, наконец, превратилось в человека, сидевшего верхом на коне. Всадник заметил нас уже после того, как поравнялся с местом, на котором мы стояли; он немедленно остановил коня и с каким-то странным беспокойством начал оглядываться.
    — Здесь ли Михей Кларк? — воскликнул он наконец. Голос был мне очень и очень знаком.
    — Я — Михей Кларк, — ответил я.
    — А я — Рувим Локарби, — ответил всадник, придавая своему голосу шутливо-иронический тон. — Дорогой Михей, я непременно обнял бы вас, но, к сожалению, это невозможно. Если я сделаю подобное покушение, то непременно вывалюсь из седла, да и вас увлеку в своем падении. Вот и сейчас, остановив сразу лошадь, я чуть-чуть не полетел кувырком. Да, по правде сказать, и все время я только и делаю, что шлепаюсь наземь и снова взбираюсь на лошадь. И это от самого Хэванта, прошу заметить. Лошадь, видно, попалась такая. С нее очень удобно падать.
    — Боже мой, Рувим, зачем это вы прискакали сюда? — воскликнул я изумленно.
    — За тем, Михей, за чем и вы, и дон Децимо Саксон, любивший купаться в Соленте. Я вижу этого благородного дворянина? Как изволите поживать, ваше превосходительство?
    — Так это вы, молодой петушок? — проворчал Саксон, не особенно обрадованный прибытием Рувима.
    — Сам, собственной персоной, — ответил Рувим, — а теперь, веселые кавалеры, подстегивайте лошадок и марш вперед. Терять нам времени нельзя. Завтра мы должны поспеть в Таунтон.
    — Но, дорогой Рувим, это немыслимо. С какой стати вы поедете к Монмаузу? Что скажет ваш отец? Вы, может быть, думаете, что наше путешествие является чем-то вроде увеселительной прогулки — так разуверьтесь, пожалуйста! Это предприятие может окончиться очень печально. Если мы даже победим, то это случится после долгого кровопролития. Опасности многочисленны. Знаете, Рувим, ведь всем нам угрожает смертная казнь.
    Рувим пришпорил лошадь.
    — Вперед, дети, вперед! — воскликнул он. — Это все решено и покончено. Я намерен во что бы то ни стало подарить свою собственную августейшую особу его высокопротестантскому высочеству Иакову, герцогу Монмаузу. Меч я взял, а лошадь украл. И то, и другое я тоже предназначаю в подарок герцогу.
    Мы двинулись вперед, и я стал расспрашивать Рувима:
    — Объясни мне, пожалуйста, как это все случилось? — спросил я своего приятеля. — Я ужасно, всем сердцем рад видеть тебя рядом со мной, но ведь ты, насколько мне известно, никогда не интересовался религией и политикой? Как же в тебе созрело это внезапное решение?
    — По правде тебе сказать, — ответил Рувим, — мне совершенно все равно, кто будет сидеть на английском троне — король или герцог! Ни за того, ни за другого я не отдал бы и пуговицы. Ведь мне же прекрасно известно, что доходы „Пшеничного снопа“ не увеличатся ни в том, ни в другом случае. Рувима Локарби ни тот, ни другой на должность придворного советника не позовет. Я брат, ни за короля, ни за герцога распинаться не намерен, но я принадлежу к партии Михея Кларка. Я его сторонник с головы до пят. Михей едет на войну, ну так и я пойду! Чума меня возьми, если я от него отстану.
    Говоря эти слова, Рувим поднял вверх руку, потерял равновесие и шлепнулся в придорожные кусты. Ноги его беспомощно болтались в темноте.
    Наконец он выбрался из кустов и, вскарабкавшись на лошадь, произнес:
    — Это уже десятый раз. Отец мне говорил, что, сидя на лошади, не нужно крепко прижиматься к седлу. Старик говорил: „Ты эдак полегонечку поднимайся и опускайся“. Ну я больше все опускаюсь, и притом совсем не полегонечку.
    — Ах, чертова кукла! — воскликнул Саксон. — Спрашиваю вас во имя всех святых, значившихся в календаре, каким манером вы думаете удержаться на лошади, встретясь с врагом, если вы уже теперь, мирно путешествуя по большой дороге, то и дело валитесь на землю?
    — Отчего же не попытать счастья, ваше превосходительство? — ответил Рувим, оправляя камзол. — Может быть, мои внезапные и неожиданные движения приведут в смущение и страх этого самого врага.
    — А вы этим не шутите! В ваших словах гораздо более правды, чем вы думаете, — сказал Саксон и, приблизившись к нему, поехал совсем рядом.
    Так Рувим и двигался между нами, и упасть ему было бы некуда, если бы он даже захотел. А старый солдат продолжал свою мысль:
    — Мне гораздо легче сражаться с человеком вроде того молодого петуха в гостинице, а он все-таки кое-что по части оружия знает. Вы же или вот Михей ничего не знаете, и поэтому справиться с вами труднее. Про того дурня я знаю, что он будет делать, и как нападет, и как станет защищаться, а про вас этого сказать нельзя. Не зная научных приемов фехтования, вы начнете изобретать свои собственные, и эти изобретения могут оказаться, на мою беду, удачными. Да вот, например, я знал обер-гауптмана Мюллера. Это был лучший боец на саблях во всей императорской армии. Он, бывало, на пари отрубал любую пуговицу на камзоле противника, не портя материи. Вот какой он был мастер, и, однако, он был убит на дуэли прапорщиком Цолльнером, служащим в нашем полку. А этот Цолльнер так же хорошо дрался на рапирах, как вы, Локарби, верхом ездите. Рапира не то что эспадрон, она колет, а не рубит, и поэтому, дерясь на рапирах, человек от боковых ударов себя не защищает. Что же сделал Цолльнер? Руки у него были длинные, и он, схватив рапиру, как палку, изо всей силы ударил ею противника по лицу, а затем, прежде чем тот успел опомниться, проколол его насквозь. Конечно, если бы дуэль можно было повторить, обер-гауптман взял бы свое, но что вы прикажете делать, если человек отправился на тот свет? Тут уж дело конченое.
    — Если опасными бойцами считать тех, кто не знает, как управляться с мечом, — ответил Рувим, — то я буду еще ужаснее того джентльмена с трудно произносимым именем, о котором вы рассказываете. Позвольте, однако, мне докончить рассказ о моих приключениях. Рассказ этот прервался вследствие того, что я… сошел с лошади в кусты. О вашем отъезде я узнал рано утром, а куда вы уехали, я узнал от Захарии Пальмера. И вот я решил тоже людей посмотреть и себя показать. Меч я взял взаймы у Соломона Спрента, а лошадь… Отец мой был в отлучке, уехал в Госпорт, ну, стало быть, я отправился в конюшню и взял самую лучшую лошадь. Я слишком уважаю старика, чтобы мог его обидеть. А старик был бы, конечно, огорчен, если бы узнал, что сын его уехал на войну на плохой лошади. Ехал я целый день с самого раннего утра, два раза меня останавливали, считая за сумасшедшего, но мне везло, и я от этих благодетелей удирал. Я знал, что еду по пятам за вами. Я ведь вас в солсберийской гостинице искал. Да и не я один — вас там все искали.
    Децимус многозначительно посвистал, видимо, встревоженный этими словами.
    — Нас искали? — спросил он.
    — Да, по-видимому, они заподозрили, что вы вовсе не те люди, за которых вы себя выдавали. Когда я проезжал мимо, гостиница была окружена войсками, но никто не мог мне сказать, по какой дороге вы поехали.
    — Ну что? Разве я не прав? — воскликнул Саксон. — Эта юная ехидна пронюхала правду и натравила на нас весь полк. Нам надо поторапливаться, они, наверное, послали за нами погоню.
    — Но мы уже не на большой дороге, — заметил я, — они, даже если станут нас преследовать, не догадаются, что мы поехали по этой дороге.
    — А все-таки показать им пятки будет куда благоразумнее, — сказал Саксон, пуская свою кобылу галопом. Локарби и я последовали его примеру и быстро помчались по степи.
    Изредка попадались небольшие участки соснового леса, и из чащи неслись крики сов и мяуканье диких кошек, а затем опять шли низины и болота. Над нашими головами носились, нарушая тишину своими криками, выпи и утки. Дорога местами густо заросла папоротниками. Из земли высовывались корни растений. Лошади спотыкались и падали на колени. В одном месте деревянный мост через речку оказался разрушенным, и нам пришлось переезжать вброд, причем вода доходила до пояса.
    Вначале там и сям мелькали огоньки, свидетельствующие о том, что мы находимся недалеко от человеческого жилья, но потом огоньки становились все реже и реже. Только вдали виднелся темный туманный горизонт.
    Из-за туч показался месяц, и лучи его стали слабо освещать степь, покрытую целыми облаками тумана. Благодаря этому свету мы могли теперь различать дорогу, которая сливалась с давящей ее со всех сторон степью.
    Мы решили, что погони не будет. Всякие опасения миновали, и мы замедлили ход. Рувим потешал нас рассказами о том, какое возбуждение было вызвано в Хэванте нашим отъездом…
    И вдруг в ночной тишине мы услышали глухое топанье лошадиных копыт. Саксон немедленно же спрыгнул на землю и стал напряженно прислушиваться.
    — Клянусь сапогами и седлом! — воскликнул он, снова вскакивая на лошадь. — Они следуют за нами по пятам! По слуху, их двенадцать всадников. Нам во что бы то ни стало надо от них отделаться или прощай-прости Монмауз!
    — Дадим лошадям полную свободу! — заметил я. Мы дали шпоры и помчались по темной степи. Ковенант и Хлоя были совсем свежие и шли карьером без всяких с нашей стороны принуждений. Но лошадь нашего друга, утомленная целодневной ездой, начала тяжело дышать. Было совершенно ясно, что долго она не выдержит. Зловещий топот позади нас продолжал раздаваться, и время от времени мы его явственно слышали.
    — А ведь лошадь твоя долго не выдержит, Рувим, — тревожно сказал я своему- другу.
    Лошадь Рувима споткнулась, и мой приятель чуть не полетел через ее голову.
    — Старая лошадка совсем расклеилась, — печально произнес Рувим, — мы сбились с дороги, и она, бедняжка, не может скакать по неровному грунту это для нее чересчур.
    — Да, мы сбились с дороги, — подтвердил Саксон, оглядываясь через плечо. Он ехал немного впереди… — Но имейте в виду, что и голубые мундиры ехали весь день и их лошади тоже долго не продержатся. Но как это они, во имя неба, угадали, по как9Й дороге мы едем?
    И словно в ответ на этот вопрос далеко за нами вдруг прозвучала в ночной тишине чистая, напоминающая звон колокольчика нота. Эта нота постепенно ширилась и росла, и, наконец, весь воздух наполнился ее гармонией.
    — Ищейка! — воскликнул Саксон.
    Вслед за первой нотой последовала вторая, более резкая и пронзительная, а затем послышался лай. Сомнений не оставалось.
    — Это другая! — промолвил Саксон. — Они взяли с собой тех самых собак, которых мы видели у собора. Черт возьми, Кларк, могли ли мы думать тогда, что через несколько часов они будут преследовать нас же самих.
    — Мать Пресвятая! — воскликнул Рувим. — А я-то было собирался умирать на поле битвы, — вместо этого приходится играть роль собачьего мяса. Это не того, это — против уговора.
    — Они ведут собак на своре, — сказал сквозь зубы Саксон, — если бы они спустили их, те скрылись бы в темноте. Эх, кабы где-нибудь поблизости речка была — мы бы их сбили со следа.
    — Слушайте! — воскликнул Рувим. — Моя лошадь дольше нескольких минут этим аллюром идти не может. Если я стану, вы двигайтесь, а обо мне не беспокойтесь, так как собаки не по моему следу идут, а по вашему. В подозрении у них состоят лишь два незнакомца, останавливавшиеся в гостинице, а обо мне и речи нет.
    — Ну нет, Рувим, мы должны и жить, и умирать вместе, — ответил я грустно. Я видел, что лошадь его все больше и больше слабела. — Теперь темно, они различать людей не станут и отлично отправят тебя на тот свет.
    — Будьте мужественны, — крикнул старый солдат, ехавший теперь в двадцати ярдах впереди, — мы слышим топот погони так ясно потому только, что ветер дует в нашем направлении, но нас они, я готов держать пари, не почуяли до сих пор. Мне думается, что они поехали тише.
    — Да, топот копыт не так явственен, как прежде, — сказал я радостно.
    — Этот топот до такой степени неявственен, что я перестал даже его слышать, — подтвердил мой товарищ.
    Мы остановили истомленных лошадей и стали прислушиваться, но до нас не доносилось ни звука. Только ветер тихо шелестел в вереске да уныло кричал козодой. За нами расстилалась необъятная равнина; половина ее была освещена луной, другая половина оставалась погруженной в ночную тень. На тусклом горизонте не видно было никаких признаков жизни и движения.
    — Или нам удалось их сбить со следа, или же им самим надоела погоня и они вернулись назад, — заметил я. — Но скажите, что это такое с нашими лошадьми делается? Мой Ковенант храпит и дрожит всем телом.
    — Мое бедное животное совсем загнано, — заметил Рувим, наклоняясь вперед и гладя потную шею лошади.
    — А все-таки отдыхать нам нельзя, — сказал Саксон, — опасность еще не миновала. Вот проедемте еще милю-две, тогда будем в полной безопасности… Однако, черт возьми, не нравится мне это!..
    — Что вам не нравится?
    — А вот то, что лошади-то наши дрожат. Животные иногда видят и слышат куда больше нас, людей. Я бы вам порассказал кое-что из собственного опыта. Когда я служил на Дунае и в Политикате, я видел кое-что поучительное в этом роде. Рассказывать мне только некогда — вот беда. Итак, вперед, господа, а отдохнем после.
    Мы дали шпоры лошадям, и они, несмотря на усталость, бодро двинулись вперед по неровному грунту. Ехали мы таким образом довольно долго и, наконец, остановились. Нам хотелось отдохнуть, и мы стали поздравлять друг друга с тем, что благополучно избавились от наших преследователей.
    И вдруг, когда мы уже собирались отдыхать, где-то совсем близко от нас раздался похожий на звон колокольчика лай. На этот раз лай был гораздо громче, чем прежде, не было никакого сомнения в том, что собаки следовали за нами по пятам.
    — Проклятые псы! — воскликнул Саксон, пришпоривая лошадь и пускаясь снова в дорогу. — Я так и думал, что они спустили собак со своры. Теперь мы от этих дьяволов никуда не спасемся, надо только поискать удобного места, где бы мы их могли достойно встретить.
    — Не бойся, Рувим! — крикнул я. — Нам теперь приходится считаться только с собаками. Хозяева спустили их со своры, а сами вернулись в Солсбери.
    — И пусть они себе сломают шею на дороге! — воскликнул Рувим. — Что они, за крыс нас, что ли, считают, что спустили на нас псов?! И после этого Англия называется христианской страной?! Но ехать я, Михей, все-таки не могу. Бедная Дидона не может и одного шага сделать.
    В то время как Локарби говорил, близкий и свирепый лай собак снова разнесся по ночному воздуху. Собаки то глухо рычали, то заливались тонким пронзительным лаем. Они точно торжествовали, что их добыча находится уже близко от них.
    — Ни шагу больше! — воскликнул Рувим Локарби, останавливаясь и вынимая меч. — Если уж надо воевать, буду воевать здесь.
    — Да что же, место прекрасное! — ответил я. Как раз перед нами возвышались две обрывистые скалы, расстояние между ними было равно приблизительно футам пятнадцати. Мы въехали в эту расщелину, и я крикнул Саксону, чтобы он ехал к нам, но его лошадь шла гораздо быстрее, чем наши, и когда я ему кричал, он был более чем в ста ярдах от нас. Нас он не слыхал, и звать его было бесполезно.
    — Ну ладно, пускай его едет! — сказал я поспешно. — Ставь свою лошадь вот за этой скалой, а я поставлю Ковенанта здесь. Это будет своего рода препятствие для ослабления силы атаки. С лошади не сходи, а руби их мечом, и руби сильнее!
    Итак, мы стояли в тени скал и ожидали наших страшных преследователей.
    Вспоминая об этом происшествии, дорогие дети, я всегда думаю, что для нас с Рувимом это была трудная проба или испытание, называйте как хотите. Мы были молодые, неопытные воины, и вот при каких обстоятельствах нам пришлось обнажить мечи для первого раза. И сам я думаю, да и другие в этом со мною соглашались, что из всех опасностей, грозящих человеку, самые страшные — это опасности диких и свирепых животных. Если ты с человеком сражаешься, то знаешь, что это человек, у которого и слабые стороны есть, который может и струсить при случае, а ты, дескать, этим и воспользуешься; не то дикий зверь. Тут уж никаких таких надежд питать не приходится. Мы с Рувимом знали наперед, что псы растерзают нас непременно, если мы их не зарубим. Да, друзья мои, бой со зверем — бой неравный. Жизнь человеческая драгоценна, вы нужны друзьям и знакомым, а собаки — что!
    Все эти мысли нам с Рувимом пришли в голову в то время, когда мы с обнаженными мечами сидели, успокаивая наших испуганных лошадей и ожидая злых собак.
    Ждать нам долго не пришлось. В ушах наших снова прозвучал продолжительный громкий лай, а затем водворилась глубокая тишина, нарушаемая только быстрым, прерывистым дыханием испуганных лошадей. А затем внезапно и бесшумно на площадке между скалами, ярко освещенной лунным светом, появилось громадное, красно-бурое животное. Собака бежала, низко пригнув к земле черную морду. Появилась она и сейчас же исчезла во мраке. Животное не остановилось, не замедлило бега, не оглядываясь по сторонам, оно неслось вперед по своему следу.
    Вслед за этой собакой появилась вторая, а затем — третья. Все они были громадны и при тусклых лучах месяца казались еще больше и страшнее, чем на самом деле. Как и первая, эти собаки не обратили на нас никакого внимания и устремились по следу, оставленному Децимусом Саксоном.
    Первую и вторую собаку я пропустил. Я не ожидал того, что они пробегут мимо, но когда третья выпрыгнула на освещенную месяцем площадку, я вытащил из правого кобура пистолет и, поддерживая его длинное дуло левой рукой, сделал выстрел. Пуля попала в цель, так как пес свирепо завыл от бешенства и боли, но на меня он не бросился, а продолжал бежать по следу.
    Локарби тоже выстрелил, но в то время, когда был сделан этот второй выстрел, собака уже исчезла в кустах, и едва ли этот выстрел причинил ей вред.
    Собаки пробежали так бесшумно и быстро, что их можно было принять за страшные привидения ночи. Если бы не свирепый вой, которым ответил один из псов на мой выстрел, я счел бы их за бестелесных собак сказочного охотника Герна.
    — Вот так звери! Но что же нам делать, Михей? — воскликнул мой товарищ.
    — Они идут по следу Саксона, — ответил я, — мы должны поспешить, а то он один с ними не управится. А что, погони-то за нами не слышно?
    — Ничего подобного.
    — Значит, они вернулись обратно, а собак спустили на нас в виде последнего средства. Собаки, конечно, дрессированные и, сделав свое дело, вернутся в город. Однако, Рувим, надо поторапливаться: мы должны помочь товарищу.
    — В таком случае мне придется пришпорить тебя еще раз, моя маленькая Дидоночка, — воскликнул Рувим. — Ну-ну же, лошадка, постарайся. Ей-Богу, Дидона, у меня не хватает духа тебя пришпорить. Уж постарайся сама для хозяина!
    Лошадь точно поняла слова хозяина и принялась галопировать, причем скакала так усердно, что я, несмотря на все усилия, не мог опередить Рувима, и Ковенант все время шел позади Дидоны.
    — Должно быть, он поехал сюда, — произнес я, тревожно всматриваясь в ночной мрак, — он говорил, что подыщет удобное место для того, чтобы дать псам отпор. А может быть, ввиду того что мы все равно отстали, он не надеялся на лошадь и утикает от погони.
    — Ну от этих собак ни на какой лошади не уедешь. Они его все равно настигнут, — возразил Рувим. — Саксон это, конечно, понимает. Эге! Что это такое?
    При свете месяца мы увидели на земле что-то черное и неподвижное. Это был труп собаки, конечно, той, в которую я выстрелил.
    — Ну, слава Богу, с одной покончили, остаются только две! — воскликнул я радостно.
    В этот момент, налево от нас и совсем близко, раздались два пистолетных выстрела. Мы направили лошадей в эту сторону и мчались теперь во весь опор.
    И вдруг во мраке ночи раздался оглушительный рев и лай. Сердце у нас обоих захолонуло, теперь это был уже не такой лай, который мы слышали в то время, как собаки шли по следу, отыскивая свою жертву. Это был непрерывный глухой рев, настолько свирепый, что сомнений для нас не оставалось никаких. Очевидно, псы настигли свою жертву.
    — Помилуй Бог!.. Вдруг они его стащили с лошади! — воскликнул прерывающимся от волнения голосом Рувим.
    Та же самая мысль пришла и мне в голову, мне приходилось присутствовать на охоте на выдру, и я слыхал лай и рев, который подымает стая, настигнув свою жертву и терзая ее в клочья. Теперь происходило это самое.
    На сердце у меня было очень скверно. Я обнажил меч и решил, если мне не удастся спасти товарища, ответить, по крайней мере, как следует этим четвероногим дьяволам. Продравшись кое-как через молодые заросли дрока, мы прибыли к нашей цели. Глазам нашим представилась совершенно неожиданная сцена.
    Прямо перед нами виднелась круглая лощинка, ярко освещенная лунными лучами. В середине лощинки возвышался гигантский камень. Таких камней рассеяно много в Солсберийской долине; это — остатки доисторических жертвенников. Камень имел никак не менее пятнадцати футов в вышину и во время оно стоял, разумеется, прямо, но ветер, непогода и осыпающаяся почва изменили его положение. Камень стоял под известным наклоном, и вследствие этого ловкий человек мог вскарабкаться на его вершину.
    И вот на верхушке этого камня, неподвижный, со скрещенными по-турецки ногами, сидел Децимус Саксон, похожий на диковинного идола прежних дней. Децимус сидел, важно попыхивая своей бесконечно длинной трубкой, что он делал всегда при затруднительных обстоятельствах. А внизу, у основания монолита (так называют эти камни наши ученые), заливались бешеным лаем две громадные ищейки. Собаки прыгали, становились одна другой на спину и бесновались, стараясь добраться до бесстрастной фигуры, сидевшей наверху, но все было напрасно. В бессильном бешенстве они и подняли тот оглушительный рев, который нас так напугал.
    Любоваться этой страшной сценой нам пришлось недолго, ибо собаки, как только нас завидели, бросили свои бессильные попытки добраться до Саксона и устремились на нас с Рувимом. Одна изних, громадное животное с горящими глазами и разинутой пастью, прямо бросилась на Ковенанта, стараясь схватить его за шею. При лунном свете я видел белые громадные зубы. Но я встретил собаку как следует. Сильным ударом наотмашь я разрубил ей морду. Пёс повалился, корчась, в лужу собственной крови.
    Рувим с намерением встретить собаку пришпорил лошадь, но бедная, усталая Дидона устрашилась свирепого пса и, сделав несколько скачков, внезапно стала. Всадник полетел через голову лошади прямо на животное. Рувиму пришлось бы плохо, если бы он был предоставлен собственным силам. Он мог защищать свою глотку от зубов свирепой ищейки несколько моментов самое большее. Но я, видя отчаянное-положение товарища, вытащив оставшийся заряженным пистолет и, сойдя с коня, всадил пулю в бок псу, который боролся с Рувимом. Животное пронзительно завыло, пасть его закрылась, и оно медленно упало на землю. Рувим встал, испуганный, ушибленный, но ни мало не пострадавший.
    — Я тебе обязан жизнью, Михей, дай Бог, чтобы я прожил столько, чтобы иметь время тебе отплатить за это, — сказал он.
    Саксон, слезший с камня, прибавил:
    — А я обязан вам обоим. Я плачу всегда мои долги. Я помню и зло, и добро. Как я без вас слез бы с этого пьедестала? Мне пришлось бы сидеть тут до скончания века, питаясь собственными сапогами. Santa maria! Ловкий удар вы нанесли, Кларк. Голова пса разлетелась вдребезги словно гнилая тыква. А что собаки за мной гнались — это неудивительно. Я забыл в Солсбери не только шелковый платок, но и запасную подпругу. Псы гнались и за мной, и за Хлоей.
    — А где Хлоя? — спросил я, обтирая окровавленный меч.
    — Хлоя сама о себе хлопочет. Видите ли, как было дело. Видя, что псы меня догоняют, я сделал в них выстрел сперва из одного пистолета, а потом из другого, но извольте попасть в цель в то время, когда ваша лошадь скачет со скоростью двадцать миль в час. Дела мои оказывались весьма скверными. Зарядить пистолеты во второй раз было некогда, а моя рапира… Это лучшее оружие для дуэли, но зачем она, когда приходится иметь дело с собаками? Я прямо не знал, что предпринять, и вдруг увидел этот камень, поставленный добрыми древними жрецами. Очевидно, ставя этот камень, жрецы знали, что делают услугу храбрым кавалерам, спасающимся от гнусных четвероногих, я и забрался на него не мешкая, да и мешкать-то некогда было, ибо одна из моих пяток все-таки попала в ротик собачке. Она бы меня стащила вниз, если бы сумела разжевать шпору, но шпора, к счастью, оказалась несъедобной… Я думаю, все-таки, что одна из моих пуль попала в собаку.
    Саксон зажег хлопчатобумажную бумагу, хранившуюся в портсигаре, и стал осматривать труп собаки.
    Оглядев пса, нападавшего на Рувима, он воскликнул:
    — Эге, эта собака продырявлена точно решето. Скажите, добрый мистер Кларк, чем это вы заряжаете ваши пистолеты?
    — Двумя свинцовыми пулями, — ответил я.
    — И, однако, две свинцовые, пули сделали в теле собаки по крайней мере двадцать дыр. И о, чудеса-чудеса! Из кожи собаки торчит горлышко пузырька!
    — Боже мой! — воскликнул я. — Теперь я вспомнил. Моя дорогая матушка положила в дуло одного из пистолетов пузырек эликсира Даффи.
    Рувим закатился хохотом.
    — Вот так так! — воскликнул он. — Хо-хо-хо! А ты и всадил этот элексир в собаку. Представь себе, что эта история рассказывается у нас в «Пшеничном снопе», то-то смеху будет. Михей спас жизнь Рувиму, застрелив собаку пузырьком элексира Даффи!
    — Не одним пузырьком, а также и пулей, Рувим, хотя, конечно, смешнее будет, если о пуле совсем не упоминать. Слава Богу, что пистолет еще не развалился. Но что вы теперь полагаете делать, мистер Саксон?
    — Отыскать свою кобылу, если это только возможно, — ответил искатель приключений. — Мы находимся в необозримой пустыне, и теперь ночь. Найти теперь лошадь также трудно, как найти штаны шотландца в куче белья. Это я опять из «Гудибраса».
    — А вот лошадь Рувима Локарби не может далее двигаться, — ответил я, впрочем, если только зрение меня не обманывает, я вижу огонек вон там!
    — Это блуждающий огонек, — ответил Саксон и продекламировал из своей любимой поэмы:
    Манит, зовет издалека
    И в топь заводит бедняка.
    Впрочем, нет, — продолжал он, — огонь горит ярко и ровно. Так горят лампы, свечи, ночники, фонари и другие инструменты, приспособленные человеком к целям освещения.
    — А где свет, там и жизнь, — воскликнул Рувим, — двинемся-ка на огонек, может быть, мы найдем себе убежище.
    — Полагаю, что мы не наскочим на наших друзей-драгун, — произнес Саксон, — чтобы им опаршиветь. Как это они узнали, что мы едем к Монмаузу? А впрочем, может быть, этот самолюбивый офицерик сумел убедить товарищей, что я затронул честь полка, и они послали за нами погоню. Уж только попадись мне этот мальчишка! Я его не отпущу так скоро, как сегодня. Ну-с, ведите лошадей и пойдем на огонь. Больше нам делать ничего не остается.
    Пробираясь между болотинами, мы пошли по степи. Светлая точка продолжала гореть во мраке. Приближаясь к этому источнику наших надежд, мы строили догадки, откуда может происходить этот свет. Предположим, что это человеческое жилье: но кто же это такой? Это, очевидно, человек, недовольный даже Солсберийской равниной. Она показалась ему недостаточно дикой и пустынной, и он построил себе жилье вдалеке от дорог, пересекающих эту дивную степь.
    Действительно, дорога находилась во многих милях позади нас. Кроме нас, в это место степи никто, наверное, никогда не заходил. И мы-то забрались сюда по необходимости и случайно.
    Если нашелся пустынник, желавший навсегда уединиться от мира и людей, то он достиг своей цели.
    Постепенно приближаясь к светлой точке, мы увидали, наконец, освещенное окно небольшого домика. Домик был построен в ложбинке, и заметить его можно было только с той стороны, с которой мы к нему подходили.
    Небольшое пространство перед домом было очищено от кустарников, а посередине этого лужка ходила пропавшая Хлоя, пощипывая траву. Лошадь, по всей вероятности, подобно нам, пошла на огонек в надежде разжиться овсом и водой. Саксон крякнул от удовольствия и, взяв лошадь за уздечку, повел ее за собой. Мы приблизились к двери одинокого домика.

Глава XI
ПУСТЫННИК И ЗОЛОТОЙ СУНДУК

    Сильный желтый свет, привлекший наше внимание, выходил из отверстия, прорубленного в двери и игравшего роль окна. Когда мы подошли к домику, желтый свет сменился красным, а затем вдруг превратился в зеленый. Лица наши, стали поэтому мертвенно-бледными; особенно страшен был при этом освещении Саксон. Лицо его стало лицом мертвеца.
    А затем мы ощутили странный и неприятный запах, выходящий из избушки. Что за странность такая! Разные света, этот запах, пустыня кругом… Старый солдат не был чужд суеверий и поэтому оробел. Он остановился и вопросительно взглянул на нас. Мы с Рувимом, однако, твердо решили постучаться в дверь одинокого дома. Саксон не стал противоречить, но пошел позади. Я слышал, как он бормотал вполголоса приличные случаю заклинания.
    Подойдя к двери, я постучал в нее рукояткой меча и крикнул, что пришли усталые путники, ищущие убежища на ночь.
    В ответ на эти мои слова в избушке послышалось движение и поспешные шаги. Затем мы услыхали звон металла и шум запирающихся Замков. Наконец все смолкло. Я готовился постучать вторично., но за дверью раздался сильный, резкий голос:
    — Здесь, господа, очень тесно, а насчет провизии и совсем плохо. Вы находитесь всего в шести милях от Эмсбери, а там есть гостиница, называется «Герб Сесилей». В этой гостинице вы найдете все нужное и для вас самих, и для ваших коней.
    — Ну-ну, мой невидимый друг! — воскликнул Саксон, ободренный тем, что услыхал человеческий голос. — Вы, право же, принимаете нас далеко нелюбезно. Во-первых, одна из наших лошадей окончательно разбита, да и другие не могут двигаться далее. До «Герба Сесилей» нам добраться так же трудно, как до «Зеленого человека» в Любеке. Прошу тебя, добрый человек, пусти нас переночевать.
    За дверью опять послышался стук замков и стук болтов и засовов, и она медленно отворилась. Мы увидали человека, который с нами разговаривал.
    Он стоял на пороге ярко освещенный светом, выходившим из домика. Это был человек очень почтенной наружности. Его волосы были белы как снег, и внешность говорила о недюжинном уме и пылком характере. Когда вы смотрели на высокое задумчивое чело этого человека и на длинную белую бороду, вы говорили себе, что видите философа, но, взглянув на его острые блестящие глаза, на гордый орлиный нос, на гибкую, прямую фигуру, вы начинали думать, что это воин, обладающий большой силой, которую не могли сломить годы.
    Держал себя незнакомец важно и одет был богато, хотя и скромно — в черную бархатную одежду. Это богатство одежды находилось в странном противоречии с убожеством его пустынного жилища.
    — Ага! — произнес он, глядя на нас пристально. — Двое из вас еще не знают военного дела, но третий, я вижу, старый солдат. И, кроме того, я вижу, что за вами гнались.
    — Как это вы узнали? — спросил Децимус Саксон.
    — Ах, друг мой, в свое время я тоже принадлежал к военному сословию. Глаза мои не так уж слабы, и я могу видеть, что вы долго и усердно шпорили ваших лошадей. Нетрудно также понять, почему окровавлен меч этого юного великана. Он, конечно, не ветчину резал, а предавался менее невинному занятию. Однако оставим это пока. Каждый настоящий солдат заботится прежде всего о своей лошади. Прошу вас, спутайте лошадей и оставьте их около дома. У меня, к сожалению, нет здесь прислуги.
    Странное помещение, в которое мы вошли, было как бы продолжением горы, к которой оно было пристроено. Углы большой комнаты были во мраке, но посредине горел яркий костер из угля, а над костром висел подвешенный к потолку медный горшок. Около огня стоял длинный деревянный стол, заставленный странными по форме склянками, чашами и трубочками. Названий всей этой утвари и ее назначения я не знал и не знаю. На полке виднелся ряд бутылок, наполненных разноцветными жидкостями и порошками. На другой полке — книги в темных переплетах. Кроме этого, в комнате стоял другой, грубой, топорной работы, стол, двое шкапов, три или четыре деревянных стула и несколько больших щитов, прибитых к стенам. Щиты были покрыты непонятными цифрами и фигурами. Дурной запах, который мы слышали, подойдя к домику, здесь, в комнате, был очень силен. Исходил этот запах из медного горшка над огнем. Содержимое горшка кипело и бурлило. По комнате ходили пары.
    Хозяин дома вежливо поклонился нам и сказал:
    — Я последний представитель очень старого семейства. Зовут меня сэр Иаков Клансинг из Снеллобейского замка. Рувим наклонился ко мне и шепнул:
    — Неужто в его Снеллобейском замке воняет так же, как здесь?
    К счастью, старый рыцарь не слыхал этой шутки.
    — Прошу вас садиться, — продолжал сэр Иаков. — снимайте шлемы, латы, сапоги. Представьте себе, что вы находитесь в гостинице, и будьте как дома. Простите меня, что я на одну минуточку вернусь к начатому мною опыту. Это дело не терпит отлагательств.
    Саксон немедленно начал снимать с себя военные доспехи, но внимание мое было привлечено хозяином. Его изящные манеры и ученая внешность возбуждали мое любопытство и восхищение. Сэр Иаков приблизился к горшку, от которого шел дурной запах, и начал помешивать кипевшую в нем жидкость. Лицо его отражало беспокойство. Было очевидно, что он слишком долго из вежливости занимался с нами и боялся теперь, что его опыт, очевидно, очень важный, испорчен. Он опустил в горшок большую ложку, зачерпнул немного жидкости, а затем медленно влил ее снова в сосуд. Я увидал кипящую жидкость желтого цвета. Сэр Иаков, видимо, успокоился. Лицо его прояснилось, и он издал восклицание, означавшее удовольствие. Взяв со стола горсть беловатого порошка, он бросил его в котел. Содержимое немедленно зашипело и запенилось, причем пена капала на огонь внизу, вследствие чего пламя приняло странный, зеленоватый оттенок, который мы заметили при приближении. Порошок, очевидно, очистил жидкость, ибо, когда старик стал переливать ее из горшка в бутылку, она была уже не желтого цвета, а прозрачна как вода. На дне горшка оказался темноватый осадок, который он вытряс на лист бумаги. Сделав все это, сэр Иаков Клансинг отодвинул все бутылки на место и, улыбаясь, повернулся к нам.
    — Ах да! Запах в этой комнате, может быть, неприятен вашим носам, не привыкшим к химическим опытам? Так мы его сейчас выгоним.
    Он бросил несколько крупинок какой-то пахучей смолы в костер, и комната немедленно наполнилась благоуханием. Хозяин между тем покрыл стол белой скатертью и, вынув из буфета блюдо с холодной форелью и большой пирог с мясом, поставил все это на стол и пригласил нас садиться и есть.
    — Мне очень жаль, — сказал он, — что я не могу предложить вам чего-нибудь лучшего. Если бы мы были в Снеллобейском замке, я не оказал бы вам такого приема: будьте в этом уверены. Но, впрочем, для голодных людей и это хорошо. Кроме того, я могу вам предложить еще старого аликантского вина; у меня есть две бутылки.
    Говоря таким образом, он из темного угла комнаты принес вино, налил его в стаканы, уселся на дубовый стул с высокой спинкой и начал с нами любезно беседовать. Я рассказал старику о наших ночных приключениях, умолчав, однако, о том, куда мы едем. Сэр Иаков выслушал меня до конца, поглядел на меня пристально своими проницательными черными глазами и спокойно произнес:
    — Вы едете в лагерь к Монмаузу. Я знаю это, но, пожалуйста, не бойтесь. Я вас не выдал бы даже в том случае, если бы мог это сделать. Но скажите мне, неужели вы в самом деле думаете, что герцог может одолеть короля?
    Саксон ответил:
    — Видите ли, если герцог будет рассчитывать только на тех, кто прибыл с ним, то его война с королем будет дракой деревенской курицы с дрессированным боевым петухом. Но герцог рассчитывал, и вполне основательно, что вся Англия в настоящую минуту представляет громадный пороховой склад, и он старается бросить в этот склад горящую искру.
    Старец печально покачал головой.
    — Не верю я в это, — сказал он. — У короля много сил; скажите, откуда, например, герцог возьмет обученных солдат?
    — А милиция? — сказал я.
    — Да, — подтвердил Саксон, — среди милиции есть много людей старого парламентского закала. Люди охотно возьмутся за оружие, когда им скажут, что нужно защищать свою веру. Да что там толковать! Пустите только в лагерь к Монмаузу полдюжины гнусавых проповедников в широкополых шляпах, и все просвитериане зароются около них, как пчелы около горшка с медом. Ни один сержант не наберет столько новобранцев, как они. Вы разве не знаете, что для Кромвеля солдат в восточных графствах поставляли только проповедники. Ведь эти сектанты чудной народ. Для них посул вечного блаженства куда важнее десятифунтового кредитного билета. Хорошо было бы, если бы я мог уплатить свои долги этими обещаниями.
    — По вашим словам я вижу, сэр, — заметил наш хозяин, — что вы не сектант, и однако же вы не отдаете свою шпагу и ваши знания слабейшей стороне. Почему вы действуете таким образом?
    — Да именно потому, что это — слабейшая сторона, — ответил искатель приключений, — я с удовольствием уехал бы с братом в Гвинею и не путался бы в это дело, ограничившись передачей писем и тому подобными пустяками. Но уж если мне привелось принять участие в этой борьбе, то я буду сражаться за протестантизм и Монмауза. Мне все равно, кто будет сидеть на троне — Иаков Стюарт или Иаков Вольтере, но вот армия и двор Иакова Стюарта уже сформированы и вакансий там нет. Другое дело — Монмауз. Ему нужны и солдаты, и придворные, и может случиться, что он с радостью примет мои услуги и, само собою разумеется, прилично их оплатит.
    — Вы рассуждаете здраво, — ответил сэр Иаков Клансинг, — но упускаете из виду одно важное обстоятельство. Вы рискуете головой в том случае, если партия герцога потерпит поражение.
    — Ну, уж это само собою разумеется; но ведь без риска нельзя. Если в карты садишься играть, то надо и на ставку что-нибудь положить, — ответил Саксон.
    Старик обратился ко мне:
    — Ну а вы, юный сэр? Что вас заставило принять участие в столь опасной игре?
    — Я происхожу из пуританского семейства, — ответил я, — мои родные всегда сражались за народную свободу против утеснителей. Я пошел на войну вместо отца.
    — А вы, сэр, что скажете? — спросил сэр Иаков, взглядывая на Рувима.
    — Я поехал для того, чтобы людей посмотреть, и, кроме того, потому, что хочу быть вместе со своим другом и товарищем, — ответил Локарби.
    — Ну, господа, в таком случае у меня есть гораздо более уважительные причины ненавидеть всех, кто носит имя Стюартов! — воскликнул сэр Иаков. Если бы у меня не было дела, которое никак нельзя оставить, я, может быть, отправился бы с вами на запад. Да, я еще раз покрыл бы свою седую голову стальным шлемом. Да, я ненавижу Стюартов. Скажите мне, в чьих руках находится теперь Снеллобейский замок? Где те аллеи, среди которых жили и умирали Клансинги с тех самых пор, как Вильгельм Завоеватель вступил на английскую почву? Собственником этого чудного имения является теперь купчишка, темный человек, наживший себе богатство мошенничествами и утеснением рабочих. Если бы я, последний из Клансингов, осмелился войти в наши родовые леса, этот купчишка приказал бы сельским властям арестовать меня, а то просто выгнал бы меня при помощи своих наглых лакеев и конюхов.
    — Но как же случилось это несчастье? — спросил я.
    — Наполним наши стаканы! — воскликнул старик, наливая нам вина. Господа, я предлагаю следующий тост: да погибнут все вероломные и бесчестные принцы! Вы спрашиваете, как случилось, что я потерял свое родовое имение? Я отвечаю вам. В то время когда Карла I преследовали неудачи, я держал его сторону. Я защищал его как брата родного. Я сражался за него при Эджехилле, Незби и в двадцати битвах и стычках. Защищая права Карла на трон, я сформировал за свой счет конную роту. Отряд мой состоял из моих же садовников, конюхов и окрестных крестьян, преданных нашему дому.
    Моя военная казна стала истощаться, а деньги были нужны, так как борьба продолжалась. Пришлось расплавить серебряные блюда и подсвечники. Так не я один делал, а многие кавалеры. Серебряная посуда превратилась в деньги, которые пошли на уплату солдатам. Мы тянули таким образом несколько месяцев, а затем денег опять не стало, и опять мы стали искать их у себя же. На этот раз я продал дубовый лес и несколько ферм. Нас разбили при Марстоне, и, чтобы избегнуть последствий этой катастрофы, понадобились величайшие усилия. Деньги требовались в большом количестве. Я не стал вертеться в разные стороны, я отдал все свое состояние… В нашем околотке был мыловар, осторожный человек с толстой кожей. От гражданских распрей он стоял в стороне, но на мой замок поглядывал давно. Этот жалкий червяк был честолюбив, его заветная мечта была в том, чтобы сделаться дворянином, как будто можно сделаться дворянином, захватив старый дворянский дом?! Мне пришлось удовлетворить этого лавочника, я продал ему родовое имение, а деньги, вырученные от этой продажи, отдал все до последней копейки в казну короля. Когда нас окончательно разбили под Ворчестером, я прикрывал отступление молодого принца. Могу сказать положа руку на сердце, что в те времена я был последним роялистом — исключая тех; что были на острове Мене, — который защищал святость монархии. Республика объявила цену за мою голову, я был объявлен опасным бунтовщиком и вынужден был спасать свою жизнь бегством. Сев на корабль в Гарвиче, я прибыл в Голландию с мечом у пояса и несколькими золотыми монетами в кармане.
    — Ну, что же, для кавалера и этого довольно, — сказал Саксон, — в Германии ведь идут постоянные войны и в воинах нуждаются. Если северные немцы не воюют с французами и шведами, то уж будьте уверены, что южные немцы дерутся с янычарами.
    — Я так и поступил, — ответил сэр Иаков, — я нашел себе должность в голландской армии, и во время моей службы мне там пришлось встретиться еще раз на поле битвы с моими старыми врагами — круглоголовыми. Кромвель оказал помощь Франции и послал королю на помощь бригаду Рейнольдса. Людовик был очень рад прибытию этих прекрасных войск. Клянусь Богом, я вам рассказываю правду… Дело это было в Дюнкерке. Я стоял на крепостном валу… Представьте же себе: мне вместо того, чтобы помогать защите крепости, пришлось волей-неволей восхищаться атакой неприятеля. У меня прямо сердце запрыгало от радости, когда, я увидал своих круглоголовых соотечественников. Они шли на нас в атаку через пробитую брешь. Как я увидал этих ребят с лицами, как у бульдогов, так я не знаю, что со мной сделалось. Они шли с пиками наперевес, распевая псалмы и не обращая внимания на пули, которые так и свистали над ними. Ах! Какое это было зрелище! А затем они схватились врукопашную с фламандцами, и как схватились! Я должен был ненавидеть их. Они были враги, но я не мог их ненавидеть. Совершенно напротив, я радовался за них и гордился ими. Я почувствовал, что они — настоящие англичане. Прослужил я в Голландии, однако, недолго, ибо скоро был заключен мир, и я занялся химией, к которой имею большую склонность. Сперва я работал в Лейдене под руководством Форхсгера, а затем перебрался в Страсбург к Дечюи. Но я боюсь, что эти великие имена вам совершенно незнакомы.
    — Право! — воскликнул Саксон. — В этой химии есть, должно быть, что-либо этакое привлекательное. В Солсбери мы встретили двух офицеров из Голубой гвардии; весьма почтенные люди, но тоже, как и вы, имеют слабость к химии.
    — Да неужели? — Воскликнул сэр Иаков с любопытством. — А к какой школе они принадлежат?
    — Ну, этого я вам объяснить не сумею, — ответил Саксон, — я сам в этом деле ничего не понимаю. Одно только я знаю, что эти офицеры не верят, чтобы Гервинус из Нюренберга, которого я стерег в тюрьме, да и всякий другой человек, мог бы превращать один металл в другой.
    — Ну, за Гервинуса я отвечать не могу, — сказал наш хозяин, — но относительно превращения металлов я могу дать вам мое рыцарское слово, что это вполне возможно.
    Впрочем, об этом после, я продолжаю свой рассказ. Наступило наконец время, когда Карл II был приглашен занять трон Англии. Все мы, начиная от придворного карлика Джеффри Гудсона и кончая милордом Кларендоном, возрадовались. Все мы надеялись вернуть свое положение. Что касается лично меня, то я решил немного обождать с подачей прошения королю. Я думал, что он сам вспомнит о бедном кавалере, который разорился, защищая права его семейства. И я стал ждать. Ждал-ждал и ничего не дождался. Тогда я отправился на утренний прием и был представлен Карлу.
    «А! — сказал король, сердечно приветствуя меня (вы знаете, конечно, что Карл умел прикидываться сердечным). — Вы, если не ошибаюсь, сэр Джаспер Кильгрев?» — «Нет, ваше величество, — ответил я, — я сэр Иаков Клансинг, бывший владелец Снеллобейского замка в Стаффордском графстве».
    И я напомнил королю о Ворчестерской битве и о многих военных приключениях, которые мы с ним вместе испытали.
    «Верно-верно! — воскликнул король. — Как это я все позабыл? Ну, как у вас там в Снеллобе?»
    Я сказал королю, что замок уже не принадлежит мне, и вкратце рассказал ему, в каком положении нахожусь. Лицо короля омрачилось, а обращение сразу же сделалось холодным.
    «Все ко мне приходят за деньгами и местами, — произнес он, — а парламент так жадничает и дает мне так мало денег, что я положительно не могу удовлетворить этих требований. Однако, сэр Иаков, мы посмотрим, что можно для тебя сделать».
    И с этими словами король отпустил меня. В тот же самый вечер ко мне явился секретарь милорд Кларендон и объявил мне с великой торжественностью, что ввиду моей давней преданности престолу и потерь, понесенных мною, король милостиво соизволил пожаловать мне чин лотерейного кавалера.
    — Извините, сэр, что значит лотерейный кавалер? — спросил я.
    — А это значит не что иное, как утвержденный правительством содержатель игорного дома. Такова была королевская награда. Мне позволили открыть притон. В этот притон я должен был заманивать молодых, богатых птенцов и там их обирать. Мне дали право для того, чтобы вернуть благосостояние, разорять других. Моя честь, мое имя, моя репутация — все это не ставилось ни во что. Мне предлагали открыть игорный дом.
    — Но я слышал, что некоторые лотерейные кавалеры сделали себе состояние, — задумчиво сказал Саксон.
    — Это меня не касается. Я знаю только то, что я не гожусь в содержатели игорного дома. Это не мое дело. Я отправился снова к королю и умолял его, чтобы он мне оказал свою милость в какой-нибудь иной форме. Король выразил свое удивление по поводу того, как это я, такой бедный человек, обнаруживаю такую брезгливость и прихотливость. При дворе я пробыл несколько недель. Было там много таких, как я, бедных кавалеров. И вот мы имели удовольствие наблюдать, как братья короля тратили на азартную игру и на девок такие суммы, на которые можно было бы вернуть наши потерянные вотчины. Я помню, как однажды сам Карл поставил на карту такую сумму, которая удовлетворила бы самого требовательного из нас. Я бывал всюду: и в Сентжемском парке, и в Уантгольской галерее, стараясь попадаться на глаза королю, надеясь, что он вспомнит и сделает что-нибудь для улучшения моей участи. И я дождался: Карл обо мне вспомнил. Секретарь лорд Кларендон явился ко мне во второй раз и объявил, что король освобождает меня от обязанности присутствовать во дворце в том случае, если у меня нет средств одеваться по моде.
    Такова была милость, оказанная Карлом старому, больному воину, который для него и его отца пожертвовал здоровьем, состоянием, положением и всем на свете!
    — Какое бесстыдство! — воскликнули мы все.
    — И можете вы удивляться после того, что я проклял весь род Стюартов? Лживый, развратный и жестокий род! Что касается моего имения, я его мог бы купить хоть завтра, если бы захотел. Но зачем оно мне, когда у меня нет наследника?
    — Ага! — произнес Децимус Саксон, бросая искоса взгляд на нашего собеседника. — Вы, стало быть, поправили с тех пор ваши дела? Вы, может быть, открыли способ, как вы уже изволили говорить, превращать железные горшки и кастрюли в золото? Но нет, этого не может быть. Я вижу в этой комнате, сосуды из железа и меди. Если бы вы умели превращать железо в золото, они были бы, конечно, золотыми.
    — Золото полезно, но полезно и железо, — сказал сэр Иаков тоном оракула. — Нельзя заменить один металл другим.
    — Но, — заметил я, — те офицеры, которых мы встретили в Солсбери, уверяли, будто вера в превращение металлов нелепа и составляет удел невежественных людей.
    — В таком случае, — ответил старик, — эти офицеры доказали, что у них меньше знания, чем предрассудков. Первым открыл тайну превращения металлов шотландец Александр Сетоний. В марте месяце 1602 года он превратил кусок свинца в золото в доме некого Ганзена в Роттердаме. И это Ганзен засвидетельствовал истинность события. Этот Александр Сетоний удачно повторил свой опыт перед тремя учеными людьми, посланными к нему императором Рудольфом, и научил своей тайне Иогана Вольфганга Дингейма из Фрейбурга и Густенгофера из Страсбурга. А последний преподал это искусство моему знаменитому учителю…
    — А уж он научил вас! — торжественно воскликнул Саксон. — Добрый сэр, со мною, к сожалению, очень мало металла, но вот вам моя каска, латы, наплечники, наручники, наколенники; вот вам еще моя шпага, шпоры и бляхи со сбруи лошади: прошу вас, употребите ваше благородное искусство и превратите все это в золото. А через несколько дней я притащу вам целую кучу железа, и вам будет на чем показать свое искусство.
    — Не так скоро, не так скоро, — ответил алхимик, улыбаясь и качая головой. — Металлы действительно могут быть превращаемы в золото, но это делается Медленно и в должном порядке. Золото производится небольшими кусочками, и на это надо потратить много труда и терпения. Человек, желающий обогатиться этим способом, должен много и долго трудиться. Но в конце концов его труды увенчаются успехом; этого отрицать нельзя. Ну, а теперь, господа, бутылки пусты, и ваш юный товарищ начал клевать носом. Я полагаю, что будет благоразумно, если вы употребите остаток ночи на отдых.
    Он вытащил из угла несколько ковров и одеял и разостлал их на полу.
    — Это солдатское ложе, — сказал он, — но вам не раз придется спать еще в худшей обстановке, прежде чем вы посадите Монмауза на королевский престол. Что касается меня, то я сплю во внутренней комнате, которая выдолблена в самой горе.
    Сказав еще несколько слов и пожелав нам спокойной ночи, старик взял лампу и вышел в дверь, находившуюся в дальнем углу комнаты и которую мы до сих пор не замечали. Рувим, который не имел отдыха со времени отбытия из Хэванта, лег на ковры и быстро заснул, положив себе под голову седло вместо подушки. Саксон и я просидели еще несколько минут около пылающего очага.
    — Химия-то не очень плохое дело, бывают занятия и похуже, глубокомысленно заметил мой товарищ, выколачивая золу из трубки, — видите ли вы там, в углу, окованный железом сундук?
    — Ну и что же?
    — А то, что этот сундук наполнен на две трети золотом, которое нафабриковал этот почтенный джентльмен.
    — А вы почем это знаете? — недоверчиво спросил я.
    — А видите ли, когда вы постучали в дверь рукояткой меча, он подумал, что мы ломимся в дом. Вы слышали, конечно, его шаги. Он ходил взад и вперед и суетился. Ну а я благодаря своему росту заглянул в дом через дыру в стене и видел, как он что-то бросил в сундук и запер его. Я слышал звон; в сундук я заглянул мельком и готов поклясться, что там светилось что-то темно-желтое. Так только золото светится. А посмотрим-ка, правда ли сундук заперт?
    Саксон встал, подошел к сундуку и сильно дернул его за крышку.
    — Тише, тише, Саксон! — сердито закрич?л я. — Что подумает о вас хозяин, если выйдет сюда?
    — А зачем же он держит такие вещи в доме? Вот что, Кларк, я открою крышку кинжалом.
    — Клянусь небом, Саксон, что я вас повалю на пол, если вы осмелитесь сделать что-либо в этом роде, — прошептал я.
    — Ну-ну, юноша, я пошутил! Мне просто хотелось посмотреть еще раз на сокровища… А знаете что? Если бы он не был обижен королем, мы были бы вправе взять это золото в качестве военного приза. А потом, разве вы не заметили, что он назвал себя последним английским роялистом? И кроме того, он признался, что объявлен опасным бунтовщиком. Ваш отец, на что он благочестив, но непременно бы согласился ограбить этого амалекитянина. И кроме того, Кларк, ведь мы его даже и не очень обидим. Ведь он делает золото с такою же легкостью, как ваша добрая матушка — пироги с брусникой.
    — Довольно разговоров! — сказал я сурово. — Об этом и рассуждать нечего. Ложитесь-ка спать, а то я позову хозяина и скажу ему, какого молодца он к себе впустил.
    Саксон поворчал на меня, но наконец улегся. Я лег рядом с ним, но спать не стал. Скоро через плохую крышу над нашими головами стал проникать мягкий свет утра. По правде гоаоря, я боялся заснуть: я опасался, что жадный
    Саксон не воздержится от искушения и опозорит нас перед нашим гостепреимным хозяином.
    Наконец Саксон заснул. Дыхание его стало глубокое и ровное. Теперь я мог последовать его примеру и посвятить несколько часов отдыху.

Глава XII
ВСТРЕЧА ОКОЛО ВИСИЛИЦЫ

    Утром мы позавтракали остатками ужина и отправились седлать лошадей, готовясь к отъезду. Но не успели мы сесть на лошадей, как из дому поспешно выскочил наш гостеприимный хозяин. В руках у него были военные доспехи.
    — Пойдите-ка сюда, — сказал он Рувиму. — Вы, мой мальчик, идете на врагов с обнаженной грудью, а ваши товарищи закованы в сталь. Это неладно. У меня есть моя старая кольчуга и шлем. Думаю, что они вам будут впору. Вы, правда, потолще меня, но зато я сложен плотнее вас. Ну, что? Так оно и есть! Если бы придворный мастер Сига Саман делал эти латы для вас по мерке, он не сделал бы лучше. А теперь попробуем шлем. Ну, что же, и он прекрасно сидит. Ну, молодой человек, теперь вы стали кавалером хоть куда. Монмаузу да и всякому другому — будет приятно увидеть под своими знаменами такого молодца.
    Шлем и латы были сделаны из великолепной лиланской стали, богато украшены золотом и серебром. Общий вид снаряжения был суров и воинствен, и Рувиму, с его румяным и добродушным лицом, его новый наряд не совсем-таки подходил. Он был немножко смешон в этом убранстве.
    Мы с Саксоном взглянули на Рувима и улыбнулись. Старый кавалер заметил нашу улыбку и сказал:
    — Нечего, нечего смеяться! Этот мальчик — хороший мальчик, у него доброе сердце, и вполне естественно, чтобы этот драгоценный бриллиант был в подобающей оправе.
    — Я вам очень обязан, сэр, — воскликнул Рувим, — я не нахожу слов, чтобы выразить вам мою признательность. Святая Матерь! Мне прямо хочется скакать назад в Хэвант, чтобы показаться там всем. Пускай они сами убедятся, какой из меня вышел воин.
    — Это испытанная сталь, — заметил сэр Иаков, — пистолетная пуля от нее отскакивает… Ну, а вы… И обернувшись ко мне, он сказал:
    — Я вам приготовил маленький подарок; возьмите его на память о нашей встрече. Я еще вчера заметил, что вы бросали жадные взоры на мои книги. Вот вам томик Плутарха. Здесь описываются великие люди древности. Перевод на английский язык сделан несравненным Латимером. Возьмите с собой эту книгу и старайтесь в вашей жизни подражать этим людям — великанам, жизнь которых здесь описана. В ваш седельный мешок я кладу небольшой, но довольно тяжелый пакетик, который прошу вас отдать Монмаузу в день вашего прибытия к нему
    А затем, обращаясь к Децимусу Саксону, старик сказал:
    — Вам, сэр, позвольте предложить небольшой слиток девственного золота. Вы можете сделать из него булавку или какое другое украшение в этом роде. Вы можете носить это украшение со спокойной совестью, ибо золото получено вами честно, а не украдено у хозяина во время его сна.
    Мы с Саксоном обменялись удивленными взглядами. Слова сэра Иакова показывали, что он слышал наш ночной разговор. Старец, однако, не выказывал никакого раздражения, а напротив, стал показывать нам нашу дорогу и давать разные наставления.
    — Поезжайте вот по этой маленькой тропинке, — сказал он. — По ней вы выберетесь на довольно широкий проселок, который ведет на запад. По этой дороге почти совсем не ездят, и вы вряд ли встретитесь там с неприятелями. Миновав деревни Фованд и Хиндон, вы доберетесь до Мира, а оттуда уж недалеко и до Брутона, который находится на границе Сомерсета.
    Поблагодарив нашего почтенного хозяина за его великую доброту к нам, мы натянули поводья и двинулись в путь. А старец остался продолжать свою странную одинокую жизнь в пустыне. И удивительное же место выбрал он для своей хижины! Проехав всего-навсего несколько шагов, мы обернулись, чтобы послать наш последний привет, но и он, и его дом уже исчезли. Напрасно мы вглядывались в окружающую нас ложбину, стараясь определить место, но все было напрасно. Дом, в котором мы встретили такой радушный прием, сделался совершенно невидим. Прямо перед нами раскинулась необозримая, темная от поросшего на ней дрока равнина. Равнина эта, немного неровная, шла без малейших перерывов до самого горизонта. На всем этом пространстве не было заметно никаких признаков жизни. Только изредка мы видели убегающего в свою нору кролика, испугавшегося лошадей, овец, которые едва могли поддерживать свою жизнь, питаясь грубой, похожей на проволоку травой. Печальное это было место! Тропинка была так узка, что приходилось ехать гуськом. В тех местах, где это было возможно, мы выравнивались и галопировали в ряд. Все мы молчали.
    Рувим, очевидно, думал о своем новом убранстве. Он то и дело поглядывал на свои латы и нарукавники. Саксон ехал, полузакрыв глаза и тоже о чем-то думая. Что касается меня, то я не мог отделаться от скверного впечатления, которое на меня произвело злое намерение солдата, собиравшегося ограбить сундук с золотом. Мое возмущение достигло высшей степени после того, как я узнал, что хозяин слышал наш разговор. Может ли произойти что доброе от общения с таким человеком, лишенным всякого чувства благодарности?.
    И негодование мое достигло такой силы, что я не вытерпел наконец. В эту минуту мы проезжали мимо места, где скрещивались две дороги. Я остановился, и указывая на этот перекресток Саксону, сказал:
    — Поезжайте по этой дороге и оставьте нас. Вы доказали, что не годитесь для общества честных людей.
    — Клянусь святым крестом! — воскликнул Саксон, хватаясь за рукоять рапиры. — Вы потеряли разум, Кларк. Знаете ли вы, что таких слов не может перенести ни один порядочный кавалер.
    — И однако, я говорю правду, — ответил я. Лезвие рапиры блеснуло а воздухе в то время, как лошадь Саксона, почувствовав шпоры, сделала отчаянный прыжок. Саксон стал передо мною. Его гордое, худое лицо было искажено страстью.
    — Место здесь великолепное! — воскликнул он. — И мы можем очень скоро выяснить это дело. Вынимайте свой меч и поддерживайте свои слова оружием.
    — Я не сделаю и шага, чтобы напасть на вас, — ответил я. — С какой стати я буду нападать на вас? Я ничего против вас не имею. Но если вы ко мне сунетесь, то, конечно, я вышибу вас из седла, несмотря на все штуки, которые вы умеете делать вашей шпагой.
    Произнеся эти слова, я обнажил свой меч и стал настороже. Я имел основание думать, что этот старый воин учинит на меня жестокое, внезапное нападение.
    — Клянусь всеми святыми! — воскликнул Рувим, вынимая пистолет. — Я выстрелю в первого из вас, кто нанесет удар. Пожалуйста, бросьте ваши шутки, дон Децимо; клянусь вам Богом, что я убил бы вас даже в том случае, если бы вы были моим родным братом. Прячьте-ка скорее вашу шпагу, а то у меня курок очень слаб да и палец что-то дергается.
    — Черт вас возьми! Вы портите игру, — мрачно сказал Саксон, пряча рапиру в ножны. А затем, подумав несколько минут, он сказал: — И то, Кларк, я затеял ребячество. Глупо будет, если товарищи, имеющие перед собою важное дело, станут ссориться из-за пустяков. Я — старый человек, в отцы вам гожусь, и вызывать вас на дуэль было нехорошо с моей стороны. Вы еще мальчик, говорите, не подумав, и легко можете сболтнуть лишнее. Вы должны, однако, признать, что сказали не то, что думали.
    Я видел, что Саксон требовал только формального извинения и готов удовлетвориться всем, чем угодно, и поэтому ответил:
    — Я согласен, что слова мои были слишком прямы и грубы, но все-таки ваши взгляды слишком разнятся от наших, и если этого противоречия нельзя устранить, то мы не можем быть вашими товарищами.
    — Ладно-ладно, господин нравственный человек, — ответил Саксон. — Вы требуете, чтобы я бросил свои привычки. Но клянусь богами, если вы уж такой щепетильный, если я вам не нравлюсь, то что бы вы сказали о тех людях, которых пришлось встречать мне? Однако оставим это; видно, нам пора уже быть на войне. Наши добрые мечи не хотят сидеть в ножнах и просят себе работы.
    В ножнах лежать мечу без дела
    Ужасно как-то надоело.
    Он без работы приуныл
    И ржавчиной себя губил.
    Видите, Кларк, старый Самуэль предвидел и это еще прежде вас.
    — Господа, да когда же кончится эта скучная равнина! — воскликнул Рувим. — Скучища тут ужасная, и немудрено, что и лучшие друзья сделаются врагами. Право. подумаешь, что мы находимся в какой-то Ливийской пустыне, а это вовсе не Ливия, а Вельдширское графство, принадлежащее его величеству высоко немилостивому Якову Второму.
    — Вот я вижу дымок, глядите, там, около горы, — сказал Саксон, указывая на юг.
    — Надо полагать, что это ряд домов, — ответил я, прикрывая рукой глаза и вглядываясь в даль, — но это очень далеко. Я разглядеть не могу, солнечный свет мешает.
    — Надо полагать, что это и есть деревня Хиндон, — сказал Рувим. — Ох, этот стальной камзол! Как он здорово пригревает! А что, господа, не будет это чересчур по-штатски, если я сниму панцирь и подвяжу его под шею Дидоне.
    Если это не сделать, я испекусь заживо, как рак в собственной скорлупе. Что вы скажете на это, светлейший, не будет ли мой поступок противоречить тем тридцати девяти военным правилам, которые вы носите на своей груди?
    — Ношение тяжести, содержащейся в вашем вооружении, молодой человек, ответил важно Саксон, — есть одно из воинских упражнений, и, уклоняясь от этого упражнения, вы не сделаетесь совершенным воином. Вам нужно научиться еще очень многому. Между прочим, сидя на коне, не торопитесь угрожать товарищам пистолетом. Это очень опасно. В то время когда вы предаетесь этому неразумному занятию, ваша лошадь может сделать движение, курок пистолета спустится, и в армии Монмауза одним старым и опытным солдатом будет меньше.
    — В этих ваших словах было бы очень много правды, если бы мой пистолет был заряжен, — ответил мой друг, — но я позабыл его вчера зарядить после того, как стрелял в большую желтую собаку.
    Децимус Саксон печально покачал головой.
    — Сомневаюсь, что из вас можно будет сделать хорошего солдата, сказал он, — какой вы солдат, если сваливаетесь с лошади каждый раз, как она спотыкается. И затем вы обнаруживаете легкомыслие, тогда как настоящий солдат должен быть серьезен. Вы грозите незаряженными пистолетами и, наконец, изъявляете готовность снять с себя и повесить на шею лошади панцирь, от которого не отказался бы сам Сид. И, однако, у вас, кажется, есть мужество и храбрость, ибо, если бы у вас их не было, вы не были бы здесь.
    — Спасибо, сеньор! — воскликнул Рувим и поклонился Саксону так низко, что опять чуть не свалился с лошади. — Последняя мысль исправила предыдущие, а иначе я, чтобы защитить свою воинскую честь, непременно скрестил бы свой меч с вашим.
    Саксон произнес:
    — А что касается этого происшествия сегодня ночью… Я говорю о сундуке, который, как я полагаю, был наполнен золотом и коим я хотел овладеть как законной военной добычей. Я готов теперь признать, что в этом деле обнаружил недостодолжную поспешность и опрометчивость. Ведь старик-то принял нас очень радушно.
    — Не будем вспоминать об этом, — ответил я, — но прошу вас, воздержитесь от таких порывов в будущем.
    — Но в том-то и дело, — ответил Саксон, — что в этих, как вы говорите, порывах виноват не я, а Вилль Споттербридж, человек, не имевший никаких похвальных качеств.
    — А при чем же тут этот Вилль? — заинтересовался я.
    — А вот при чем. Отец мой, видите ли, был женат на дочери этого самого Билля Споттербриджа, и вследствие этого наша старая честная кровь была испорчена нездоровой примесью. Вилль жил во времена Иакова и был первым распутником Флит-стрита. В Альзации он считался первым коноводом, а Альзация, джентльмены, была любимым местом сборища всех драчунов и скандалистов. Кровь этого Вилля через его дочь была передана нам десятерым. Я рад, что я последний в роду и что во мне эта ядовитая кровь явилась уже в ослабленном виде. Я чужд пороков моего деда, и эти его пороки выражаются во мне только умеренной гордостью и похвальным стремлением к честной наживе.
    — Но как же повлияла кровь Споттербриджа на ваш род? — спросил я.
    — Как?! — ответил Децимус. — А вот как. В старину Саксоны были довольными собой, краснощекими и круглолицыми людьми. Шесть дней в неделю они ходили с молитвенниками, на седьмой брали в руки Библию. У моего отца были, положим, свои слабости: он иногда, бывало, лишнюю кружку пива выпьет или же выругается, а любимыми его ругательствами были: «чтоб тебя негры съели» и «собачье сердце»… Но рассудите сами, какая это брань? Это даже и не грех, а между тем мой отец был так благочестив, что даже эти свои слабости оплакивал, да как?! Словно он всеми семью смертными грехами согрешил. Вот каков был наш отец. Что же вы думаете, мог ли такой человек зачать десятерых долговязых и сухопарых ребят, из коих десять могли бы быть родными братьями и сестрами Люциферу и двоюродными — Вельзевулу?
    — Мне жаль вашего отца, — сказал Рувим.
    — Вам его жаль? Нет, его жалеть нечего, а нас, его детей, надо жалеть — вот кого. Ведь он-то находился в здравом уме и твердой памяти, как вступил в брак с дочерью воплощенного дьявола Вилля Споттербриджа. А женился он на ней потому, что ему нравилось, как она пудрилась и к лицу мушки приклеивала. Чего же его жалеть? Вот другое дело мы, его дети. К нашей хорошей честной крови была примешана кровь этого кабацкого Гектора, и мы на это имеем право жаловаться.
    — Ну, если рассуждать таким манером, — сказал Рувим, — то придется признать, что один из наших предков женился на женщине с чертовски сухой глоткой. Должно быть, мы с отцом потому так и любим выпить.
    — Вот то, что вы унаследовали чертовски дерзкий язык, так это верно, проворчал Саксон и, обращаясь ко мне, продолжал: — Из всего того, что я сказал вам, легко понять, что вся наша жизнь — я говорю о братьях и сестрах — есть непрерывная борьба между естественной добродетелью Саксонов и греховными наклонностями Споттербриджа. Мое вчерашнее поведение есть один из таких случаев. Во мне живет чуждая мне и злая сила.
    — Ну, а ваши братья и сестры? — спросил я. — Как на них повлияла кровь Споттербриджа?
    Дорога была утомительная и скучная, и болтовня старого солдата немного развлекала.
    — О, они все пали побежденные злом! — простонал Саксон. — Увы, увы! Какие бы прекрасные люди вышли из них из всех, если бы они направили свои дарования к добру. Прима — это моя самая старшая сестра. Она вела себя очень хорошо, пока не вышла замуж. Секундус был прекрасным моряком; еще молодым человеком он завел уже себе собственный корабль. Люди, однако, стало замечать странности. Ушел однажды Секундус в море на шхуне, а возвратился на бриге. Ну, его арестовали, стали допрашивать. Секундус объявил, что нашел бриг пустым в Северном море, а так как судно ему понравилось, то он бросил шхуну, а бриг взял себе. Может быть, брат говорил и правду, начальники не стали проверять его слов, и Секундус был повешен. Что касается моей сестры Терции, она в молодые годы еще сбежала со скотопромышленником, приехавшим с севера, и находится в бегах до сих пор. Квартус и Нонус давно уже занимаются тем, что вызволяют черных людей из их окаянной языческой страны, а затем везут их в трюме корабля на плантации, где эти черные язычники могут, если хотят, познать спасительную христианскую религию. Квартус и Нонус, впрочем, люди необузданные, грубые и никакой любви к своему младшему брату не чувствуют. Квинтус был многообещающим мальчиком, но с ним случилось несчастье. Он нашел на месте крушения какого-то корабля бочку рома и вскоре затем умер. Секстус мог сделать себе карьеру, так как ему удалось получить место писца и атторнея Джонни Трантера, но у Секстуса был чересчур предприимчивый характер, и в один прекрасный день он, захватив все деньги и ценные документы своего хозяина, убежал в Голландию. Это было очень неприятно для Джонни Трантера, и он до сих пор не может найти ни Секстуса, ни своих денег и бумаг. Сентимус умер мальчиком. Что касается Октавуса, то Вилль Споттербридж сказался в нем очень рано. Убит он во время игры в кости в драке с партнерами. Враги Октавуса утверждали, что у него были кости, налитые свинцом, так что шестерка всегда выходила у него, но это, может быть, и враки. Так-то, молодые люди. Пусть этот трогательный рассказ будет для вас предостережением. Не будьте глупцами и, если захотите вступить в семейную жизнь, выбирайте себе свободных от порочных наклонностей девушек в жены. Поверьте мне, что красивое личико не может вознаградить за отсутствие добродетели. Главное — это добродетель.
    Рувим и я, несмотря на все наши усилия, не могли не смеяться, слушая эти откровенные семейные признания. Саксон рассказывал все это спокойно, не стыдясь и не краснея.
    — Да, — сказал я, — вы дорого поплатились за неосторожный шаг вашего батюшки, но что это такое там, налево от нас?
    На небольшом пригорке возвышалось какое-то неуклюжее деревянное сооружение.
    — По внешнему виду — это виселица, — сказал Саксон, бросив взгляд налево, — поедем-ка, виселица — это нечто такое, что не должно нас касаться. В Англии это редкое зрелище. Но если бы вы только могли видеть Палантинат в то время, как в него вошел Тюренн с войсками! Виселиц в нем тогда было больше, чем верстовых столбов. Вешали шпионов, изменников, всяких мерзавцев, которых так много разводится в военное время. На виселицу часто отправлялись и так называемые черные рыцари ландскнехты, богемские крестьяне и разные люди, которых вешали не потому, что они совершили преступление, а затем, чтобы они этого преступления не совершили. Воронам тогда было много корма а Палатинате.
    Приблизясь к виселице, мы увидели, что на ней болтается какой-то высохший кусочек. В этом жалком кусочке было трудно угадать смертные останки человека. Эти жалкие останки смертного существа были подвешены к перекладине на железной цепи и медленно качались взад и вперед.
    Мы остановили лошадей и молча глядели на страшное зрелище позорной смерти. Что-то, что мы сперва приняли за кучу лохмотьев, лежавших на земле около виселицы, зашевелилось, и мы увидали, что на нас глядит злое старушечье лицо. Лицо этой женщины было отвратительно; на нем отражалась злоба и все дурные страсти.
    — Боже небесный! — воскликнул Саксон. — Всегда это так! Виселица привлекает ведьм, как магнит железо. Поставьте виселицу, и все ведьмы околотка соберутся около нее и будут сидеть, облизываясь, как кошки на крынку с молоком. Берегитесь ведьмы. У нее дурной глаз.
    — Бедная женщина! — воскликнул Рувим, подъезжая к женщине. — Я не знаю, какой у нее глаз, но что желудок у нее в дурном состоянии — это несомненно. Ведь это не человек, а мешок с костями. Я уверен в том, что она давно не видела хлебных корок.
    Жалкое существо захныкало и вытянуло вперед костистые руки, чтобы поймать серебряную монету, которую ей бросил мой товарищ.
    Глаза у старухи были свирепые, черные, нос походил на птичий клюв, а под обтянутой желтой кожей, похожей на пергамент, резко вырисовывались лицевые кости. В общем, наружность этого существа наводила страх. Старуха не на человека походила, но на злую хищную птицу или на вампира, о которых рассказывается в сказках и легендах
    — Зачем ей деньги в этой пустыне? — заметил я. — Ведь серебряную монету она жевать не станет.
    Старуха поспешно завернула монету в лохмотья, точно боясь, что я у нее отниму деньги, а затем прокаркала:
    — На это можно будет купить хлеба.
    — Но кто же здесь продаст тебе хлеба, добрая женщина? — спросил я.
    — Хлеба можно купить в Фованте и в Хиндоне, — ответила старуха, здесь я сижу только днем, а ночью я путешествую.
    — Разумеется, она путешествует по ночам и, конечно, на метле верхом, тихо произнес Саксон, а затем, обращаясь к старухе, спросил: — Скажи-ка нам, милая тетенька, кто это такой у тебя над головой болтается?
    — Это тот, кто убил моего младшего сынка! — воскликнула старуха, бросая злобный взгляд на болтающуюся в воздухе мумию и грозя ей костлявым кулаком. — Да, это он убил моего милого мальчика. Вот в этом самом месте широкой степи он встретил моего бедного сына и отнял у него его молодую жизнь. И не нашлось доброй руки, которая предотвратила бы роковой удар. Кровь моего сына пролилась вот на этом самом месте, — она бросила землю, а земля произрастила это доброе дерево — виселицу, а на этом дереве повис её прекрасный спелый плод. Я, его мать, прихожу сюда каждый день, невзирая на погоду. Светит ли солнце, идет ли дождь, — я иду и сажусь у виселицы, и у меня над головой стукают кости человека, убившего дорогого моему сердцу мальчика.
    И, подперев руками подбородок, старуха подняла голову и глазами, в которых светились злоба и ненависть, стала глядеть на страшный предмет, висевший над нею. Зрелище это было так отвратительно, что я воскликнул:
    — Живее, Рувим, прочь отсюда! Это не женщина, а вурдалак!
    — Тьфу, даже во рту скверно стало, — сказал Саксон, — давайте-ка проветрим себя и пустим лошадей во весь карьер. Прочь от забот и падали.
    Наш храбрый рыцарь, наш сэр Джон
    Готов и к бою снаряжен.
    Он сел на доброго коня
    И вот к Монмаузу он мчится.
    Восстанья веют знамена,
    И кровь рекой струится.
    Друзья, мы сильны, мы все можем
    И короля теперь низложим.
    Итак, спускайте поводья и давайте коням шпоры.
    Мы пришпорили коней и помчались во весь опор, стараясь поскорее удалиться от позорного места. Удалившись от виселицы, мы почувствовали себя положительно счастливыми. И воздух показался нам более чистым, и запах вереска более приятным, чем прежде. Ах, дети мои, каким чудным миром был бы этот мир, если бы человек не омрачал его своими жестокостями и злобой!
    Мы замедлили ход лошадей только после того, как отъехали от виселицы три или четыре мили. Вправо от нас, на отлогом склоне, стояла хорошенькая маленькая деревня. Из-за группы деревьев виднелась церковь с красной крышей. Утомленные однообразием степной местности, мы с удовольствием глядели на ветвистые деревья и на зелень садиков, окружавших дома. Все утро мы не видели ни одного живого существа, за исключением старой ведьмы около виселицы да нескольких рабочих, добывавших торф, которых мы видели только издали. Голод тоже начинал давал себя чувствовать, и воспоминания о съеденном завтраке становились все более и более отдаленными и неясными.
    — Надо полагать, что эта деревня и есть Мир, миновать который мы должны перед тем, как добраться до Брутона. Значит, мы скоро очутимся на границе Сомерсета.
    — Мне бы не до Сомерсета добраться хотелось, а до хорошего куска ростбифа, — жалобно воскликнул Рувим, — я почти уже издох с голода. Я уверен, что в этой хорошенькой деревушке есть сносная гостиница, хотя, по правде говоря, я во время своего путешествия такой гостиницы, как наш «Пшеничный сноп», не видал.
    — Не будет нам ни гостиницы, ни обеда! — воскликнул Саксон. Взгляните-ка на север и скажите мне, что вы видите?
    На горизонте виднелся длинный ряд блестящих и сверкающих точек. Точки, искрясь и переливаясь, как бриллианты, быстро двигались, сохраняя, однако, свое взаимное расположение.
    — Что это такое? — воскликнули мы оба.
    — Это — кавалерия в походе, — ответил Саксон, — может быть, это наши друзья из Солсбери приближаются к Миру после тяжелого целодневного похода… Впрочем, нет, я склонен думать, что это другой конный полк. Солдаты находятся очень далеко, и то, что вы видите, — это солнечные лучи, играющие на их касках. Но едут они, если не ошибаюсь, именно в эту деревню. Благоразумнее поэтому будет, если мы не поедем в Мир, а то крестьяне пустят солдат по нашему следу. Итак, мимо и прямо в Брутон. Там мы найдем время и пообедать, и поужинать.
    — Увы! Увы! Вот тебе и наш обед, — горестно воскликнул Рувим. — Я так исхудал, что тело мое катается по охватывающей его кольчуге, как горошина по стручку. И однако, друзья, все это я терплю для протестантской веры.
    — Ладно-ладно, еще один хороший перегон, и мы будем в Брутоне, где и отдохнем, — сказал Саксон, — а теперь обедать нельзя. Плох тот обед, который надо кончать вместо молитвы беседой с драгунами. Лошади наши еще свежи, и через час с небольшим мы будем уже на месте.
    И мы двинулись в путь, держась от Мира на почтительном расстоянии. Мир — это та самая деревушка, в которой Карл II скрывался после Ворчестерской битвы.
    Дорога теперь была запружена крестьянами, уходившими из Сомерсетского графства, и подводами фермеров, которые везли на запад запасы провизии. Эти люди гнались только за деньгами и готовы были торговать хоть с королем, хоть с мятежниками, — одним словом, кто больше даст. У многих мы спрашивали о том, как дела, но ничего определенного никто нам сказать не мог. Все, — впрочем, говорили, что восстание распространяется. Мы уже находились на одном из краев местности, охваченной мятежеом.
    Места, по которым нам теперь приходилось проезжать, были чрезвычайно живописны. Низкие холмы пересекались равнинами, орошаемыми большим числом рек. Реку Брью мы переехали по хорошему каменному мосту, и перед нами раскинулся маленький провинциальный город, бывший целью нашего сегодняшнего путешествия. Город Брутон расположен среди лугов, плодовых садов и овечьих пастбищ. На площади мы остановили старуху и спросили, нет ли где поблизости солдат. Женщина ответила, что накануне через город прошла рота Вильтирской конницы, но что теперь в городе и его окрестностях солдат нет. Ободренные этими словами, мы смело направились в город и скоро очутились около главной гостиницы. У меня осталось смутное воспоминание о церкви, построенной на возвышенном месте, и о странном каменном кресте, который я видел, проезжая по базару, но признаюсь, что все это я припоминаю смутно. Главное, самое приятное воспоминание о Брутоне, оставшееся во мне, — это красивая хозяйка гостиницы и вкусные дымящиеся блюда с пищей, которые она не замедлила поставить перед нами.

Глава XIII
ЗНАМЕНИТЫЙ РЫЦАРЬ СОРРЕЙСКОГО ГРАФСТВА, СЭР ГЕРВАСИЙ ДЖЕРОМ

    Гостиница была полна народа. Были там правительственные чиновники, курьеры, идущие с места мятежа и обратно, были и местные жители, пришедшие узнать новости и попробовать домашнего пива, приготовленного хозяйкой гостиницы вдовою Гобсон. Несмотря, однако, на всю суматоху и царивший повсюду шум и гам, хозяйка отвела нас в свою собственную комнату, где мы могли в мире и спокойствии поглощать все те прекрасные вещи, которыми она нас угостила. Это преимущество было нам оказано, благодаря хитрым маневрам Саксона, который о чем-то долго шептался с хозяйкой. Надо вам сказать, что Саксон, приобретший во время своих многолетних скитаний много познаний, имел особенный талант устанавливать быстро дружеские отношения с особами прекрасного пола, независимо от возраста, размеров и характера. Благородные и простые, церковницы или раскольницы, либералки или консерваторки, они были все для него равны. Если разумное существо носило юбку, то мой товарищ всегда успевал завоевать его благосклонность, чего достигал, усердно работая языком и принимая самые очаровательные позы.
    — Мы будем вам вечно обязаны, мисстрис, — произнес он, когда хозяйка поставила на стол дымящийся ростбиф и пудинг из сбитого теста. — Мы лишили вас вашей комнаты. Сделайте нам честь и разделите с нами трапезу.
    — О нет, добрый сэр! — ответила дородная дама, польщенная предложением. — Мне не к лицу сидеть за одним столом с людьми благородного происхождения.
    — Красота имеет права, которые охотно признаются высокопоставленными лицами. Особенно же охотно признают эти права кавалеры, посвятившие себя военному делу! — воскликнул Саксон.
    Его маленькие глаза засверкали, и, с удовольствием оглядывая пышную фигуру вдовы, он продолжал:
    — Нет, честное слово, вы от нас не уйдете. Я запру дверь. Если вы не хотите кушать, то вы должны выпить с нами, по крайней мере, один стакан аликантского вина.
    — Право, сэр, это слишком много чести! — воскликнула дама Гобсон, кривляясь. — Позвольте уж я схожу в погреб и принесу бутылку самого лучшего вина.
    — Нет, клянусь своей храбростью, вы туда не пойдете! — воскликнул Саксон, вскакивая со стула. — Зачем же здесь находятся все эти окаянные ленивые слуги, если вам приходится самим исполнять такие обязанности!
    Он усадил вдову на стул и, звякая шпорами, отправился в общую залу. Вскоре оттуда мы услышали его громкий голос. Он кричал на весь дом, ругая прислугу и изрыгая проклятия.
    — Мерзавцы, лентяи, негодяи! — кричал он. — Вы пользуетесь добротой своей хозяйки и несравненной мягкостью ее характера!
    Наконец Саксон вернулся, неся в обеих руках по бутылке.
    — Вот и вино, прекрасная хозяйка! — воскликнул он. — Позвольте вам налить стакан. Прекрасное вино: чистое, прозрачное и самого правильного, желтого, цвета. Однако ваши плуты умеют поворачиваться, когда видят, что есть мужчина, который может им приказывать.
    — Ах как хорошо бы было, если бы здесь всегда находился мужчина! воскликнула хозяйка многозначительно и бросила на нашего товарища томный взгляд. — За ваше здоровье, сэр, и за ваше, молодые сэры, — продолжала она и пригубила рюмку. — Дай Бог, чтобы восстание поскорее кончилось, прибавила она. — По вашему прекрасному вооружению я вижу, что вы служите королю.
    — Да, мы едем по его делам на запад и имеем основание надеяться, что восстание скоро кончится.
    — Дай Бог, дай Бог, — сказала вдова, качая головой. — вот только жалко, что кровопролитие будет. Здесь и теперь рассказывают, что у бунтовщиков уже семь тысяч человек, и они клялись никому не давать пощады. Такие кровожадные негодяи. Ох-хо-хо! Вот уж чего я не понимаю, сэр. Как это дворяне, люди благородные, и вдруг занимаются таким кровавым делом в то время, как они могли бы подыскать себе чистенькое, почтенное занятие. Ну, вот хоть как я, трактирное заведение, например, содержать. И какая жизнь военному человеку, посудите сами! Спит он на голой земле и должен ежеминутно готовиться к смерти. А тот, кто, скажем, хоть трактирное заведение содержит, спит себе в теплой кровати на пуховой перине, а под кроватью-то погреб, а в нем хорошие вина, вот хоть вроде тех, что вы сейчас пьете.
    И, говоря это, хозяйка пристально глядела на Саксона, а мы с Рувимом толкали друг друга под столом.
    — А что, моя прекрасная хозяйка, — сказал Саксон, — я полагаю, что восстание поправило ваши дела?
    — Да, сэр, и как еще поправило, — ответила она. — О пиве я уж и не говорю. Его пьет простонародье. Больше ли его выйдет или меньше — тут разница небольшая, но теперь ведь, сэр, все большие дороги запружены разными офицерами, лейтенантами, дворянами, мэрами; все они спрашивают самые дорогие старые вина. В три дня я продала этих вин больше, чем прежде в целый месяц, и уверяю вас, сэр, что благородные люди пьют не эль и не спиртные напитки, а приниак, лангедок, тент, мюскадин, кианте и токайское. Никогда бутылки дешевле полгинеи не спросят.
    — Вот как, — задумчиво произнес саксон. — Значит, вы имеете хорошенький домик и верный доходец?
    Дама Гобсон поставила на стол рюмку и начала себе тереть глаза уголком носового платка.
    — Ах, если бы мой бедный Петер был жив и мог радоваться всем этим удачам, — сказала она, — хороший он был человек, вечная ему память. Только уж, сказать по правде, — как друзьям вам говорю, — под конец он сделался толстый-претолстый и круглый, как бочонок. Ну да что! Дело не в толщине, а в сердце. Сердце главное. Брезговать женихами нельзя в наше время. Если каждая женщина станет выбирать мужчину, который ей нравится, то в Англии будет больше девушек, чем матерей.
    — А скажите, добрая дама, какие мужчины вам больше нравятся? — лукаво спросил Рувим.
    Вдова весело взглянула на круглого Рувима и ответила проворно:
    — Толстые молодые люди мне не нравятся.
    — Что, Рувим, попался! — рассмеялся я.
    — Нет-нет, — продолжала вдова. — Не люблю я скорых на язык молодых людей. Мне нравятся мужчины серьезные, зрелые, опытные, знающие жизнь. Мне хотелось бы выйти замуж за мужчину высокого ростом и этакого худощавого, мускулистого, жилистого и, опять-таки, чтобы он поговорить умел. Разговорчивый муж и скуку скорее разгонит и сумеет благородного посетителя занять и бутылочку вина с ним разопьет. И, кроме всего, мужчина должен быть деловой, бережливый. Заведение у меня хорошее, дохода в год двести фунтов надо, чтобы он все это берег. Да, если бы такой мужчина нашелся, Джен Гобсон пошла бы с ним хоть сейчас под венец.
    Саксон чрезвычайно внимательно слушал эти слова хозяйки и, когда она замолчала, открыл рот, чтобы отвечать ей, но в эту самую минуту послышалось хлопанье дверей и суетня. Очевидно, пришел новый посетитель. Хозяйка допила вино и насторожилась.
    В коридоре раздался громкий повелительный голос. Новый гость требовал отдельную комнату и бутылку хереса. Хозяйка вскочила. Чувство долга пересилило в ней желание толковать о своих делах, и она, извинившись перед нами, торопливо направилась встречать нового посетителя.
    Когда хозяйка ушла, Децимус Саксон сказал нам:
    — Ну что, ребята, видите, как дела повернулись? Мне, право, пришла мысль, уж не плюнуть ли мне на Монмауза? Пускай он собственными силами добивается королевства, а я раскину палатку в этом спокойном английском городке.
    — Палатка действительно неплохая! — воскликнул Рувим. — Лучшей палатки и требовать нельзя. При ней имеется погребок, а в погребке — вино вроде того, которое мы сейчас пьем. Ну, вот только что касается спокойствия, мой светлейший, то на этот счет я готов ручаться, что, как только вы поселитесь здесь, вашему спокойствию мигом наступит конец.
    — Вы видели ведь женщину, — сказал Саксон, глубокомысленно наморщивая лоб. — В ней много хорошего, но, впрочем, мужчина должен заботиться о себе сам. Двести фунтов годового дохода! Ведь это не шутка. Такую сумму не поднимешь на большой дороге в июньское утро. Конечно, для принца крови таких денег мало, но для меня, старого солдата, это уже нечто. Ведь я околачиваюсь на войне тридцать пять лет. Приближается время, когда мои члены утратят гибкость и мое вооружение сделается тяжелым для меня. Позвольте, как это говорит об этом ученый Флеминг? Он говорит: «an mulie»… Но стойте, что это за чертовщина!
    Восклицание нашего товарища было вызвано шумом и легкой возней за дверью. Послышалось тихое восклицание:
    — О сэр! Что подумает прислуга? — затем возня затихла, дверь отворилась, и в комнату вошла красная как маков цвет вдова Гобсон, а за нею по пятам шел худощавый молодой человек, одетый по самой последней моде.
    — Я уверена, добрые джентльмены, — произнесла хозяйка, — что вы не будете иметь ничего против того, чтобы этот молодой дворянин пил вино в этой комнате. Все остальные помещения заняты горожанами и простонародьем.
    — Клянусь верой, я должен представиться сам, — произнес незнакомец.
    Сунув под левую мышку свою шляпу, обшитую кружевами, и положив руку на сердце, он поклонился так низко, что чуть не стукнулся лбом о край стола, и произнес:
    — Ваш покорный слуга, джентльмены! Сэр Гервасий Джером, его королевского величества знаменитый рыцарь из Соррейского графства, занимавший одно время должность custos rotulorum в округе Бичал-Форя.
    — Приветствую вас, сэр, — ответил Рувим, в глазах у которого забегали веселые огоньки. — Перед вами находится испанский гранд дон Децимо Саксон, сэр Михей Кларк и сэр Рувим Локарби, оба из королевского графства Гэмпшир.
    — Горд и рад встретить вас, джентльмены, — ответил вновь прибывший, делая жест рукою. — Но что я вижу на столе? Аликанте? Фи! Это питье для детей. Спросите-ка хорошего хересу. И хересу покрепче. Я говорю, джентльмены, что кларет годится для юношей, херес — для людей зрелого возраста, а спиртные напитки — для стариков. Итак, моя прелесть, двигайте своими прелестными ножками и мчитесь в погреб за хересом. Клянусь честью, моя глотка превратилась в дубленую кожу. Вчера вечером я пил здорово, но очевидно, что я выпил недостаточно, ибо, проснувшись сегодня утром, оказался сухим, как грамматическое правило.
    Саксон сидел за столом молча. В его полузакрытых, сверкающих глазах, устремленных на незнакомца, виднелось такое недоброжелательство, что я начал опасаться скандала. А что, если выйдет сцена, какая была в Солсбери, а то и еще похуже? Причина гнева Саксона была очевидна. Юный дворянин слишком развязно ухаживал за понравившейся нашему товарищу хозяйкой. Но, к счастью, кризис разрешился благополучно. Пробормотав несколько ругательств в пустое пространство, Саксон закурил трубку, что он всегда делал в тех случаях, когда хотел успокоить свой возмущенный дух. Мы с Рувимом смотрели на нового знакомого то удивляясь, то потешаясь. Для нас, неопытных юнцов, это был совершенно новый тип. Мы никогда не видывали людей с такою внешностью и манерами.
    Я уже сказал, что он был одет по последней моде. Да, он производил впечатление щеголя и франта. Лицо у него было худощавое, аристократическое, нос тонкий, лицо изящное, с веселым, беззаботным выражением. Я не знаю, почему он был бледен и под глазами у него виднелась синева. Может быть. это был результат далекого путешествия, может быть, это было следствие распущенной жизни, но, так или иначе, эта бледность и синева под глазами к нему очень шли. Кавалер был в белом парике и одет был в бархатный, расшитый серебром камзол, из-под которого выглядывал светлый, голубовато-зеленый жилет, панталоны до колен были из красного атласа и сшиты безукоризненно. Но, присматриваясь ко всем этим подробностям костюма, вы замечали, что все старо и поношено. Костюм был запылен, местами выцвел или вытерся, и все вообще показывало странную смесь роскоши с бедностью. В голенище одного из высоких ботфорт видна была дыра, тогда как на другой ноге из носка высовывался один из пальцев. Молодой человек был вооружен красивой рапирой с серебряной рукоятью. Говоря, он ковырял в зубах зубочисткой, вместо «о» произносил «а», вследствие чего его речь производила странное впечатление. В то время как мы рассматривали этого нашего незнакомца, он спокойно уселся на лучшее кресло, обитое тафтой, и начал расчесывать парик изящным гребешком из слоновой кости. Гребешок он достал из небольшого атласного мешочка, который висел у него на поясе около рапиры.
    — Сохрани нас Боже от деревенских гостиниц, — заговорил он. — Повсюду мужики, шум, гам. Нет ни чернил, ни жасминовой воды, ни других необходимых вещей. Туалет приходится делать в общей комнате; как это вам покажется! Сидя в провинциальной гостинице, вы думаете, что попали в страну Великого Могола. Ха-ха-ха!
    — Когда вы доживете до моих лет, молодой сэр, вы перестанете бранить хорошие провинциальные гостиницы, — сухо заметил Саксон.
    — Весьма возможно, весьма возможно, сэр! — ответил франт, беззаботно смеясь. — Но во всяком случае теперь, в моих годах, я чувствую себя очень скверно в пустынях Вельдшира и в брутонской гостинице. Слишком уж это резкая перемена в сравнении с Пэль-Мэлем. Ах! Ресторан Понтана! А «Кокосовое дерево», что это за прелесть! Эге! Да вон несут и херес. Откупорьте бутылку, моя прелестная Геба, и пришлите нам слугу с чистыми стаканами. Я надеюсь, что эти джентльмены сделают мне честь и выпьют со мною. Позвольте вам, сэры, предложить понюхать табачку Ай, ай! Вы, кажется, смотрите внимательно на табакерку? Не правда ли, какая хорошенькая вещичка? Мне подарила ее одна титулованная дама, имени которой я не назову. Если бы я сказал, что ее титул начинается с буквы «Д», ее имя с буквы «С», то дворянин, бывающий при дворе, пожалуй, догадался бы, кто она такая.
    Хозяйка подала чистые стаканы и ушла. Децимус Саксон выбрал удобный момент и последовал за нею. Сэр Гервасий Джером продолжал пить вино и болтать с нами о разных предметах. Говорил он свободно, весело, точно мы были его старинные знакомые.
    — Черт возьми! Кажется, я спугнул вашего товарища? — произнес он. — А может быть, он отправился охотиться за толстой вдовушкой? По-видимому, ему не совсем понравилось, что я поцеловал ее около двери. А между тем это простая вежливость, которую я оказываю решительно всем женщинам. Ваш друг, впрочем, таков, что, глядя на него, больше думаешь о Марсе, чем о Венере. Впрочем, нельзя забывать и того, что поклонники Марса находятся всегда в хороших отношениях и с названной богиней. А судя по наружности вашего друга, он, должно быть, самый настоящий старый воин.
    — Да, — ответил я. — Он много служил за границей.
    — Ага! Вам везет. Вы едете на войну в обществе такого опытного кавалера. Я предположил, что вы едете на войну, потому что вы одеты и вооружены таким образом, что мое предположение вполне естественно.
    — Мы действительно едем на запад, — ответил я сдержанно. В отсутствие Саксона я боялся много разговаривать.
    — Зачем же вы туда едете? — продолжал спрашивать молодой дворянин. Хотите ли вы, рискуя своей жизнью, защищать корону короля Якова, или же вы соединяете свою судьбу с этими плутами из Девоншира и Сомерсета? Черт возьми! Как я ни уважаю вас, господа, но я не стал бы на вашем месте защищать ни короля, ни этих шутов.
    — Смелый вы человек, — ответил я. — Разве можно высказывать так откровенно свои мнения в деревенском трактире? Вот, например, вы непочтительно отзываетесь о короле: стоит кому-нибудь сделать на вас донос ближайшему мировому судье, и ваша свобода, а то и ваша жизнь окажутся в опасности.
    Наш новый знакомый постучал пальцами об стол и воскликнул:
    — Свобода и жизнь для меня стоят не более апельсиновой корки! Сожгите меня, если бы я не хотел перекинуться несколькими словами с каким-нибудь неуклюжим деревенским судьей. Судья этот, наверное, окажется отчаянным дуралеем, которому всюду грезятся паписткие заговоры. В конце концов он посадил бы меня в тюрьму, и я очутился бы в положении героя поэмы, недавно сочиненной Джоном Драйдером. Прежде, в дни якобитов. мне не раз приходилось отсиживать за стычки с полицией. Но тут будет гораздо более серьезная драма. Меня будут обвинять в государственной измене: на сцену появятся эшафот и топор. Разве это не прелесть?
    — А в качестве пролога к этой драме вас подвергли бы пытке раскаленными щипцами, — сказал Рувим. — Вот уж никогда не видал человека такого, как вы, который хотел бы быть казненным!
    — Разнообразие необходимо, — произнес сэр Гервасий, наливая в стаканы. — Сперва, господа, выпьем за девушек, которые близки нашим сердцам. А затем выпьем за сердца, близкие к женщинам. Война, вино и женщины — вот что главное. Без этого жизнь была бы невыносимой. Однако вы не ответили мне на мой вопрос.
    — Скажу вам откровенно, сэр, — ответил я, — вы с нами вполне искренни, но я не могу ответить вам прямо на ваш вопрос без разрешения того господина, который только что вышел из комнаты. Наша краткая беседа очень приятна, но теперь опасное время. Поспешная откровенность может привести к раскаянию.
    — Эге, да это сам Даниил возродился! — воскликнул наш новый знакомый. — Из таких юных уст я слышу такие древние слова. Я пари держу, что вы на пять лет моложе меня, окаянного повесы, и однако, вы говорите как все семь мудрецов Греции. Знаете что, возьмите меня к себе в лакеи!
    — В лакеи? — воскликнул я.
    — Ну да, лакеем, слугой. Я в своей жизни имел столько слуг, что теперь пришла и моя очередь сделаться слугою. А лучшего, чем вы, барина мне и не нужно. Но, ей-Богу, поступая на место, я должен описать вам свой характер и рассказать все, что я умею делать. Плуты, которых я нанимал, поступали всегда таким образом. По правде сказать, я, впрочем, редко слушал их рассказы. Что касается честности, кажется, я довольно честен. Теперь трезвость: полагаю, что Анания, Азария и Мисаил меня бы не признали. Надежен ли я? Кажется — да. Постоянен ли? Гм!.. гм!.. Да, я постоянен, как флюгер. Благими намерениями я вообще, молодой человек, преисполнен, но намерений этих не исполняю. Такие мои недостатки. Во-первых, у меня крепкие нервы, если не считать иногда тошноты по утрам. Я очень весел. Тут я каждому дам вперед. Я умею танцевать сарабанду, менуэт и коранто. Я умею драться на рапирах, ездить верхом и петь французские песенки. Великий Боже! Кто когда слыхал о таком образованном лакее! В пикет я играю, как никто в Лондоне. Так, по крайней мере, сказал сэр Джордж Эридж, когда я выиграл у него тысячу фунтов в Грум-Партере. Но чувствую сам, что все эти достоинства бесполезные. Чем же мне похвалиться? Ах, черт возьми, я совсем было позабыл! Я великолепно умею варить пунш и жарить курицу на вертеле. Конечно, это немного, но зато я умею это делать хорошо.
    — Право, добрый сэр, — ответил я с улыбкой, — все эти ваши совершенства никуда не годятся для того места, которое вы ищите. Но вы, конечно, шутите. Неужели вы серьезно можете снизойти до этого положения?
    — Совсем не шучу, совсем не шучу! — воскликнул он серьезно. — «Мы люди и нисходим в ничто», — как сказал Виль Шекспир. Одним словом, если вы хотите хвастаться тем, что у вас в услужении состоит сэр Гервасий Джером, знаменитый рыцарь и единственный владелец Бимам-Фордского парка, приносившего четыре тысячи фунтов годового дохода, то имейте в виду, что этот сэр Гервасий продается. Купить его может тот, кто ему больше понравится. Скажите только слово, мы потребуем другую бутылку хересу и заключим сделку.
    — Но если у вас действительно есть такое прекрасное имение, — сказал я, — то зачем вы хотите идти на такую низкую должность?
    — Виноваты в этом жиды, — жиды, о мой хитрый, но медленный в понимании господин! Все десять колен израилевых обрушились на меня. Жиды меня травили, преследовали, вязали по рукам и по ногам, грабили и, наконец, ограбили начисто. Подобно Агагу, царю амалекитян, я попал в руки избранного народа. Все мое отличие от Агага заключается в том, что евреи разрубили на куски не меня самого, а мое имение.
    — Так, значит, вы потеряли все? — спросил Рувим, слушавший рассказ с широко открытыми глазами.
    — Ну нет, не все, ни под каким видом не все! — воскликнул сэр Гервасий с веселым смехом. — У меня остался еще один золотой Иаков. Да еще одна или две гинеи в кармане. На пару бутылок хватит. Кроме того, у меня есть рапира с серебряной рукоятью, кольца, золотая табакерка и часы, купленные у Томпиона, под вывескою Трех Корон. Часы эти, держу пари, стоят не менее ста фунтов. Затем вы на моей особе видите остатки прежнего величия. Но все это стало уже очень тускло и бренно, как добродетель служанки. А вот в этом мешочке я берегу все то, при помощи чего я поддерживаю красоту и изящество своей бренной особы. Недаром же я считался одним из первых щеголей в Сен-Джемском парке. Вот глядите: это французские ножницы, это щеточка для бровей, а вот — коробочка с зубочистками, банка с белилами, мешочек для пудры, гребешок, пуховка и пара башмаков с красными подошвами. Чего человеку желать еще больше! Да еще, кроме того, я имею веселое сердце, сухую глотку и готовую на все руку. Вот и все мои запасы.
    Мы с Рувимом смеялись, слушая, как сэр Гервасий перечислял предметы, спасенные им от крушения. Он, видя наше веселье, развеселился сам и стал громко, раскатисто хохотать.
    — Клянусь мессой! — воскликнул он. — Мое богатство никогда не доставляло мне такого удовольствия, как мое разорение. Наливайте-ка стаканы!
    — О нет! Мы больше не будем пить, — сказал я. — Нам придется сегодня вечером отправляться в дорогу.
    Я боялся пить более, потому что нам двум, привыкшим к скромной жизни деревенским ребятам, нечего было и думать угнаться за этим опытным кутилой.
    — Да неужели? — удивленно воскликнул он. — А я-то именно и считал предстоящее вам путешествие тем, что французы называют raison de plus. Хоть бы ваш длинноногий приятель вернулся, что ли. Я даже не прочь от того, чтобы он разрубил мне мое дыхательное горло в наказание за то, что я ухаживал за его вдовой. Я готон пари держать. что он не из тех, которые убегают от выпивки Черт возьми эту вельдширскую пыль! Никак не могу освободить от нее гной парик!
    — А пока мой товарищ вернется, сэр Герваснй, — сказал я. — пожалуйста, расскажите, если только это нам нетяжело, как это стряслось над нами несчастие, которое вы переносите с таким философским спокойствием?
    — Старая история! — ответил он, обмахивая табак с обшитого кружевами батистового носового платка. — Старая-старая история! Мой добрый гостеприимный отец. баронет, жил постоянно в деревне и нашел, по всей вероятности, что кошелек у него слишком туг. И вот он отправил меня в столицу, чтобы сделать из меня человека, как он говорил. Ко двору я был представлен совсем молодым мальчиком, и так как у меня был дерзкий язык и развязные манеры, то на меня обратила внимание королева, и я был произведен в пажи. На этой должности я оставался, пока не вырос, а затем уехал к отцу в деревню Но черт возьми! Скоро я почувствовал, что снова должен возвращаться в Лондон. Я слишком привык к веселой придворной жизни, и отцовский дом в Бетальфорде казался мне скучным, как монастырь. Я вернулся в Лондон и сошелся там с веселыми ребятами. В нашей компании были такие люди. как Томми Лаусон, лорд Галифакс, сэр Джансер Лемарк, маленький Джордж Чичестер и старый Сидней Годольфин из министерства финансов. Да, Годольфин, несмотря на свои степенные манеры и умение составлять замысловатые бюджеты, любил покутить с молодежью. Он присутствовал так же охотно на петушинных боях, как и в комитете изыскания новых средств. Ах, веселая это была жизнь, покуда она тянулась! И будь у меня еще другое состояние, я бы и его спустил вот точно таким же манером. Это, знаете, такое же чувство, точно слетаешь на санках с ледяной горы. Сперва человек спускается довольно медленно и воображает, что может взобраться снова наверх или остановиться. А затем вы мчитесь все быстрее и быстрее и слетаете на дно, где и терпите крушение около скал разорения Четыре тысячи годового дохода было…
    — И неужели же вы прожили четыре тысячи фунтов годового дохода? спросил я.
    — Черт возьми, молодой человек! Вы говорите об этой ничтожной сумме, как о каком-то несметном богатстве. Да но всей нашей компании я был самый бедный! Не только Ормонд или Букингам с их двадцатьютысячными доходами, но даже шумливый Дик Тальбот мог меня заткнуть за пояс. Но, как я ни был беден, я должен был иметь собственную карету, запряженную четверкой, дом в городе, лакея в ливрее и конюшню, набитую битком лошадьми. Я шел за модой, я должен был иметь собственного поэта и бросать ему гинеи пригорошнями за то, чтобы он посвящал мне свои стихотворения. Бедный парень, наверное, он один и жалеет о моем разорении. Наверное, его сердце стало так же тяжело, как и его стихи, когда он узнал о моем отъезде. Я возблагодарю Бога, если ему удалось заработать несколько гиней, написав на меня сатиру. Эта сатира нашла бы хороший сбыт среди приятелей. Боже мой! Ведь мои утренние приемы прекратились и куда денется весь этот народ, который я принимал? Меня посещал и французский сводник, и английский скандалист, и нуждающийся литератор, и непризнанный изобретатель. Я никого из них не отпускал без подачки. Вот теперь я от них благополучно отделался. Горшок с медом разбит, и мухи разлетелись.
    — Ну, а ваши благородные друзья? — спросил я. — Неужели никто из них не пришел вам на помощь в несчастье?
    — Ну, как сказать! Во всяком случае, я не имею права жаловаться, произнес сэр Гервасий. — Все это в большинстве случаев отличные ребята. Если бы я захотел, чтобы они надписывали бланки на моих векселях, то каждый из них проделывал бы эту операцию до тех пор, пока мог держать в руках перо. Но черт меня возьми! Не люблю я злоупотреблять товарищами. Они могли бы, кроме того, найти мне какую-нибудь должность, но в этом случае мне пришлось бы играть вторую скрипку. А я уж привык быть на первом месте и дирижировать оркестром. В чужой среде я готов занять какое угодно место, хотя бы самое низменное. Но столица — другое дело. Я хочу, чтобы в столице память обо мне сохранилась неприкосновенной.
    — Вот вы говорили, что хотите поступить в слуги, — сказал я. — Это совершенно немыслимо. Мой друг ведь только шутил. Мы — простые деревенские люди и в слугах нуждаемся так же мало, как в поэтах, о которых вы рассказывали. С другой стороны, если вы хотите примкнуть к нашей компании, мы возьмем вас с собою. Вы будете делать дело куда более подходящее, чем завивание парика или приглаживание бровей.
    — Ну-ну, мой друг! — воскликнул молодой дворянин. — Не говорите с таким преступным легкомыслием о тайнах туалета. Я, напротив, нахожу, что вам было бы очень полезно ознакомиться с моим гребешком из слоновой кости. Знаменитая прохладительная вода Морери, так прекрасно очищающая кожу, тоже принесла бы вам большую пользу. Я сам всегда употребляю эту воду.
    — Я очень вам обязан, сэр, — ответил Рувим, — но нам не нужно воды Морери. Мы привыкли довольствоваться обыкновенной водой, посылаемой нам Провидением.
    — А что касается париков, — добавил я, — то парик дан мне самой госпожой природой, и менять его я не намерен.
    Щеголь поднял свои белые руки к потолку и воскликнул:
    — Готы! Варвары! Настоящие варвары! Но я слышу в коридоре тяжелые шаги и звяканье оружия. Если не ошибаюсь, то это ваш друг, рыцарь с гневным характером.
    И действительно, это был Саксон. Он вошел в комнату и объявил нам, что лошади готовы и что пора ехать. Отведя в сторону Саксона, я рассказал ему шепотом, что произошло между нами и незнакомцем. А затем я привел ему те же соображения, в силу которых я счел возможным пригласить сэра Гервасия ехать с нами. Выслушав меня, старый солдат нахмурился.
    — Что нам делать с таким щеголем? — проворчал он. — Военная жизнь трудна. Придется терпеть очень многое. Он для этого не годится.
    — Но вы же сами сказали, что Монмауз нуждается во всадниках, — ответил я, — а это, по-видимому, опытный рыцарь. По всей видимости, это человек отчаянный и готовый на все. Почему бы нам его не завербовать?
    — Сомневаюсь я, вот что! — сказал Саксон. — Видали вы этакие красивые подушечки? На вид очень хороши, а набиты отрубями и всякой дрянью. Не оказался бы и этот молодец такой же подушечкой. А впрочем, что же, возьмем его, пожалуй. Уже одно его имя сделает его желанным гостем в лагере Монмауза. Я слышал, что претендент очень недоволен равнодушием к восстанию дворянства.
    Я, продолжая говорить шепотом, сказал:
    — Мы в брутонской гостинице нашли нового товарища, а я боялся другого, а именно, что один из нас застрянет в Брутоне.
    — Ну нет, — улыбнулся Саксон, — я подумал хорошенько и изменил намерение, об этом, впрочем, поговорим после… — И, обращаясь к новому товарищу, он громко произнес: — Итак, сэр Гервасий Джером, вы едете с нами. Мне это очень приятно, но вы должны дать слово, что ранее суток вы не будете спрашивать о том, куда мы едем. Согласны на это условие?
    — От всего сердца, — воскликнул сэр Гервасий.
    — В таком случае надо выпить стаканчик для закрепления союза, — сказал Саксон, поднимая стакан.
    — Я пью за здоровье всех вас, — ответил щеголь, — да здравствует честный бой, и да победят достойные победы!
    — Donnerblitz, молодой человек, — сказал Саксон, — я вижу, что под вашими красивыми перышками скрывается мужественная душа, и начинаю вас любить. Дайте мне вашу руку.
    Громадная темная лапа наемного солдата схватила деликатную руку нашего друга, и товарищеский союз был заключен.
    Затем мы уплатили по счету и сердечно распростились с вдовой Гобсон. Мне показалось, что она при этом глядела на Саксона не то с упреком, не то ожидая чего-то. Затем мы сели на лошадей и двинулись в путь. Толпа горожан глядела на нас и кричала «ура», провожая в путь-дорогу.

Глава XIV
ХРОМОЙ ПАСТОР И ЕГО ПАСТВА

    Ехать нам пришлось через Касль-Кэри и Самертон. Это — маленькие городки, расположенные в чрезвычайно живописной местности. На дороге нам попадались красивые рощи, богатые пастбища и луга, орошенные реками. Долины, посреди которых проходит дорога, великолепны и обильны растительностью. От пагубного действия ветров они защищены длинными отлогими горами, которые также возделаны с необычайным тщанием. Изредка мы проезжали мимо старых замков; вокруг их башен росли тисы, а то вдруг из-за деревьев на нас выглядывали черепичные крыши помещичьих домов. Это были летние резиденции аристократических семейств. В тех случаях, когда нам приходилось проезжать близко от этих домов, мы замечали тогда в их домах щели или трещины — свежее воспоминание о недавно пережитых страной гражданских войнах. Хорошо известно, что по этой дороге прошел со своими войсками Фэрфакс, и следы его путешествия были заметны повсюду. Если бы мой отец ехал с нами, он, конечно, сумел бы оправдать все эти неистовства пуритан.
    Дорога была положительно залита толпами крестьян. Шли они в двух направлениях. Одни двигались, как и мы, с востока на запад, другие же направлялись с запада на восток. Последние состояли главным образом из старых людей и детей, которых отправляли подальше от места, охваченного мятежом. Многие двигались, везя ручные тачки, в которых была навалена домашняя рухлядь и жалкая утварь. Эти предметы составляли богатство этих бедняков.
    Более зажиточные крестьяне двигались на небольших подводах, которые везли маленькие лохматые лошадки, вскормленные в сомерсетских степях. Лошади были полудикие, и управляли ими слабые руки, и вследствие этого несчастные случаи были нередки. Мы то и дело натыкались на плачущих женщин и на валявшиеся в канавах тележки. Совершенно напротив, крестьяне, двигавшиеся на запад, были молодец к молодцу. Шли они или совсем налегке или с малым количеством клади. Загорелые лица, тяжелая обувь, блузы. Большинство из них были рабочие, судя по этим признакам, но среди рабочих мы-видели там и сям людей в высоких сапогах и плисовых куртках. Это были мелкие фермеры и свободные землевладельцы.
    Эти последние шли группами вооруженные дубовыми толстыми палками. Эта палка, на вид невинная, становится страшным оружием в руках сильного человека. Время от времени один из таких путников затягивал псалом; а все, находившиеся вблизи, немедленно же подхватывали, — и песнь начинала греметь на протяжении нескольких миль сразу.
    На нас эти люди иногда поглядывали с видимым недоброжелательством, а иногда начинали между собой шептаться, качая головами; очевидно, наш вид вызывал в них подозрительность.
    В толпе мы замечали широкополые шляпы и женевские плащи. Так одевалось пуританское духовенство,
    — Наконец-то мы очутились в стране Монмауза! — сказал мне Саксон. Сэр Гервасий Джером и Рувим ехали впереди. — Глядите-ка на этих поселян. Все это сырой материал, и из него придется выработать солдат.
    Я взглянул на коренастые, здоровые фигуры, на смелые мужественные лица и ответил:
    — Материал во всяком случае неплохой. А разве вы думаете, что все эти люди идут в лагерь Монмауза?
    — А то куда же? Поглядите-ка на этого долговязого пастора в широкополой шляпе. Обратите внимание, как он хромает. Левая нога у него совсем не сгибается.
    — Ну так что же? Наверное, его дорога утомила.
    — Хо-хо-хо! — рассмеялся Саксон. — Видал я на своем веку. много таких хромых. В свои панталоны человек засовывает меч. Это старый пуританский фокус. А вот погодите, как только он почувствует себя в безопасности, он сейчас же вытащит этот меч наружу и начнет им действовать, уверяю вас. Но пока пуританин еще надеется встретить королевских драгунов, он стыдится и прячет оружие. О, эти пуритане — твердый народ. Это фанатик, про которого говорится:
    Он дела веры и любви
    Творит, купаяся в крови.
    Да, этими двумя стихами старый Самюэль Бутлер очертил всего пуританина. А поглядите-ка вон на того молодца. За пазухой в блузе у него торчит коса. Я даже вижу очертания этой косы. Попомните мое слово: у каждого из этих плутов спрятан где-нибудь или наконечник пики, или серп. Наконец-то в воздухе повеяло войной. Поверите ли вы, что я чувствую себя точно помолодевшим. Вы понимаете меня, товарищи! Право, я рад, что не застрял в брутонской гостинице.
    — А вы ведь как-будто колебались, — сказал я.
    — Да-да, это верно. Во-первых, женщина она красивая, а затем и домик хоть куда. Против этого сказать ничего нельзя. Но, видите ли, в чем дело, милейший: брак это такая крепость, в которую войти легко, а выбраться трудно. Тут даже такой герой, как старик Тилли, ничего поделать не может. На Дунае я со всеми этими штуками отлично познакомился. Мамелюки однажды нарочно оставили в стене брешь. Императорские войска попались в ловушку: они полезли в эту дыру и очутились в тесных улицах. Мало, кто вернулся назад. Старую птицу на такую хитрость не поймаешь. Я, знаете, что сделал? Разыскал одного городского сплетника и расспросил его о милой вдовушке и ее гостинице. Как оказывается, характер-то у нее неважный. Очень она уж сварлива. Говорят, что и муж-то помер не столько от водянки, как уверял врач, сколько от того, что она его изводила. И опять-таки в Брутони недавно появилась другая гостиница. Хозяин опытный и ловкий человек и многих клиентов от хорошенькой вдовушки уже успел переманить. А кроме всего прочего вы, наверное, заметили, что Брутон чертовски скучный и сонный город. Взвесил я все это, да и решил, что самое лучшее будет, если я осаду с вдовушки сниму. Хорошо еще, что я могу отступить с оружием и всеми военными почестями.
    — И вы поступили прекрасно, — сказал я, — спокойная и сонная жизнь не по вас. Но скажите, что вы думаете о нашем новом товарище?
    — Клянусь верой! — сказал Саксон. — У нас скоро образуется целый конный полк, если мы будем принимать к себе всякого дворянина, нуждающегося в работе. А насчет этого сэра Гервасия я думаю именно то, что сказал ему в глаза в гостинице. Он, по-видимому, гораздо мужественнее, чем это кажется с первого взгляда. Эти молодые дворяне от-чаянньж народ, и их хлебом не корми, а дай только подраться хорошенько. Если я боюсь чего, так это того, что у него нет настоящей закалки. Он испугается трудностей похода и может отступиться от дела. А потом у него внешность неподходящая; все эти святые пуритане возненавидят его за одну его внешность. Сам-то Монмауз легкомысленный человек, но как-никак, а на его военных советах, наверное, решающий голос будут иметь пуритане… Да поглядите сами на него, как он сидит на своем красивом сером жеребце и поглядывает на нас. Шляпа у него набекрень, грудь открытая, без лат, хлыст прицеплен к верхней пуговице камзола, одной рукой он подбоченился, а ругательств у него на языке больше, чем лент на одежде. А затем смотрите-ка, как он поглядывает на крестьян… Вот если он хочет сразиться за этих фанатиков, ему придется переменить манеры… Эге! Слышите! Никак сэр Гервасий уже впутался в историю!
    Действительно, Рувим и сэр Гервасий остановились и ожидали, пока мы к ним приблизимся. Но едва они остановились, как толпа крестьян, шедшая рядом с ними, остановилась и окружила их. В толпе слышался глухой ропот, мы видели угрожающие движения руками.
    Другие крестьяне, увидя, что происходит что-то неладное, поспешили к товарищам, стоявшим около сэра Гервасия и Рувима.
    Мы дали шпоры лошадям и, пробившись через толпу, которая с каждым мгновением становилась все более многочисленной и опасной, добрались до наших приятелей, которые были теснимы со всех сторон. Рувим держался рукой за рукоять сабли, а сэр Гервасий беззаботно ковырял зубы зубочисткой и глядел на гневную толпу с видом добродушного презрения.
    — Облить эту компанию одним-двумя флаконами духов было бы совсем нелишне, жаль, что у меня нет пульверизатора, — сказал он мне спокойно.
    — Держитесь наготове, но к оружию пока не прибегайте, — скомандовал Саксон. — Какого черта взбесились эти свиньи? Явно, что они замышляют недоброе. Эй, приятели, чего вы разорались?
    Этот окрик Саксона имел следствием то, что толпа подняла страшный крик и гам. Вокруг нас толпились люди, мелькали злобные лица, сверкали злые глаза, там и сям блестело оружие, откуда-то появившееся. Сперва в этом реве ничего нельзя было разобрать, но вскоре стали раздаваться явственные восклицания:
    — Долой папистов!
    — Долой идолопоклонников!
    — Поразим сих еретиков окаянных!
    — Долой их!
    — Убивайте этих филистимлян, гордящихся своими конями!
    Над нашими головами просвистел сперва один камень, а затем другой. В видах самозащиты мы обнажили сабли.
    И вот через толпу пробился высокий пастор, которого мы заметили еще прежде, и начал успокаивать толпу. Благодаря величественной осанке и громовому голосу это ему удалось. Когда крики утихли, пастор обратился к нам и вопросил:
    — Кто вы такие? Стоите ли вы здесь за дело Господа или же поклоняетесь Ваалу? Кто не с нами, тот против нас.
    — Что вы разумеете под Господом и под Ваалом, преподобный сэр? спросил сэр Гервасий Джером. — Мне кажется, мы объяснимся гораздо скорее, если вы перестанете говорить по-еврейски и изъяснитесь с нами на простом английском языке.
    Пастор, покраснев от гнева, ответил:
    — Теперь не время для легкомысленных слов. Если вы хотите сберечь свои шкуры, то отвечайте, за кого вы сражаетесь: за кровавого узурпатора Иакова Стюарта или же за его высокопротестантское величество короля Монмауза?
    — Как! Он уже успел стать королем?! — воскликнул Саксон. — Узнайте же в таком случае, что мы являемся четырьмя недостойными сосудами, едущими предложить свои услуги делу протестантизма.
    — Врет он, добрый мистер Петтигрью, подло лжет! — воскликнул здоровый мужик, стоявший недалеко от пастора. — Разве добрые протестанты надевают на себя такие шутовские одеяния? Глядите-ка…
    И, указывая на сэра Гервасия, здоровенный мужик продолжал:
    — Это явный амалекитянин, что явствует из его одежды. Одет он как подобает жениху римской блудницы. Мы должны поразить их копием.
    — Благодарю вас, уважаемый друг, — произнес сэр Гервасий. — если бы вы стояли ближе ко мне, я поблагодарил бы вас еще чувствительнее за мнение, высказанное вами обо мне.
    — Ну, а чем же вы докажете, что вы нг состоите в услужении у узурпатора и не направляетесь вперед для утеснения верных? — спросил снова пуританский священник.
    — Но я уже вам объяснил, милый человек, — нетерпеливо ответил Саксон, — что мы едем из Гэмпшира для того, чтобы сражаться с Иаковом Стюартом. Ведь мы же едем с вами в лагерь Монмауза, каких вам еще надо доказательств?
    — Кто вас знает? Может быть, вы лжете, чтобы освободиться от нас, ответил пастор, посоветовавшись шепотом с двумя крестьянами, которые играли, по-видимому, роль вождей. — Мы вам предлагаем следующее: идите вместе с нами, но наперед отдайте нам ваши сабли, пистолеты и прочие телесные орудия.
    — Но я уже вам объяснил, милый человек, — сказал наш руководитель, кавалер, охраняющий свою честь, не может отказаться от своего оружия и свободы. Кларк, становитесь рядом и рубите первого мерзавца, который к нам сунется.
    Толпа подняла бешеный крик. В воздухе взвились дубины, засверкали острия кос, но священник снова успокоил свою паству и обратился ко мне.
    — Кажется, я не ослышался? — сказал он. — Вас зовут Кларк?
    — Да.
    — А ваше христианское имя?
    — Михей.
    — Место жительства?
    — Хэвант.
    Пастор говорил шепотом с крестьянином, стоявшим с ним рядом. Это был человек с седой бородой, лицо у него было суровое, жесткое. Одет он был в черную клеенчатую куртку.
    Поговорив с этим человеком, пастор снова обратился ко мне:
    — Если вы действительно Михей Кларк из Хэванта, то вы можете мне назвать по имени опытного воина, который долго сражался в Германии и должен был прибыть с вами в лагерь верных.
    — А это вот он самый, — ответил я, — зовут его Децимус Саксон.
    — Верно ведь, верно, мистер Питтергрью, — воскликнул старый крестьянин, — Дик Румбальд это самое имя и называл. Он сказал, что с ним приедет или сам старик Кларк, или его сын. Ну, а кто это такие?
    — А это мистер Рувим Локарби тоже из Хэванта, а рядом сэр Гервасий Джером. Оба они едут охотниками служить герцогу Монмаузу.
    — В таком случае рад встрече с вами, — сердечно сказал храбрый священник. И затем, обращаясь к толпе, он крикнул:
    — Друзья, за этих господ я отвечаю! Они на стороне честных людей и идут защищать святое дело.
    Едва пастор произнес эти слова, как бешенство толпы сменилось неописуемым восторгом. Крестьяне ликовали и осыпали нас преувеличенными похвалами и лестью. Теснясь около нас, они гладили наши сапоги, держали нас за камзолы, жали нам руки и призывали на нас благословение. Пастору с великим трудом удалось освободить нас от любезностей толпы, и крестьяне снова двинулись в путь. Мы ехали посреди них, причем пастор шел между мной и Саксоном. Рувим немедленно же сострил, что пастор по своей фигуре является самым подходящим посредником между мной и Саксоном. И действительно, он был выше меня ростом, но не так широкоплеч, как я. Саксон, наоборот, был ростом выше пастора, но в плечах пастор был шире искателя приключений. Лицо у пастора было длинное, худое, со впалыми щеками, брови были густые, щетинистые, глаза сидели глубоко в орбитах и имели грустное выражение, но, когда пастором овладевал религиозный порыв, эти меланхолические глаза начинали блестеть и становились дикими.
    — Зовут меня, джентльмены, Иисус Петтигрью, — произнес он, — я недостойный работник в винограднике Господа и свидетельствую об Его святом завете голосом и мышцею своей. Сие мое верное стадо я веду на запад, дабы они были готовы к жатве в час, когда всевышнему угодно будет собрать своих верных людей.
    — А почему вы не поставили этих людей в строй? Они должны идти стройными колоннами, — сказал Саксон, — они бредут врассыпную вроде гусей, когда их на Михайлов день гонят на ярмарку. Неужели вы не опасаетесь? Не написано ли, что пагуба приходит внезапно? Придет враг, поразит, и не будет избавления.
    — Да, друг мой, но ведь написано также: «Возложи на Господа все упование твое, ибо человеческое разумение тщетно». И потом, я не мог поставить моих людей в боевой порядок, мы могли бы таким образом привлечь к себе внимание конницы Иакова Стюарта, с которой мы могли встретиться. Мое желание заключается в том, чтобы довести мое стадо до лагеря благополучно. Там им дадут вооружение, а то очень уж шансы неравные.
    — Правда, сэр, вы решили очень умно, — мрачно произнес Саксон, — вы правы: если конница налетит на этих добрых людей, то пастырь останется без паствы.
    — Ну нет, это невозможно! — с жаром сказал мистер Петтигрью. — Скажите лучше, что и пастырь, и паства благополучно совершат свой тернистый путь мученичества и достигнут Нового Иерусалима. Знай, друг, что я пришел от Монмауза для того, чтобы привести к его знаменам всех этих людей. Я получил от него — то есть не от него, а от мистера Фергюсона — повеление поджидать вас и еще нескольких верных, которые должны прийти к нам с востока. Вы по какому пути ехали?
    — Через Солсберийскую равнину и Брутен.
    — Наших никого не видали?
    — Никого, — ответил Саксон, — в Солсбери мы встретили Голубую гвардию, а затем эта же гвардия или, может быть, какой-нибудь другой конный полк встретился нам уже на этой стороне степи, около деревни Мира.
    Иисус Петтигрью покачал головой и сказал:
    — Вот как! Орлы уже слетаются! Это люди в пышных одеждах. У них, как у древних ассириян, кони и колесницы, коими они похваляются, но напрасна их похвальба. Ангел Господен дохнет на них ночью. Господь в праведном гневе своем поразит их, и сила их, и мощь всеконечно сокрушатся.
    — Аминь! Аминь! — крикнули несколько крестьян, слышавшие слова пастора.
    — Гордые возвысили рог свой, мистер Петтигрью, — вымолвил седобородый пуританин, — они высоко поставили светильники свои, светильники греховного обряда и поклоннического богослужения. Но светильники сии будут низвержены руками верных.
    Мужчина с красным лицом, принадлежавший судя по одежде к классу свободных земледельцев, добавил:
    — Увы, эти светильники, на вид столь пышные, издают только копоть и гарь, оскорбляющую ноздри христиан. Так было и в древности, когда старый Нолль взял в руки свои щипцы и снял с этих светильников нагар. Где щипцы сии? Друзья мои, это мечи верных.
    Мрачный смех большинства одобрил эту благочестивую выходку товарища.
    Пастор воскликнул:
    — Да, брат Сандкрофт, в речах твоих скрывается сладость, подобная небесной манне. Путь наш долог и утомителен. Облегчим же его песнею хвалы. Где брат Зитльвет, глас коего подобен кимвалу и гуслям?
    — Не ищите его, мой благочестивый мистер Петтигрью! — ответил Саксон. — Иногда мне самому приходилось возвышать свой голос перед Господом, и я начну.
    И без дальнейших сговоров Саксон громовым басом затянул гимн, который дружно был подхвачен пастором и крестьянами. Вот этот гимн:
Господь — мой шлем. Господь — мой щит,
Господь со мной — прочь шлем пернатый!
Пусть в битве Бог меня хранит.
Не нужны мне стальные латы!
Бог вам помощник! Боритесь смело!
Храбро сражайтесь за правое дело!
Господь — Ты мой надежный щит!
Ты слуг своих спасаешь правых.
Господь от смерти защитит,
Спасет тебя от ран кровавых.
И сердце верное твое
Пусть силы грешных не боится!
Блеснет архангела копье,
И дело гордых разорится.
Бог вам помощник! Боритесь смело!
Храбро сражайтесь за правое дело!
Вот еще себя грех сильным мнит
И правду дерзко попирает.
Бог силу грешных сокрушит.
И солнце правды засияет.
Бог вам помощник! Боритесь смело!
Храбро сражайтесь за правое дело!

    Саксон уже умолк, а преподобный Иисус Петтигрью продолжал, размахивать своими длинными руками и без конца повторял припев к гимну. Бесконечно длинная вереница шедших за нами крестьян вторила пастору.
    — Весьма этот гимн душеспасителен, — произнес Саксон.
    Глядя на него, я негодовал, а Рувим и сэр Гервасий удивлялись. Дело в том, что Саксон усвоил себе опять ту же манеру, которую он пускал в ход, гостя у моего отца. Говорил он в благочестивом тоне и гнусавым голосом, наподобие пуритан.
    — Да, весьма-весьма сей гимн душеспасителен! — повторил снова Саксон. — Пропетый на поле битвы, он укрепляет и воодушевляет.
    — Верно, верно! — подтвердил священник. — Ох, сэр, если ваши товарищи так же благочестивы, как вы, то вы вчетвером стоите целой уланской бригады.
    Эти слова пастора вызвали шумные одобрения пуритан, а пастор между тем продолжал:
    — Вы, сэр, как я слышал, постигли всю военную науку, и я потому с удовольствием передам вам начальствование сим малым отрядом верных. Командуйте, пока мы не доедем до лагеря.
    — Что же, — ответил спокойно Децимус Саксон. — Это хорошо; пора, давно пора этим людям поступить под руководство настоящего солдата, — ваше предложение, мистер Петтигрью, подоспело в самый раз. Кажется, мои глаза меня не обманывают. Вон на том горном склоне я вижу блеск сабель и лат. Наши благочестивые упражнения привлекли к нам неприятеля.

Глава XV
СТЫЧКА С КОРОЛЕВСКИМИ ДРАГУНАМИ

    Рядом с дорогой, по которой двигались мы и разношерстная толпа наших сторонников, вилась другая боковая дорога. Шла она по склону заросшей лесом горы. Гора тянулась на расстоянии четверти мили, а затем начиналась лощина, переходившая в другую гору.
    Вот на вершине-то этой дальней горы росла группа деревьев. Из-за этих деревьев и сверкала сталь, обнаружившая присутствие вооруженных людей.
    На дороге у подошвы горы виднелось совершенно явственно несколько всадников. Фигуры их отчетливо вырисовывались на горизонте.
    Общий вид местности, живописный и чудный, говорил о царстве мира и невозмутимого спокойствия. Склоняющееся к западу солнце золотило своими лучами землю, там и сям виднелись деревенские колокольни и башни замков; трудно было поверить тому, что на эту чудную долину спускается грозовая туча войны, готовая разразиться громами и молниями.
    Крестьяне поняли, что очутились в опасном положении. Между беглецами, едущими с запада на восток, поднялась тревога. Женщины выли, дети плакали. Пешие припустились бежать во весь дух, едущие на подводах подгоняли лошадей, стремясь убраться поскорее подальше от места предполагаемой стычки. Суматоха поднялась невообразимая; слышались дикие пронзительные крики, стук колес, хлопанье бичей. Иногда раздавался оглушительный треск; это тяжело нагруженная телега валилась в канаву.
    Среди этого отчаянного гвалта резко раздавался громовой голос нашего вождя, который отдавал приказания и старался привести отряд в порядок.
    А из-за леса на горе раздались резкие звуки военных рогов, и по склону горы стала спускаться по направлению к нам конная рота.
    Паника еще увеличилась; находясь в середине бегущих, мы с трудом сохраняли порядок…
    — Остановите эту подводу, Кларк! — громко крикнул Саксон, указывая саблей на старый фургон, который был навьючен разной рухлядью и медленно двигался, запряженный двумя ордами.
    Я исполнил этот приказ, а Саксон тем временем набросился на другой такой же фургон и схватил лошадей под уздцы.
    — Ведите сюда эти подводы! — скомандовал Саксон. Он был спокоен и хладнокровен; было сейчас же видно, что этот человек давно привык к военному делу.
    Мы поставили фургоны на указанное вождем место.
    — Образуйте постромки!
    Сразу же появилась дюжина ножей. Лошади, освобожденные от фургонов, понеслись в поле. Саксон соскочил с лошади и стал помогать крестьянам, которые поставили подводы поперек дороги. Такие же две телеги были поставлены в Пятидесяти ядрах позади. Это было сделано на тот случай, если конная гвардия двинется через поле и атакует нас с тыла. План защиты Саксоном был составлен быстро и так же быстро приведен в исполнение. Не прошло и нескольких минут с начала тревоги, как мы были уже все во всеоружии. Фронт и тыл были защищены высокими баррикадами, и в этой импровизированной крепости находилось не менее полутораста человек.
    — Много ли у нас огнестрельного оружия? — спросил поспешно Саксон.
    — Самое большое дюжина пистолетов, — ответил старый пуританин, которого товарищи называли почему-то «Уповающим на Бога Вильямсом», — да вот еще у кучера Джона Родвеля есть мушкетон. Есть еще среди нас тут двое благочестивых людей из Хонджерфорда. Они охотниками в замке служили, ну, значит, и принесли с собой свои ружья. Да вот они сами, сэр, зовут их Мильманами. Это Вад Мильман, а это Нат Мильман.
    Я увидел двух коренастых, бородатых крестьян, которые поспешно заряжали свои длинноствольные мушкеты.
    — Двое хороших стрелков стоят целого скверно стреляющего батальона, произнес наш начальник и, обратившись к Вату и Нату, скомандовал: Полезайте-ка под телегу, приятели. Мушкеты кладите на спицы колес, но не стреляйте прежде, чем сыны Велиала приблизятся к вам на расстояние, равное трем пикам.
    — Мы с братом в бегущую лань с двухсот шагов попадаем, — сказал один из Мильманов, — жизнь наша в руках Господа, но, прежде чем умереть, мы двух, по крайней мере, из этих наемных мясников на тот свет отправим. Уж за это я вам ручаюсь.
    — Да, мы их будем убивать с таким же удовольствием, как убивали куниц и диких кошек, — сказал другой Мильман, ныряя под телегу, — иди за мной, братец Ват, теперь мы находимся на охоте Господа. Черви, оскверняющие виноградник Божий, ползут к нам. Истребим их.
    — Все, у кого есть пистолеты, пусть становятся на телеги, — продолжал командовать Саксон и стал привязывать свою лошадь к забору. Мы последовали его примеру.
    — Вы, Кларк, вместе с сэром Гервасием защищайте правый фланг, а вы, Локарби, идите на левый помогать мистеру Пегтигрью. А вы, остальные, становитесь позади с каменьями в руках. Если враги прорвутся через баррикаду, рубите косами лошадей. Как он с лошади-то свалится, ты с ним легко управишься! Поняли?
    Крестьяне ответили на эту речь глухим рокотом угрюмого одобрения. Было очевидно, что они готовы драться не на живот, а на смерть. Кое-где раздавались благочестивые восклицания. Некоторые читали молитвы, другие пели гимны.
    У всех крестьян оказалось домодельное оружие, которое они и извлекали из-под своих блуз на свет Божий. У десяти-двенадцати лиц оказались пистолеты, но они были старые и заржавленные. И глядеть-то на эти пистолеты было страшно. Такое оружие тому, кто его употребляет, опаснее, чем тому, против кого оно направлено.
    У большинства были серпы, косы, цепи, полупики и молотки, остальные были вооружены длинными ножами и дубовыми толстыми палками. Как ни первобытно это оружие, но история показывает, что в руках людей, преисполненных религиозного фанатизма, эти орудия представляют собой страшную силу. Нужно было только взглянуть на суровые, спокойные лица этих людей, на их глаза, в которых светился восторг ожидания, чтобы понять, что эти люди не уступят ни численному превосходству, ни страшному оружию и дисциплине.
    — Клянусь мессой, что это великолепно! — прошептал сэр Гервасий. — За один такой час я готов отдать целый год придворной жизни. Старый пуританский бык нагнул голову и готовится поднять своего неприятеля на рога. Посмотрим, что станут делать господа, этого быка раздразнившие? Я ставлю все свои деньги на этих добрых мужиков.
    — Это не такое дело, чтобы можно было заниматься пустыми пари, сказал я сухо, мне не понравилось, что сэр Гервасий так легкомысленно болтает в такой торжественный момент.
    — Ну, так я ставлю пять против четырех на солдат, — продолжал сэр Гервасий, — благоразумные игроки всегда действуют таким образом. Они ставят понемногу и на одного и на другого.
    — Мы поставили на карту самих себя, — ответил я.
    — Ах, черт возьми, а я и позабыл про это! — воскликнул сэр Гервасий, продолжая по своему обыкновению жевать зубочистку. — «Быть или не быть?» как говорит Виль из Страфорда. Кинастон удивительно хорошо произносит эту фразу, но слушайте, колокольчик прозвенел, и занавес поднимается.
    Пока мы устраивали свой лагерь, конная рота, — по-видимому, нам приходилось иметь дело только с этим отрядом, — пересекла боковую дорогу и выехала на большую. В роте было около девяноста всадников. Они были в треугольных шляпах, грудь покрыта сталью, рукава и перевязи — красного цвета. Перед нами были, очевидно, регулярные драгуны. Рота остановилась в четверти мили от нас. Вперед выехали три офицера и начали между собой совещаться. После краткого совещания один. из офицеров дал шпоры лошади и помчался к нам. За ним в нескольких шагах ехал трубач, размахивая белым платком и трубя по временам в рожок.
    — Это посланный едет для переговоров! — воскликнул Саксон, стоявший на телеге и наблюдавший за драгунами. — Ну, братья, нет у нас ни литавр, ни меди звенящей, но зато у нас есть голоса, дарованные нам Богом. Покажем же красным мундирам, что мы умеем петь.
    И Саксон запел:
    И сердце верное твое
    Пусть силы грешных не боится!
    Блеснет архангела копье
    И дело гордых разорится.
    А полтораста голосов могучим, дружным хором ответили:
    Бог вам помощник! Боритесь смело!
    Храбро сражайтесь за правое дело.
    В эту минуту я понял, почему спартанцы считали лучшим генералом хромого певца Тиртея; крестьяне, и без того готовые к борьбе, еще более ободрились при звуках собственных голосов. Воинственные слова старого гимна разбудили в них окончательно воинственный дух. И этот пыл охватил их настолько сильно, что они не могли даже докончить гимна и пение перешло в громкий вызывающий клич. Люди махали оружием и рвались вперед, готовые разрушить устроенную ими же самими преграду и броситься навстречу неприятелю.
    А тем временем к баррикаде подъехал молодой драгунский офицер, красивый молодой человек с лицом оливкого цвета. Он остановил свою красивую саврасую лошадь и повелительно поднял вверх руку, приглашая всех умолкнуть. Когда тишина водворилась, он крикнул:
    — Кто вожак этого сборища?
    — Обращайтесь ко мне, сэр, — ответил Саксон, стоя на телеге, — но помните, что ваш белый флаг защищает вас до поры, пока вы будете вести себя, как подобает. Враги должны быть вежливы. Говорите же, что хотите, и уезжайте.
    Офицер насмешливо улыбнулся и ответил:
    — Вежливость и почтение не воздаются бунтовщикам, которые подняли оружие против своего законного государя. Раз вы — командир этой сволочи, то я вас предупреждаю о следующем: вся эта компания должна разойтись во все стороны не позже пяти минут… — Он вынул изящные золотые часы из кармана и промолвил: — Если эти люди не разойдутся в течение этого времени, мы их атакуем и перерубим всех до единого.
    — Господь защитит своих людей, — ответил Саксон при свирепом одобрении фанатиков. — Все ли ты сказал?
    — Все, и этого тебе довольно, пресвитерианин и изменник! — крикнул Уорнет. — Слушайте вы все, безголовые глупцы… — И, поднявшись на стременах, он обратился к крестьянам и заговорил: — Что вы можете сделать с вашими карманными ножами? Ими можно только сыр резать, а не воевать. Вы изменники, но вы можете спасти свои шкуры. Выдайте ваших вожаков, бросьте на землю дрянь, которую считаете за оружие, и положитесь на милость короля.
    — Вы злоупотребляете правами парламентера, — воскликнул Саксон, вынимая из-за пояса пистолет и взводя курок. — Попробуйте сказать еще одно слово с целью сбить этих людей с пути истины — и я буду стрелять.
    Офицер, не обращая внимания на эти слова, опять закричал:
    — Не думайте, что вы принесете пользу Монмаузу. Вся королевская армия идет на него и…
    — Эй, берегись! — раздался суровый, злой голос нашего вождя.
    — Через месяц, самое большое, Монмауз будет казнен на эшафоте! — опять крикнул офицер.
    — Но ты-то этой казни не увидишь, за это я ручаюсь, — ответил Саксон и, быстро нагнувшись вперед, нацелился прямо в голову корнета и выстрелил. Трубач, услышав звук выстрела, повернул лошадь и помчался прочь. Саврасая лошадь помчалась тоже. Офицер продолжал держаться в седле.
    — Эх, промахнулись вы, упустили мидианита, — воскликнул уповающий на Бога Вильяме.
    — Не беспокойтесь, он мертв, — ответил Саксон, заряжая снова пистолет, а затем, оглянувшись на меня, он сказал: — Таков закон войны, Кларк, он нарушил этот закон и должен был уплатить штраф.
    И действительно, молодой человек все ниже и ниже склонялся на своем седле и, наконец, на полдороге между нами и своим полком тяжело упал наземь. Сила падения была такова, что он перевернулся на земле два или три раза, а затем остался лежать безмолвный и неподвижный.
    Увидя это, драгуны испустили бешеный крик. На это наши пуритане ответили громким вызывающим воплем.
    — Ложись на землю, они готовятся стрелять! — скомандовал Саксон.
    Саксон был прав. Раздался треск мушкетов, и пули засвистели над нашими головами и запрыгали по сухой, твердой земле. Защиту от пуль находили различным способом: некоторые из крестьян спрятались за пуховыми перинами, которые вытащили из телег, другие забрались в самые телеги, иные стали за телегами или спрятались под них. Были также люди, которые легли по обе стороны дороги в канавы, а иные ложились прямо на землю, некоторые же остались стоять: они стояли неподвижно, не отклоняясь от пуль и свидетельствуя о своей вере в хранящий их Промысл Божий. Между этими последними были Саксон и сэр Гервасий. Первый остался стоять, чтобы показать пример подчиненным, а сэр Гервасий не спрятался просто по лени и равнодушию. Рувим и я уселись рядом в канаву, и первое время, мои дорогие внучата, слыша свистящие над нами пули, мы вертели головами, стараясь от них уклониться. Если, дети мои, какой-нибудь солдат вам скажет, что привык к пулям сразу — не верьте ему. Но длилось это чувство только несколько минут. Мы утомились наконец и стали спокойны. С тех пор я уж никогда не боялся пуль. К ним, как ко всему на свете, привыкаешь. Вот король шведский и лорд Корта говорят, будто любят пули, но полюбить пули — трудно, а привыкнуть к ним легко.
    Смерть корнета недолго оставалась неотомщенной. Около сэра Гервасия стоял маленький старик с косой. Он вдруг громко крикнул, подпрыгнул вверх, воскликнул: «Слава Господу!» — и упал ничком мертвый. Пуля пробила ему лоб прямо над правым глазом. В ту же самую минуту был ранен в грудь навылет один из крестьян, сидевший в телеге. Несчастный начал кашлять; кровь текла у него изо рта и обагряла колеса телеги. Мэстер Иисус Петтигрью отнес его на руках за телегу и положил ему под голову подушку. Здесь он лежал, тяжело дыша и шепча молитвы. Священник показал себя в этот день мужественным человеком. Под страшным огнем карабинов он смело ходил взад и вперед, держа в левой руке рапиру (он был левша), а в правой библию. То и дело он поднимал вверх книгу в черном переплете и восклицал:
    — Вот за что вы умираете, дорогие братья! Неужели же вы не рады умереть за это?
    И всякий раз, когда он задавал этот вопрос, отовсюду слышался громкий рокот одобрения. Саксон уселся возле телеги и произнес:
    — Они стреляют не лучше немецких мужиков. Вообще, как все молодые солдаты, они метят слишком высоко. Будучи строевым офицером, я имел обыкновение ходить по рядам и нагибать вниз дула мушкетов. Я позволял солдатам стрелять только после того, как убеждался, что они верно взяли цель. Эти плуты воображают, что надо работать только курком, а ружье станет, действовать само собой. Но они бьют не нас, а куликов, летающих над нами.
    — Пять верных уже пали, — сказал Вильяме. — Не выйти ли нам вперед и не сразится ли нам с сынами антихриста? Что же нам тут лежать, точно чучела на ярмарке, на которых офицеры практикуются в стрельбе в цель!
    — Вон там, — сказал я, — около горы есть каменный сарай. Мы на лошадях да еще несколько человек задержим драгун, а крестьяне пусть доберутся туда; там они будут защищены от огня.
    — А мне с братом позвольте сделать в них один или два выстрела! крикнул один из-под телеги.
    Но ведь все эти наши мольбы и советы оставались напрасными. Наш руководитель отрицательно покачивал головой, продолжая сидеть на телеге и болтать длинными ногами, и пристально наблюдал за драгунами. Некоторые из них сошли уже с лошадей и стреляли в нас пешие.
    — Долго не может так продолжаться, сэр, — произнес пастор тихим, серьезным голосом. — У нас еще двое человек убито.
    — Если у нас будут убиты хоть пятьдесят человек, кроме этого, то и то нам придется ждать, пока они нас атакуют, — ответил Саксон. — Ничего не поделаешь: если мы оставим наши прикрытия, нас отрежут и уничтожат. Если бы вам, друг мой, пришлось повоевать столько, сколько мне, вы умели бы мириться с тем, что неизбежно. Я помн1о вот точно такой же случай. Кроаты, купленные турецким султаном, преследовали арьергард императорских войск. Я потерял половину роты прежде чем эти продажные ренегаты вступили с нами в рукопашную. Эге! Они садятся на лошадей! Не робей, ребята, теперь нам недолго ждать.
    И действительно, драгуны снова садились на лошадей с явным нетерпением атаковать нас. Тридцать всадников отделились от отряда, устремившись в поле, чтобы зайти нам в правый фланг. Саксон, увидя этот маневр, весело выругался.
    — Эге! Они все-таки знают немножко военное искусство, — произнес он. Мэстер Иисус, они хотят атаковать нас с фронта и с фланга. Поэтому поставьте направо людей, вооруженных косами, вдоль живой изгороди. Стойте крепко, братцы, и не пятьтесь от лошадей. А вы все, у кого есть серпы, ложитесь в канавы и рубите лошадей по ногам. Люди, которые будут бросать камни, — становитесь позади. На близком расстоянии тяжелый камень действует не хуже любой пули. Так помните же, ребята, если хотите скоро увидеться с вашими женами и детьми — работайте изо всех сил. Не давайте спуску драгунам. Ну, а теперь позаботимся о защите фронта. Все, у кого есть пистолеты, полезайте в телеги. У вас, Кларк, два пистолета, у вас, Локарби, — тоже два, у меня один, итого — пять. Есть еще десяток плохоньких да три мушкета. Итого — двадцать выстрелов. У вас, сэр Гервасий, есть пистолеты?
    — Нет, — ответил наш товарищ, — но я могу достать пару.
    И, вспыгнув на свою лошадь, он помчался по дороге по направлению к драгунам. Это движение было столь неожиданно и быстро, что несколько секунд царила мертвая тишина. А затем все крестьяне подняли дикий вопль ненависти; посыпались проклятия.
    — Стреляйте в него! — кричали они. — Стреляйте в этого лживого амалекитянина. Он пошел к своим, он продал вас в руки врагов! Иуда! Иуда!
    Драгуны, которые продолжали строиться, ожидая, когда прибудет к назначенному месту отряд, посланный атаковать нас справа, стояли молча и ждали. Вид одетого по-придворному кавалера, направлявшегося к ним, привел их, очевидно, в недоумение.
    Но мы недолго пребывали в сомнении. Сэр Гервасий, доехав до того места, где лежал убитый корнет, соскочил с лошади и взял у мертвеца пистолеты и мешок, в котором хранились порох и пули. А затем он не спеша, под дождем пуль, взрывавших вокруг него белую пыль, сел на лошадь и, сделав несколько шагов по направлению к драгунам, выстрелил в них. Не обращая внимания на ответные пули, которыми его осыпали неприятели, он снял шляпу, вежливо раскланялся с ними и помчался обратно к нам. Вернулся он живой и здоровый, хотя одна из вражеских пуль оцарапала ногу его лошади, а другая пробила дыру в поле камзола. Крестьяне восторженно приветствовали его возвращение. С этого дня сэру Гервасию было дозволено носить легкомысленные костюмы и вести себя как угодно. Никто уже не осмеливался говорить, что он носит ливрею сатаны или что у него нет настоящего усердия к святому делу.
    — Драгуны тронулись! — крикнул Саксон. — Пока я не выстрелю, никто не смей стрелять! Если кто нарушит мое приказание — убью как собаку, так и знайте!
    Наш начальник, произнеся эту угрозу, мрачно поглядел кругом. Было совершенно очевидно, что он приведет эту угрозу в исполнение.
    В отряде, который стоял против нас, раздался резкий звук рожка. Рожок завизжал и на нашем правом фланге. При первом сигнале оба отряда дали шпоры коням и пустились на нас во весь карьер. Солдаты, мчавшиеся по полю, шли медленнее и расстроили ряд. Произошло это потому, что им пришлось скакать по мягкому, болотистому грунту. Но, пройдя это трудное место, они перестроились и опять помчались, направляясь на живую изгородь. Главный отряд, шедший по дороге, мчался безо всяких промедлений. Драгуны летели, звеня оружием и латами, изрыгая ругательства, прямо на нашу жалкую баррикаду.
    Ах, дети мои! Я теперь старик; я вам рассказываю разные события и стараюсь описать их вам так, как они представлялись мне самому. Но чувствую, что это нелегко. Нет на человеческом языке таких слов, которыми можно бы было описать те моменты, которые мне пришлось тогда пережить!
    Как сейчас, я вижу перед собою белую Сомерсетскую дорогу, а по ней, как ураган, несутся ряды драгунов. Я вижу красные, злые лица, раздувающиеся ноздри вспененных лошадей, вокруг лошадей облака пыли. Как мне описать вам эту сцену! Вы никогда ничего подобного не видали, да дай Бог, чтобы вам и не привелось видеть ничего такого. А шум! Сперва мы слышали только звяканье и топот; по мере приближения драгун этот топот увеличивался, превращался в сплошной рев, в нечто похожее на гром. Чувствовалось, что приближается какая-то несокрушимая сила. Ах, я, право, не могу даже этого описать.
    Нам с Рувимом, неопытным солдатам, казалось совершенно невозможным, чтобы наши слабые преграды и наше плохое оружие могло бы хоть на минуту задержать натиск драгунов. Повсюду я видел бледные, сосредоточенные лица, широко открытые, неподвижные, суровые глаза; в лицах крестьян было видно упорство, но упорство это порождаемо было не столько надеждой, сколько отчаянием. Раздавались восклицания, слышались молитвы.
    — Боже, спаси твой народ!
    — Боже, буди милостив к нам, грешным!
    — Пребудь с нами в сей день!
    — Прими души наши, милосердный Отец! Саксон лежал в телеге. Глаза его блистали, как бриллианты. В неподвижно вытянутой руке он держал пистолет. Следуя его примеру, и мы целились в первый ряд неприятеля. Вся наша надежда была в этом приготовляемом нами залпе. Удастся нам расстроить неприятеля, нанести ему потери — и мы спасены.
    Но когда же это Саксон выстрелит? Враги уже совсем близко, не более десяти шагов. Я вижу бляхи на панцирях драгун, я вижу их пороховые сумки, болтающиеся на перевязях; еще один шаг — и вот наконец Саксон стреляет! Мы даем дружный залп. Стоящие сзади нас коренастые мужики осыпают неприятеля градом тяжелых камней. Я помню шум, который производили эти камни, ударяя о каски и латы. Точно град стучал по железной крыше. На минуту скачущие кони и их красивые всадники окутались дымом, а затем дым рассеялся и нам предстала совершенно другая сцена. Дюжина людей и лошадей валялись на земле в какой-то страшной, кровавой куче. Скачущие сзади всадники налетали на сраженный нашими пулями и камнями первый ряд и падали также. Я видел храпящих, вздымающихся на дыбы лошадей; слышался стук кованных копыт, виднелись шатающиеся люди. Одни подымались, другие падали. Люди были без шляп, растерянные, обезумевшие, оглушенные падением и не знающие, куда девать себя. Это был, так сказать, передний план картины, представившейся нам. А на заднем плане происходило бегство. Остаток отряда, раненые и здоровые, бешено мчались назад, торопясь добраться до безопасного места и перестроиться. Радостный крик подняли наши крестьяне. Послышались хвала и благодарение Богу. Большинство бросились вперед, и несколько оставшихся еще здоровых солдат были перебиты или взяты в плен нашими. Победители жадно схватывали карабины, сабли и перевязи. Некоторые из них служили в милиции и знали, как обращаться с этим оружием.
    Победа, однако, была еще далеко не полная. Атаковавший нас с фланга отряд смело ринулся на живую изгородь. Отряд был встречен градом камней и бешеными ударами пик и кос. Но все-таки двенадцати драгунам, а то и больше, удалось прорваться через защиту. Очутившись среди крестьян, солдаты, вооруженные длинными саблями и защищенные броней, начали наносить нам большие потери. Правда, крестьянам удалось зарубить серпами нескольких лошадей, но и в пешем строю солдаты с большим успехом отбивали бешеную атаку плохо вооруженных противников. Командовал драгунами сержант, человек, по-видимому, очень энергичный и страшно сильный. Он ободрял своих подчиненных словом и примером. Одному крестьянину удалось убить его лошадь пикою, но в то время как лошадь падала, сержант ловко соскочил с нее и одним взмахом разрубил нападавшего на него пуританина. Шляпу сержант держал на левой руке и размахивал ею, собирая своих людей. Каждого пуританина, приближающегося к нему, он поражал. Наконец удар секирой ослабил его сопротивление. Он не мог держаться на ногах и стал на колени. Удар цепом перешиб его саблю около самой рукоятки. Увидя падение своего вождя, драгуны обратились в бегство. Но храбрый малый, несмотря на то что был ранен и истекал кровью, продолжал защищаться. Конечно, он был бы убит, если бы я не схватил его в охапку и не бросил в телегу. Он был настолько благоразумен, что смирно лежал там до самого окончания схватки. Из дюжины драгун, прорвавшихся в наш лагерь, спаслось только четверо. Остальные лежали убитые или раненые по обеим сторонам живой изгороди, сраженные косами или сбитые с лошадей камнями. Всего-навсего было убито десять драгун, ранено четырнадцать, а семерых взяли в плен. Мы овладели десятью лошадьми, двадцатью с лишком карабинами и большим количеством пороха, фитилей и пуль. Конная рота, став на почтительном расстоянии, дала последний, беспорядочный залп, а затем помчалась прочь и исчезла в роще, откуда она вынырнула.
    Эта победа досталась нам не даром: мы понесли тяжелые потери. Трое человек у нас было убито, а шесть ранено мушкетным огнем. Один из них очень серьезно. Пять человек были серьезно ранены в то время, когда фланговый отряд ворвался в лагерь. Можно было надеяться на выздоровление только одного из этих пяти человек. Кроме того, у нас один человек погиб от собственного старинного пистолета, который разорвался. А другого лягнула лошадь и сломала ему руку. Общие наши потери равнялись, стало быть, восьми убитым и такому же количеству раненых. Конечно, это сравнительно немного; очень уж свирепо было нападение, и, кроме того, неприятель превосходил нас дисциплиной и вооружением.
    Крестьяне пришли в такой восторг от своей победы, что громко требовали, чтобы им позволили преследовать бегущих драгун. Особенно настойчиво требовали этого те, которые захватили лошадей. Сэр Гервасий, Джером и Рувим вызвались командовать ими. Но Децимус Саксон наотрез отказался дать свое разрешение на это. Также неблагосклонно отнесся Саксон к предложению преподобного Иисуса Петтигрью, который выразил намерение стать на телегу и сказать соответствующую случаю проповедь. Проповедь эта была должна закончиться общей благодарственной молитвой за победу.
    — Верно-верно, добрый мэстер Петтигрью, — сказал он, — на Израиля сошло великое благословение, и было бы, конечно, недурно вознести благодарность Творцу и предаться благочестивым рассуждениям. Но время еще не пришло. На все свое время: и молиться, и трудиться. — А затем, обращаясь к одному из пленных, Саксон спросил: — Эй вы, приятель, к какому полку вы принадлежите?
    — Я не обязан отвечать на ваши вопросы! — мрачно ответил драгун.
    Саксон грозно взглянул на пленника и крикнул:
    — А что, если я тебя велю связать да дать сотню-другую палок? Тогда ты заговоришь?
    Лицо у Саксона было такое свирепое, что солдат испугался и поспешно ответил:
    — Это рота второго драгунского полка.
    — А где самый полк?
    — Мы его оставили на дороге между Ильчестером и Лангпортом.
    — Слышите ли? — сказал Саксон. — Нам не приходится терять времени, а то на нас налетит вся свора. Кладите-ка убитых и раненых в телеги, да запрягите в эти телеги двух коней. Пока мы не будем в Таунтоне, мы не можем считать себя в безопасности.
    Мэстер Иисус перестал противоречить; он теперь и сам видел, что благочестивыми упражнениями заниматься некогда. Раненых мы уложили в крытый фургон на подушки и перины, а мертвых положили в телегу, которая шла позади нас, защищая наш тыл. Крестьяне, которым принадлежали телеги, нисколько не сердились на нас за то, что мы завладели их собственностью. Совершенно напротив: они помогали нам запрягать лошадей и всячески угождали нам.
    Не прошло и часа после окончания стычки, как мы снова двинулись в путь. Над землею уже сгущались сумерки. Когда мы удалились на несколько сот ярдов от места нашей победы, я оглянулся назад. На белом полотне дороги виднелись черные точки: это были тела убитых нами драгун.

Глава XVI
ПРИБЫТИЕ В ТАУНТОН

    Пурпуровые тени вечера окончательно спустились над землей. Солнце исчезло за далекими горами Квантока и Брендона. Тем временем наш крестьянский отряд успел миновать Корри-Райвель, Рантэдж и Хенгад. Из коттеджей и деревенских домиков, крытых красной черепицей, к нам выбегали навстречу жители. В руках у них были кувшины с молоком и пивом. Они приветствовали наших крестьян и предлагали им еду и питье. То же повторялось, когда мы проходили через небольшие деревни. И старые, и малые кричали «ура» королю Монмаузу и выражали пожелания успеха делу протестантизма.
    В деревнях остались главным образом старики и дети, но иногда находились и молодые люди, оставшиеся дома по робости или по каким-либо другим причинам. На этих молодых людей воинственный вид нашего отряда производил неотразимое впечатление. Особенно сильно действовали на этих молодых людей наши победные трофеи. Они хватали первое попавшееся им под руку оружие и присоединялись к нам.
    Стычка с драгунами уменьшила численность нашего отряда, но зато беспорядочная толпа крестьян превратилась в более или менее сплоченную военную силу. Особенно содействовало этому превращению то обстоятельство, что нами командовал Саксон. Он отдавал краткие приказания, его похвалы и выговоры произносились также кратко и суровым тоном. Все это производило на людей впечатление; они начинали подтягиваться. В нашем отряде водворялась понемногу дисциплина. Люди шли в строю, соблюдая порядок и не мешкая.
    Саксон ехал во главе отряда, я ехал рядом, с ним, мэстер Петтигрью по-прежнему шел между нами. Затем ехала телега с убитыми, которых мы везли для того, чтобы похоронить их приличным образом. Позади телеги двигались сорок с лишком человек, вооруженных косами и серпами. Оружие они несли на плечах, затем двигался фургон с ранеными, за которым шли остальные крестьяне. Тыл замыкался кавалерией под начальством сэра Гервасия Джерома и Рувима Локарби. Ехали на отнятых у драгун лошадях десять-двенадцать крестьян в латах, взятых у неприятеля, и вооруженные их саблями и карабинами.
    Саксон во время всего пути то оглядывался назад, то с тревогой бросал взоры вокруг. Он, очевидно, боялся погони.
    Наконец, после долгого и утомительного похода, внизу, в долине, замелькали огоньки Таунтона. Саксон испустил вздох облегчения и заявил, что теперь всякая опасность миновала.
    — По пустякам я тревожиться не люблю, — сказал он, — но нечего сказать, хороши бы мы были, если бы нас настигли драгуны. А это очень легко могло случиться. Обремененные пленными и ранеными, мы не могли быстро двигаться вперед. Теперь же, мэстер Петтигрью, я спокойно могу выкурить трубку. Мне не нужно уже навостривать уши при всяком шорохе и шуме.
    — Ну, пускай бы они нас догнали, — упорно заявил священник. — Чего же нам бояться, если нас охраняет рука Господня?
    — Так-то оно так, — нетерпеливо ответил Саксон, — но беда в том, что сатана силен. Разве избранный народ не был побеждаем и уводим в плен? Что вы скажете на это, Кларк?
    — Я скажу, что одной стычки в день более чем достаточно, — ответил я, — ведь мы были в отчаянном положений, я так понимаю. Что если бы драгуны, вместо того чтобы атаковать нас, продолжали нас обстреливать, нам ведь пришлось бы или делать вылазку, или же погибнуть всем до единого? Не правда ли?
    — Совершенная правда, я потому-то и запретил нашим стрелять, — ответил Саксон, — мы молчали, и драгуны вообразили, что у нас самое большее, что имеется, это один-два пистолета. Вот они и решились на атаку. Наш залп был тем ужаснее для них, что был совершенно неожидан. Я готов держать пари, что все солдаты после этого залпа вообразили, что их завлекли в западню. Помните ли вы, как плуты улепетывали? Они делали это точно по команде.
    — А крестьяне бились мужественно, — сказал я.
    — Тинктура кальвинизма самое лучшее средство для того, чтобы сделать из человека хорошего воина, — сказал Саксон, — поглядите-ка хотя бы на шведа в его домашней жизни. Это честный, добродушный малый, и ничего более. Солдатских добродетелей у него никаких нет, разве только вот что пиво он любит пить в большом количестве. Но возьмите этого самого шведа, угостите его несколькими подходящими текстами из писания, дайте ему в руки пику, а в начальники — Густава-Адольфа, и ни одна пехота в мире не устоит против шведской. Да что шведы? Возьмем хотя бы молодых турок, совсем не знающих военного дела. И, однако, эти турки за свой Коран дерутся нисколько не хуже, чем эти храбрые ребята, приведенные вами, мэстер Петтигрью. Турки за Коран дерутся, а эти — за Библию. Вот и вся разница.
    — Надеюсь, сэр, — важно сказал пастор, — что вы не хотите этими вашими замечаниями поставить священное писание на одну доску с сочинениями обманщика Магомета? Вы, конечно, понимаете, сэр, что нет и не может быть ничего общего между сатанинским неистовством неверных са-рацинов и самоотверженным мужеством верных христиан?
    — Ни под каким видом! — ответил Саксон, украдкой поглядывая на меня и ухмыляясь. — Я хотел только сказать, что сатана с необычайным коварством подражает Творцу.
    — Вот это верно, мэстер Саксон, вот это верно! — грустно ответил пастор. — Всюду царит грех и раздор. Трудно, ах как трудно идти по истинному пути. Я прямо удивляюсь вам, мэстер Саксон, вы вели жизнь воина, а это такая жизнь, где легко уклониться от истины. И однако, вы остались чистым, и ваше сердце предано истинной вере.
    — За это надо не меня хвалить, а Господа, поддерживающего слабых, благочестиво ответил Саксон.
    — Поистине такие люди, как вы, сэр, крайне необходимы в армии Монмауза! — воскликнул Иисус Петтигрью. — У них, говорят, есть опытные воины из Голландии, Бранденбурга и Шотландии, но, к сожалению, все эти люди весьма мало преданы святому делу. Они произносят такие клятвы и божбы, что крестьяне, слыша их, приходят в ужас. Попомните мое слово, эти люди навлекут гнев Божий на армию. Есть, правда, там и люди, преданные истинной вере, рожденные и воспитанные в среде верных, но — увы! — Эти святые люди не имеют никакого понятия о военном искусстве. Благословенный Господь проявляет Свою мощь и в слабых сосудах, но факты остаются фактами. Возьмем человека, который по своим проповедям признан светилом, но какую пользу может принести это светило в стычке с врагом вроде хотя бы сегодняшней! Взять хотя бы меня. Я могу сказать недурную проповедь. Меня слушают с удовольствием и находят, что я говорю слишком кротко, но к чему мне это маленькое дарование, в то время как приходится строить баррикады и пускать в ход телесное оружие? И вот оттого-то и происходит столь прискорбное противоречие. Люди, способные предводительствовать, ненавистны народу, а те, кто народу близок, военного дела не знают. Вы, мэстер Саксон, исключение. Сегодня мы убедились, что у вас есть и мудрость духовная, и мужество, приличное вождю. Ведете вы трезвую и благочестивую жизнь, помышляя о благе и противоборствуя Аппалиону. Повторяю вам: среди протестантов вы будете Иисусом Навином или же Самсоном. Вы потрясете столбы в храме Дагона. Один из сих столбов — прелатизм, а другой — папизм. Вы хороните под развалинами этого храма развращенное правительство.
    Децимус Саксон ответил на эти похвалы совсем особенным стоном. Таким образом стонали все ханжи, желающие показать свое смущение.
    Выражение лица у Саксона было теперь какое-то постное, святое, вел он себя степенно, не без торжественности и то и дело возводил очи к небу или же складывал молитвенно руки. Он проделывал и другие приемы, бывшие в ходу у крайние сектантов. Я прямо не мог надивиться на тонкое лицемерие этого человека. Он так умел входить в роль, что было совершенно невозможно различить в его поведении глубокую фальшь.
    Когда Саксон простонал, мне стало на него ужасно досадно, и мне захотелось напомнить ему о том, что я его знаю и что меня-то он ни в коем случае не проведет.
    — А рассказывали ли вы почтенному батюшке, — спросил я, — о том, как вы находились в плену у мусульман и как вы храбро защищали христианскую веру в Стамбуле?
    — Да неужели же? — воскликнул пастор. — О, я с удовольствием выслушаю ваш рассказ, мэстер Саксон. Я даже не могу понять, как это такой достойный и твердый в вере муж освободился из плена кровожадных и безбожных мусульман?!
    — Не люблю я говорить о себе, — ответил кротким и смиренным голосом Саксон, бросая в то же время на меня исполненный яда взор, — пусть рассказывают мои товарищи по несчастью о том, что я претерпел за веру. Это не мое дело. Я не сомневаюсь, мэстер Петтигрью, что и вы на моем месте поступили бы точно таким же образом. Однако в Таунтоне ведут чересчур спокойную жизнь. Теперь еще совсем рано, не больше десяти часов, а во многих домах огни уже погашены. Ясно, что войско Монмауза не добралось еще до Таунтона, а иначе вся долина бы горела костром. Теперь тепло, и солдаты должны располагаться лагерем под открытым небом.
    — О, разумеется, армия не могла так скоро дойти до Таунтона, — ответил пастор, — я слышал, что главная задержка заключается в недостатке оружия и, кроме того, люди не знают дисциплины. Ведь вы должны же принять и то во внимание, что Монмауз высадился в Лайме 11 числа, а сегодня только 14. За это время нужно было сделать очень многое.
    — Целых четыре дня, — проворчал старый солдат. — Лучшего я от них, впрочем, и не ожидал. Чего ждать, если среди них нет опытных солдат? Клянусь саблей, что Тилли и Валленштейну потребовалось бы менее четырех дней, чтобы дойти до Таунтона. Они бы пошли даже в том случае, если бы вся королевская конница преграждала им путь. Удар надо наносить внезапно и изо всех сил. Однако сообщите нам, досточтимый сэр, что вы знаете про армию. По дороге мы ничего, кроме слухов и предположений, не слыхали. Правда ли, что при Бридпоре Монмауз потерпел поражение?
    — Да, говорят, что при этом в городе было кровопролитие. Первые два дня, насколько мне известно, были посвящены вербовке верных, и потом искали вооружения для них. Вы качаете головой? Что же, вы правы. Пятьсот человек кое-как вооружили, и они двинулись вдоль берега под командой Грея из Уорка и юриста Вэда. В Бридпорте этот отряд встретился с красной милицией Дорсета и частью Портмоновского желтого полка. Если верны слухи, сражение кончилось вничью. Грей и его кавалерия вернулись в Лайм очень быстро, но уверяют, что это поспешное отступление произошло не потому, что верные испугались, а потому, что лошади им попались все тугоуздые и всадники их никак не могли сдержать. Вэд, командовавший пехотой, бился храбро и одержал верх над королевскими войсками. В армии все негодуют против Грея, но Монмауз не хочет быть суровым. Грей — единственный аристократ, примкнувший к восстанию.
    — Вздор! — сердито воскликнул Саксон. — У Кромвеля было немного аристократов, и, однако, он здорово колотил короля, в армии которого дворян было столько же, сколько ягод в лесу. Если народ на нашей стороне, чего нам гоняться за этими расфранченными барами в париках? Это белоручки и их тоненькие рапиры так же страшны, как дамские шпильки.
    — Ну, — возразил я, — если все великосветские франты ценят жизнь так же мало, как сэр Гервасий, то лучших товарищей я не желаю.
    — Вот что правда, то правда! — сердечно воскликнул мэстер Петтигрью. И, однако, несмотря на свое мужество, он одевается в разноцветные одежды, подобно прекрасному Иосифу, и употребляет старинные слова. А сражался он за
    Израиль славно. Никто не может сравниться с ним мужеством. Очевидно, у юноши доброе сердце и со временем он сделается избранным сосудом благодати. Не беда, что он теперь запутался в сетях светского безумия и телесного тщеславия.
    — Будем надеяться на сей исход, — благочестиво ответил Саксон: — Ну, а что еще вы можете сообщить нам о восстании, почтенный сэр?
    — Очень немногое. Крестьяне стекаются в больших количествах, и многих приходится возвращать обратно по недостатку оружия. Все податные земледельцы в Сомерсетском графстве заняты теперь покупкой топоров и кос. Кузнецы завалены работой. День и ночь они куют пики и другие орудия. В лагере, говорят, уже пять тысяч людей, но мушкетами вооружены немногие. Пожалуй, и пятой части не наберется. Насколько мне известно, теперь армия идет на Аксминтер, который защищается герцогом Альбемарлем, в распоряжении которого имеется до четырех тысяч милиции.
    — Ну, значит, мы опоздали! — воскликнул я.
    — Подождите огорчаться! — заметил Саксон. — Вы успеете навоеваться всласть до тех пор, пока Монмаузу удастся обменять свою шляпу на корону, а кружевной плащ на королевский пурпур. Предполагая, что наш почтенный друг прав, я утверждаю, что сражение под Аксминтером есть только пролог к драме. Вот погодите, когда придут королевские войска под командой Черчилля и Фивершама. Только тогда придется Монмаузу сделать последнее усилие. И это усилие поведет его на трон, или на эшафот.
    Разговаривая таким образом, мы спускались по извилистой дорожке, проложенной по восточному склону горы. Перед нами развернулась вся долина, перерезанная точно серебряной лентой. Это — река Тон. В городе мелькали огоньки. На безоблачном небе ярко светил месяц, обливая своими спокойными и тихими лучами прекраснейшую и богатейшую из долин Англии. Перед нами открылось чудное зрелище — красивые замки, зубчатые башни, группы маленьких, крытых тесом домиков, молчаливые поля, засеянные хлебом, темные рощи, из которых мелькали своими огоньками домики, — во всем этом было что-то сказочно-прекрасное, похожее на сон, на мечту.
    Пораженные спокойствием и красотой открывшейся перед нами картины, мы остановили лошадей. Утомленные крестьяне последовали нашему примеру, даже раненые поднялись на ноги и выглядывали из фургона, взирая на обетованную землю.
    И вдруг в тишине вечера раздались сильные горячие слова молитвы к Богу — подателю жизни. Кто-то молился о том, чтобы Бог сохранил слуг своих и избавил их от предстоящих опасностей.
    Это был Иисус Петтигрью. Он стал на колени и громко молил Бога, чтобы он вразумил его в будущем. Он также благодарил бога за то, что Он помог ему уберечь паству от опасностей, которым она подверглась на своем трудном пути. Ах, дети мои, если бы у меня было волшебное зеркало, о котором рассказывается в сказках, я бы мог дать вам полюбоваться этой сценой. Представьте себе эти фигуры неподвижных всадников, серьезных, важных крестьян. Одни из них опустились на колени, другие стоят, опираясь на оружие. Пленные драгуны слушают молитву, полунасмешливо, полуиспуганно ухмыляясь, а из фургона выглядывают бледные, истомленные от страданий лица раненых. Я точно сейчас слышу этот хор восклицаний, благословения и стонов. Слышнее всех сильный горячий голос священника.
    Над нами блестит усеянное звездами небо, а под нами чудная долина, уходящая далеко-далеко. Вся она залита белым месячным светом. Ах, дети, я жалею, что у меня нет таланта Веррио или Лагерра. Я вам нарисовал бы эту чудную, незабвенную картину.
    Едва успел мэстер Петтигрью закончить свою благодарственную молитву и поднялся на ноги, как в спящем городе, который развертывался перед нами, раздался музыкальный звон колокола. Звон продолжался минуту или немногим более, а затем замер на красивой ноте и умолк. Точно в ответ зазвенел другой, более густой и резкий колокол, а затем третий, и, наконец, весь город огласился колокольным звоном, который разносился теперь над всей долиной. А затем послышался радостный шум и крики «ура». Крики эти росли и превратились, наконец, в громкий шум, подобный раскатам грома. Все окна в городе загорелись огнями, послышался стук барабанов, весь город, одним словом, пришел в движение.
    Эти радостные клики и звон последовали сейчас же за окончанием молитвы пастора. Крестьяне приняли это за счастливое предзнаменование и подняли радостный крик. Наш отряд шел быстро вперед, и скоро мы очутились в городе.
    Тротуары и шоссе были запружены народом — мужчинами, женщинами и детьми. Многие из них несли факелы и разноцветные фонари. Весь народ шел в одном направлении. Следуя вместе с нароодом, мы очутились на базарно площади. Толпа ремесленных учеников разводила костры; другие катили несколько огромных бочек эля. Мы узнали и причину этого столь неожиданного праздника. Оказалось, что в Таунтон только что пришло известие о том, что Девонширская милиция Альбемарля частью разбежалась сама, а частью была разбита под Аксминтером. Победу эту Монмауз одержал утром.
    Когда же горожане узнали о нашей победе, радость их сделалась еще более шумной. Они окружили нас. Они призывали на своем странном западном наречии на нас благословение Божие, обнимали нас и наших лошадей.
    Нашему усталому отряду было сейчас же отведено помещение — длинный сарай, в котором хранилась шерсть. Весь этот сарай устлали соломой и отвели туда наших крестьян, где их начали угощать. Притащили бочку эля, громадное количество белого хлеба и холодного мяса.
    Что касается нас, мы отправились немедленно на Восточную улицу в гостиницу «Белого оленя». За нами следовала веселая ликующая толпа. Наспех поужинав, мы немедленно же улеглись спать, но наш крепкий сон был все-таки нарушен: нас разбудили клики толпы, которая жгла изображение лорда Сендерлэнда и лаймского мэра Григория Альфорда и шумно ликовала, несмотря на то, что уже брезжил рассвет.

Глава XVII
СБОР НА БАЗАРНОЙ ПЛОЩАДИ

    Красивый город, в котором мы очутились, был уже и теперь настоящим центром восстания, несмотря на то, что Монмауз не успел еще до него дойти. Это был очень богатый город, торговавший шерстью; семь тысяч жителей находили себе заработок на шерстяных мануфактурах Таунтона. Город занимал поэтому одно из первых мест в Англии, уступая из провинциальных центров только Бристолю, Норвичу, Бату, Эксетеру, Уорку, Ворчестеру и Ноттингаму.
    Таунтон был знаменит не только своим богатством и храбростью горожан, но и своими окрестностями. Вся местность вокруг города была тщательно возделана, и земледельцы славились своей храбростью. С незапамятных времен Таунтон считался как бы твердыней свободы. В политическом отношении жители его считали себя республиканцами, а в религиозном — пуританами. Не одно поселение во всем королевстве не держалось так упорно на стороне парламента. Королевские войска под командой Горинга дважды осаждали Таунтон, но горожане, ободряемые храбрым Робертом Блэком, защищались так отчаянно, что роялисты оба раза были принуждены со стыдом отступить. Особенно тяжела была вторая осада. Гарнизон был доведен до крайности и питался лошадиным и собачьим мясом, но о сдаче никто и не помышлял, однако. Таунтонцы и их герой вождь решили умереть все до последнего, но не сдаваться. Это был тот самый Роберт Блэк, под начальством которого Соломон Спрент сражался с голландцами. Король не забыл об упорном сопротивлении Таунтона. После реставрации Тайный совет издал указ, которым повелевалось снести укрепления, превращавшие этот город в крепость.
    В то время, когда мне и моим спутникам пришлось жить в Таунтоне, от старой крепости остались только одни воспоминания. Виднелись только развалины да несколько безобразных холмов — вот и все, что осталось от старинных крепостных стен, которые с таким мужеством были защищаемы поколением горожан.
    В городе были и другие следы пережитой бурной эпохи. Многие дома в предместьях были продырявлены, и стены их растрескались и покривились. Это была работа тех бомб и гранат, которыми обстреливали Таунтон кавалеры.
    Город вообще имел внушительный, угрюмо-величественный вид. Это был город-ветеран, повоевавший как следует в прошлом и который был и теперь не прочь послушать треск мушкетов и грохот пушек.
    Тайный совет Карла мог разрушить крепость, которую не могли взять королевские солдаты, но никакой королевский указ не мог упразднить решительный характер и упорные убеждения горожан. Многие из них, родившиеся и росшие во время гражданской распри, уже с самого своего детства были настроены рассказами о подвигах своих близких. Всем был памятен штурм, во время которого их отцы избивали без жалости солдат Лунсфорда. Этих солдат за их жестокость называли "пожирателями детей".
    Таким образом в население Таунтона внедрился и укрепился неукротимый воинский дух. Дух этот постоянно подогревался избранными проповедниками-пуританами, во главе которых стоял известный Иосиф Аллейн.
    Лучшее средоточие для восстания, чем Таунтон, было трудно и придумать. Ни один город в Англии не был предан до такой степени идее религиозной свободы, за которую теперь был поднят меч.
    Многие граждане отсутствовали. Они отправились в армию Монмауза, но для охраны города осталось большое количество людей. К ним на помощь приходили партии крестьян, вроде, той, к которой присоединились мы. Крестьяне собирались в Таунтоне из всех ближайших местностей и жили здесь, проводя время в слушании любимых проповедников и военных упражнениях. И день и ночь в городе шло военное учение. Везде, решительно везде — во дворах, на улицах и площадях можно было видеть марширующих крестьян.
    Когда на другой день после завтрака мы выехали на улицу, весь город был уже занят этим военным делом. Повсюду раздавались слова команды и слышалось бряцанье оружия. В то время, когда мы въехали на площадь, на нее входили и наши вчерашние товарищи. Увидав нас, крестьяне сняли шляпы и прокричали «ура». Нас они не хотели пускать, и нам волей-неволей пришлось выполнить их желание и стать во главе отряда.
    — Они заявили, что не хотят никакого начальника, кроме вас, — сказал священник Саксону.
    — А лучших подчиненных мне и не нужно, — ответил Саксон и, повернув лошадь к отряду, громко отчетливо скомандовал: — Выстраивайтесь в два ряда. Так-так! А теперь направо кругом становитесь направо ратуши. Левый фланг, выравнивайся и заходи вперед! Очень хорошо! Сам Андрее Ферарро остался бы доволен. Эй, приятель! Зачем ты носишь пику на плече, словно бы это лопата? Пика лопата совсем особенная, ею ты будешь работать в винограднике Господа. А вы, сэр, зачем несете свой мушкет под мышкой, вместо того чтобы держать его на плече? Словно щеголь с тросточкой идет! Ну, скажите, пожалуйста, был ли какой-нибудь солдат в более несчастном положении, чем я теперь? Извольте вырабатывать воинов из этой разношерстной толпы! Ни мой добрый приятель Флеминг, ни Петринус в своем сочинении «Демилитаризация» не дают наставлений относительно того, как обучать человека, вооруженного косой или серпом.
    — Коса на плечо! Коса вперед! Коса назад! Руби! — шепнул Рувим сэру Гервасию, и оба начали хохотать, не обращая внимания на то, что Саксон хмурился.
    — Мы разделим, — сказал Саксон, — наш отряд на три роты по восьмидесяти человек в каждой. Или нет, впрочем. Сколько у вас людей, вооруженных мушкетами? Пятьдесят пять? Пускай же они выступят вперед и и образуют первую линию, или роту. Сэр Гервасий Джером, вы командовали милицией в вашем графстве и знаете, конечно, как обращаться с мушкетом. Раз я начальник этого полка, то я делаю вас капитаном этой роты. Она будет занимать в боях передовую линию, Я знаю, что вы не прочь будете находиться впереди.
    — Черт возьми! — с решимостью воскликнул сэр Гервасий. — Я первым же делом распоряжусь, чтобы напудрили себе головы.
    — Распоряжайтесь как хотите вашими солдатами, — ответил Саксон. Итак, первая рота пусть делает шесть шагов вперед. А теперь вперед пусть выйдут все люди, вооруженные пиками. Сколько их? Восемьдесят семь? Что же, отличная рота. Локарби, я вам вручаю начальствование над этими людьми. Опыт германских войн доказал, что самая лучшая кавалерия не может сделать ничего с пиконосцами. Кавалерия разбивается о пики, как волны об утес. Итак, вы будете капитаном этой роты, становитесь в ее главе.
    — Ей-Богу, — прошептал Рувим, — если солдаты моей роты дерутся не лучше, чем их капитан ездит верхом, то дело выйдет совсем скверное. Надеюсь, что на поле битвы будут держаться тверже, чем я в седле.
    — Третью роту, в которую войдут все, вооруженные косами, я поручаю вашему попечению, капитан Михей Кларк, — произнес Саксон. — Добрый мистер Иисус Петтигрью будет нашим полковым священником. Голос его будет для нас небесной манной в пустыне и источником живой воды в безводной степи. Младших офицеров выбирайте себе сами, вашим капитанам я даю власть производить в офицеры всех тех, кто храбро дерется и не жалеет себя. А теперь я должен вам сказать еще два слова, и говорю я громко, чтобы все слышали. Никто потом пусть не жалуется, что не знал правил, которые должен исполнять. А правила эти вот каковы: вечером, после того как протрубил вечерний рожок и каски и латы сняты, все мы равны. Я ваш товарищ, а вы мои товарищи. Будем вместе и молиться, и проповеди говорить, и шутить; ни начальников, ни подчиненных не будет: все мы братья. Но слушайте, друзья: дружба дружбой, а служба службой. До тех пор пока вы находитесь в строю, будь это на поле битвы, в походе или на параде, ваше поведение должно быть безукоризненно. Приказаниям моим вы должны подчиняться беспрекословно. Неаккуратности и непослушания я не потерплю. Расправляться с ослушниками я буду сурово. Не остановлюсь даже перед смертным приговором.
    Саксон на минуту умолк и, оглянув суровым взором свой полк, продолжал:
    — Если есть между вами кто-нибудь, кто боится суровой дисциплины, пусть уходит и ищет себе более мягкого командира. А я вам говорю заранее, что у меня поблажек никаких не будет. Вельдширский пехотный полк Саксона должен быть на высоте своего призвания.
    Полковник умолк. Все крестьяне также молчали. Выражение их лиц было различное. Одни остались спокойными и невозмутимыми, другие восхищались, третьи, наконец, были напуганы суровым лицом своего командира и его злыми глазами. Никто, однако, не тронулся с места, а Саксон продолжал:
    — Сейчас соберутся сюда другие полки. И им будет делать смотр мэр этого прекрасного города Таунтона, господин Таймвель. Этот человек был великой поддержкой для всех верующих в течение всех этих тяжелых годов. Итак, капитаны, к вашим ротам! Мушкетеры вперед, и пусть между каждой ротой будет три шага расстояния. Но, синьоры, подвиньтесь вперед! Младшие офицеры пусть станут на флангах и позади! Так! Хотя хороший немецкий офицер и сумел бы еще поработать палкой, ну да для первого раза и то хорошо.
    Таким образом быстро и успешно шло превращение толпы крестьян в организованную военную единицу. Тем временем на площадь стали прибывать и размещаться другие отряды. Направо от нас поместилась огромная толпа крестьян из Фрома и Родстока, с севера Сомерсетского графства. Порядка никакого в толпе не было. Это был сброд, вооруженный цепами, молотками и тому подобным оружием. Единство в этой толпе поддерживалось только тем, что у всех на шапках торчали зеленые ветки. Налево от нас стояла менее численная, но более организованная толпа крестьян. Среди них развевалось знамя, по которому было видно, что эти люди прибыли из Дорсета. Люди стояли в рядах, соблюдая дисциплину, и все до единого были вооружены мушкетами. Добрые граждане Таунтона с женами и дочерьми собирались у окон или же выходили на балконы, чтобы полюбоваться зрелищем.
    Бюргеры имели важный вид — бороды у них были четырехугольные, а одежда из хорошего темного сукна. Жены их были одеты в бархат и тафту. Из-за спин этих степенных особ обоего пола выглядывали хорошенькие, робкие личики в белых чепчиках по пуританской моде. Недаром же Таунтон славился не только храбрыми мужчинами, но и хорошенькими женщинами. Крыши домов и заборы были унизаны простонародьем — мы видели важных рабочих с седыми бородами, суровых старух, деревенских девушек, головы которых были покрыты платками, и целые рои ребят, которые кричали «ура» королю Монмаузу.
    — Ей-Богу! — произнес сэр Гервасий, подъезжая ко мне и останавливая коня. — Чего эти все добрые люди с четырехугольными пальцами так торопятся на небо? У них и на земле много ангелов. Черт возьми, какие хорошенькие девчонки, хотя на них совсем нет бриллиантов, но их невинной прелести позавидовала бы не одна увядшая красавица столицы.
    — Ради Бога, только не улыбайтесь и не раскланивайтесь с ними, произнес я, — в Лондоне, может быть, это так и следует делать, но здесь могут обидеться. Девушки Сомерсета просты и наивны, а родственники их сердиты и горячи.
    Едва я успел произнести эти слова, как двери ратуши отворились и на площадь процессией двинулись отцы города. Впереди шли два трубача в цветных куртках и трубили в трубы. Затем шли олдермены и члены городского совета. Это были важные и почтенные старики. Одеты они были в длинные одежды из черного шелка, отделанные дорогими мехами. Позади шел невысокого роста толстый краснолиций человек. Он нес в руках жезл. Это был городской клерк.
    Позади всех шел высокий величественный Стефен Таймвель, мэр Таунтона.
    Внешность этого человека была внушительна и обращала на себя внимание. Это был характерный пуританин. Все отличительные свойства этого типа ярко и резко сказывались в его фигуре. Он был высокого роста и худ, глаза его были опущены вниз и полузакрыты. Лицо свидетельствовало о долгих постах и ночных бдениях. Спина была уже сутулая, и голова опускалась на грудь. Эти черты говорили о том, что этот человек уже стар, но о противном свидетельствовали его светлые, серо-стальные глаза и доброе выражение лица. Дух, питаемый религиозным энтузиазмом, был бодр и решительно господствовал над немощной плотью. Остроконечная седая борода доходила до половины груди, длинные белоснежные волосы развевались из-под маленькой бархатной шапочки. Шапочка сидела на голове очень туго, так что уши неестественно топорщились. Это опять-таки была общая черта пуританского обихода. Поэтому роялисты и называли вигов «остроухими» и "ушастыми".
    Одет был Стефен Таймвель намеренно просто. Платье на нем было темного цвета и состояло из темного плаща, темных бархатных панталон и черных шелковых чулок. На башмаках вместо серебряных пряжек, бывших тогда в моде, красовались банты из темного бархата. В качестве мэра Стефен Таймвель должен был надеть на себя тяжелую золотую цепь.
    Особенно потешно вел себя шедший перед мэром маленький человек, городской клерк. Он шел важно, одной рукой уперся в бок, а другую с жезлом вытянул вперед. По временам он важно кланялся направо и налево, принимая приветствия народа исключительно на свой счет. К поясу этот маленький толстяк прицепил громаднейшую саблю, которая тащилась по земле, звякая о камни мостовой. Иногда сабля запутывалась между его ногами, тогда он останавливался, высвобождал ноги и двигался снова вперед мерно и торжественно. Но сабля продолжала лезть к нему в ноги. Тогда он повернул ее вверх и подвязал рукоять. Теперь вид у него стал совсем потешный.
    Мэр обошел все полки и осматривал людей с величайшим вниманием. Видно было, что, несмотря на зрелые года, он не забыл военного дела. Окончив осмотр, мэр оглянулся кругом с явным намерением говорить.
    Клерк немедленно же стал около мэра и, махая руками, начал орать благим матом:
    — Тише, тише, добрые люди! Тише, тише! Досточтимый мэстер Стефен Таймвель хочет говорить.
    Клерк так суетился, что сабля его развязалась и снова запуталась в его ногах. Толстяк упал на землю и тщетно боролся с оружием, продолжая, однако, кричать.
    — Сами вы замолчите, мэстер Тезридж! — сурово сказал мэр. — И вам, и нам было бы спокойнее, если бы вы умели управляться с вашим языком и саблей. Я хочу поговорить с этими добрыми людьми, а вы мешаете мне своим криком.
    Клерк сократился и исчез в толпе олдерменов. Мэр медленно поднялся на возвышение, на котором стоял базарный крест. Стоя на этом помосте, он начал говорить громким, высоким голосом, сила которого росла по мере того, как старик одушевлялся. Говорил он прекрасно, и слова, им произносимые, явственно различались в самых отдаленных углах площади.
    — Друзья по вере! — заговорил он. — Благодарю Господа за то, что он дал мне дожить до старости и увидеть собственными глазами это прекрасное собрание верующих.
    Мы, жители Таунтона, всегда хранили священное пламя Ковенанта. По временам, правда, этот святой огонь угашался прислужниками современности и лаодикийцами, но в сердцах народа он продолжал ярко гореть. Вокруг нас царило нечто худшее, нежели тьма египетская. Нас угнетало папство, прелатизм, арменианизм, эрастиализм и симония. Все эти ереси свирепствовали, возмущая покой верующих. Но что я вижу ныне? Вижу ли я верующих, скрывающихся в потаенных местах и дрожащих перед нечестивыми притеснителями? Вижу ли я преклоняющееся перед временными владыками поколение, которое лжет устами своими, сокрывая истину глубоко в сердце? Нет, я вижу перед собою благочестивых и любящих Бога людей. Сколько их здесь? Не только жителей города я вижу, но и людей из ближних местностей. Сюда же пришли верующие из Дорсета, вельдшира и даже, как мне только что сказали, из далекого Гэмпшира. Все они готовы трудиться, посвятив себя Божьему делу. И вот, глядя на всех этих верующих людей, думая о том, что все золото, находящееся в сундуках моих сограждан, готово поддерживать их в их борьбе, зная, наконец, что и все прочие верующие Мессии сочувствуют нам и соединяются с нами в молитвах, я проникаюсь несокрушимой верой. Внутренний голос говорит мне, что нам удастся разрушить храм Дагона и воздвигнуть в нашем отечестве храм истинной веры, и храм сей не смогут разрушить ни паписты, ни прелатисты, ни идолопоклонники и никакие иные служители врага рода человеческого.
    Эта речь мэра была встречена глухим, неудержимым рокотом одобрения собранных под знамена восстания крестьян. Люди стучали о камни пиками, саблями и мушкетами. Саксон сердито оглянулся и махнул рукой. Шум в наших рядах немедленно же прекратился, но наши менее дисциплинированные соседи справа и слева долго еще продолжали шуметь и махать шляпами.
    Граждане Таунтона, стоявшие напротив, пребывали в мрачном молчании, но их неподвижные суровые лица свидетельствовали о том, что речь мэра затронула их самое больное место. Во взорах их горел огонь религиозного фанатизма.
    Мэр вытащил из-за пазухи свиток и продолжал:
    — В моих руках находится в настоящую минуту прокламация, которую прислал наш царственный вождь. По своей великой доброте и самоотвержению он в первой своей прокламации, изданной в Лайме, объявил, что предоставляет выборы короля английскому парламенту, но враги его воспользовались этим самоотвержением герцога в недобросовестных и низких целях и стали говорить, что герцог Монмауз не уверен в себе настолько, что не осмеливается воспользоваться титулом, который принадлежит ему по праву. Герцог решил, что всем этим козням надо положить конец. Знайте же, что отныне Иаков герцог Монмауз есть законный король Англии. Иаков же Стюарт, папист и братоубийца, объявляется злым узурпатором, голова которого оценена в пять тысяч гиней. Собрание, заседающее в Вестминстере и называющее себя английским парламентом, объявляется собранием незаконным, и все его постановления лишенными силы закона. Благослови Господь короля Монмауза и протестантскую религию!
    При этих словах зазвучали трубы, а народ начал кричать «ура», но мэр снова поднял вверх. свои худые руки, призывая к спокойствию.
    — Сегодня утром, — произнес он, — ко мне прибыл посланец от короля. Король посылает приветствие своим верным протестантским подданным. В настоящее время король находится в Аксминстере, где отдыхает после победы. Скоро он снова двинется в поход, и у нас будет не позже как через два дня. С сожалением вы, конечно, узнаете о том, что во время боя был убит наш олдермен Райдер. Он умер как муж и христианин, завещав все свое земное богатство, вместе с суконной фабрикой и домашней недвижимостью, на ведение войны. Кроме Райдера погибло еще десять уроженцев Таунтона. Убиты, между прочим, двое храбрых юношей, братья Оливер и Эфраим Голлс. Бедная мать этих героев…
    — Не жалейте меня, добрый мэстер Таймвель, — раздался из толпы женский голос, — у меня еще есть три храбрых сынка, которые готовы погибнуть за святую веру.
    — Вы — почтенная женщина, госпожа Голлс, — ответил мэр, — ваши дети стоят теперь перед престолом Божиим. Далее в списках убитых значатся Джес Трефель, Иосиф Миллар и Амипадав Гольт…
    Старый мушкетер, стоявший в первом ряду таунтоновской пехоты, надвинул при этом имени шляпу на самые глаза и воскликнул громко и степенно:
    — Бог дал, Бог и взял. Да будет благословенно имя Господне!
    — Я знаю, что вы потеряли своего единственного сына, мэстер Гольт, обратился к мушкетеру мэр, — но Бог тоже ведь пожертвовал Своего Единственного Сына для того, чтобы мы могли пить из источника вечной жизни. Далее в списке убитых значатся Пат Реган, Иаков Флетчер, Сальвешон Смит и Роберт Джонстон.
    Старый пуританин затем медленно сложил бумаги и, спрятав их за пазуху, скрестил руки и стоял несколько мгновений молча, молясь про себя. Затем он спустился вниз и пошел прочь с важным лицом и опущенными к земле глазами.
    Крестьяне, собравшиеся в город, были менее религиозны и более любопытны, чем граждане Таунтона. Они окружили наш полк. Им хотелось посмотреть на людей, которые поколотили драгун. — Поглядите-ка на барина с соколиным лицом! — крикнул один из них, указывая на Саксона. — Это он вчера убил филистимлянского офицера и помог святым одержать победу.
    — А вон тот-то, вон тот-то, поглядите-ка! — кричала старуха. — Личико у него беленькое, а одет словно принц. Это, видно, кто-нибудь из знатных! Ах, голубчик, подай тебе Бог здоровья за то, что ты приехал из Лондона сражаться за правую веру. Видно, это Богу угодный молодой человек, если, в Лондоне живя, уцелел. Лондонские еретики злы. Они доброму лорду Росселю голову отрубили, а почтенного мэстра Бакстера заковали в цепи.
    А третий кричал:
    — Кум, а кум! Что ты там не говори, а мне по нраву вот тот парень на серой лошади. Вот этот солдат настоящий. Щеки у него, что у красной девицы, а руки и ноги как у Голиафа из Газы. Этот парень, пожалуй, и нашего Джемса уберет, ей-Богу, уберет, как мышонка, одной рукой пришлепнет. А вон и добрый мэстер Тезридж, да и торопится же он! Хороший человек мэстер Тезридж, для доброго дела сил и здоровья не жалеет.
    — Дорогу, добрые люди, дорогу! — властно кричал маленький клерк, пробиваясь через толпу. — Не мешайте высшим сановникам города исполнять их обязанности. Да и около воинов не толпитесь. Вы им мешаете развернуть строй, а теперь такое правило, чтобы строй как можно шире развертывать. Все великие полководцы так думали. Господа, кто командует этой когортой, или, вернее сказать, легионом? Ну да, конечно, легионом, ибо при отряде имеется кавалерия.
    — Это не легион, а полк, сэр, — сурово ответил Саксон, — это вельдширский пехотный полк Саксона, и честь командования принадлежит мне.
    Клерк, увидев свирепое лицо солдата, шарахнулся в сторону и нервно произнес:
    — Прошу извинения у вашего высокородия, я много уже слышал о вашем высокородии. Ваше высокородие изволили принимать деятельное участие в германских войнах, не правда ли? Я и сам в юности владел пикой, и мне пришлось прошибить парочку голов. То есть, я хотел сказать, что я пронзил пару-другую сердец. Да, сэр, я тоже носил буйволовый камзол и перевязь через плечо.
    — Что вам нужно? — спросил Саксон.
    — Я послан нашим досточтимым мэром и имею поручение к вам и вашим капитанам. Несомненно, ваши капитаны, вот эти, стоящие около меня, высокие молодые люди. Ей-Богу, они очень, очень красивы, но мы с вами, полковник, хорошо знаем, что сила в военном деле не так важна, как искусство. Небольшого роста человек, умеющий владеть шпагой, свалит великана. Я готов держать пари, что два старых солдата, вроде нас с вами, полковник, могут без труда одолеть этих трех молодцов.
    — Говорите же, наконец, человек! — крикнул Саксон и, наклонившись, схватил болтливого клерка за полу его камзола и стал трясти самым основательным образом. Тряс он его до тех пор, пока тот не посинел.
    Мэстер Тезридж стал бледен как мертвец.
    — Что вы, полковник, что вы? — воскликнул он наконец. — Разве можно чинить насилие над представителем мэра? И кроме того, я — при шпаге, вы разве не видите? Я могу рассердиться, я ужасно вспыльчив. Помилуй вас Бог меня рассердить. Я делаюсь прямо зверем. Да, что касается моего поручения, я уполномочен заявить вам, что наш досточтимый мэр ждет вас в ратуше. Он желал бы поговорить с вами и с вашими капитанами.
    — Сейчас придем, — ответил Саксон и, обернувшись к солдатам, снова начал объяснять им простейшие движения и маневры. Эти уроки были полезны и нам, офицерам, ибо только один сэр Гервасий имел слабое представление о военной службе. У нас же с Рувимом решительно никаких познаний по этой части не было.
    Наконец учение кончилось, и солдатам было позволено идти к себе в казармы, то есть в сарай, который был для них отведен городом. Мы отдали наших лошадей конюхам гостиницы "Белого оленя", а сами пошли знакомиться с мэром.

Глава XVIII
ОБЕД У МЭРА

    В ратуше было очень много народа и шла суетня. За низким столом, покрытым зеленой байкой, сидели два писца. Перед ними возвышались связки бумаг. Перед столом стояла вереница людей, ожидающих своей очереди. Каждый из граждан клал на стол деньги, завернутые в бумагу или насыпанные в мешочек. Каждое пожертвование записывалось. Около стола стоял квадратный обитый железом сундук, куда убирались пожертвования. Проходя МИМО, мы видели, что сундук уже до половины наполнен золотом. Многие из жертвователей были одеты очень плохо, лица у них были худые, изнуренные. Было совершенно очевидно, что жертвовали они не от избытка, что это были трудовые деньги, скопленные путем трудов и лишений.
    Некоторыепроизносили молитвы, а другие приводили уместные тексты из писания о тленных сокровищах и о том, что дающий взаймы Богу не оскудеет. Городской клерк стоял тут же у стола и называл жертвователей. Язык его болтал без умолку. Клерк делал разные замечания. Когда мы вошли, он кричал:
    — Авраам Виглис жертвует двадцать шесть фунтов десять шиллингов. На сей земле вы, мэстер Виглис, будете получать десять процентов на капитал, да и на том свете вас не забудут — за это я вам уж ручаюсь. Джон Стандиш два фунта. Виллиан — две гинеи. Стандфаст Хилинг — сорок пять фунтов. Вот это хорошо, мэстер Хилинг, этим пожертвованием вы попали папе римскому в самые ребра. Солон Уорен — пять гиней. Иаков Уойт — пять шиллингов. Это, Иаков, лепта вдовицы! Томас Бэквель — десять фунтов. Эге-ге-ге, мэстер Бэквель, у вас три фермы на реке Тоне и пастбища в самой лучшей части Ательняя. Вы могли бы и побольше пожертвовать на святое дело. Вы, конечно, зайдете еще раз. Олдермен Смитсон — девяносто фунтов. Ага! Это хороший щелчок по носу римской блуднице. Еще столько же — и трон блудницы превратится в дырявый стул. Да, почтенный мэстер Смитсон, мы разрушим римскую ересь так же, как Ииуй, сын Нимши, разрушил храм Ваала.
    Так болтал без умолку мэстер Тезридж. Одних он хвалил, других порицал, третьим, наконец, льстил, но серьезные и важные бюргеры не обращали на эту пустую болтовню решительно никакого внимания.
    В другой стороне залы стояло несколько громадных деревянных комяг, В них складывали приносимые пики и косы. По всему округу были разосланы гонцы и сборщики. Им было приказано скупать оружие. Собранные таким образом предметы приносились в ратушу и складывались в эти комяги под наблюдение главного оружейника. Около комяг стоял бочонок, наполненный пистолетами разных калибров. Кроме того, тут же помещался большой запас огнестрельного оружия; тут были мушкеты, карабины, ружья с пружинами, охотничьи ружья для стрельбы птиц. Я увидал с дюжину старинных аркебузов из меди и старинные пушки, привезенные из окрестных замков. Оттуда было привезено много и другого оружия прежних времен. Оружие это нашими предками очень ценилось, но нам эти вещи казались смешными и ненужными. Что вы станете делать с аркебузом в наше время? Зачем он, когда у нас есть мушкет, стреляющий каждые две минуты и бьющий на четыреста шагов? Здесь были алебарды, боевые топоры; утренние звезды, палицы, так называемые, черные алебарды и старые латы из плетеного металла. Последнее годилось и для наших времен. Эта кольчуга прекрасно предохраняет от удара саблей или пикой.
    Среди всех этих толкающихся и суетящихся людей стоял мэр, сам мэр, сам мэстер Таймвель, отдавая приказания. Сразу было видно опытного хозяина, думающего обо всем и умеющего предусмотреть всякую мелочь. И, увидав его за работой, я понял, почему все граждане так его любят и так ему верят. С мудростью старика в этом человеке соединились живость и энергия юноши. В то время когда мы к нему приблизились, мэстер Таймвель пробовал замок у фальконета. Увидя нас, он пошел к нам навстречу и приветствовал нас с большим радушием.
    — Я много слышал о вас, — сказал он, — мне рассказывали о том, как вы собрали верных и побили конницу узурпатора. Надеюсь, что вы видите их пятки не последний раз. Я слышал, полковник Саксон, что вам много пришлось сражаться за границей?
    — Да, я был смиренным орудием в руках Провидения не раз. Моими руками Бог сделал много добра, — ответил Саксон с поклоном, — я сражался со шведами против пруссаков, а потом, отслужив положенный срок, помогал пруссакам против шведов. А затем я поступил на баварскую службу, и мне пришлось драться и со шведами, и с пруссаками. Кроме того, я принимал деятельное участие в турецких войнах на Дунае, и, наконец, мне пришлось воевать в Палатинате; впрочем, тут была не война, а скорее приятная прогулка.
    — Вот это жизнь настоящего заправского солдата! — воскликнул старый мэр, приглаживая свою белую бороду. — Я слышал также, что вы замечательно хорошо молитесь и поете священные песни. Я вижу, полковник, что вы человек старого закала и получили воспитание в сороковых годах. Люди сороковых годов, полковник, были настоящими людьми. Весь день они проводили в седле, половину ночи проводили коленопреклоненные, в молитве. Увидим ли мы подобное поколение когда-нибудь? От этого прошлого остались жалкие обломки вроде меня. Огонь юности погас, осталась одна зола старческого бессилия.
    — Ну нет, — возразил Саксон, — ваша энергическая деятельность и польза, приносимая вами делу, свидетельствуют о противном. Вы слишком скромны, сэр. А что касается огня юности, то вот вам молодые люди. Огня в них сколько угодно, и они будут работать, как следует, если найдутся старцы, умеющие их наставить на истинный путь. Это капитан Михей Кларк, это капитан Рувим Локарби, а это вот высокочтимый господин сэр Гервасий Джером. Все они прибыли для того, чтобы сражаться за попранную веру.
    Мэр взглянул довольно удивленно на баронета, который успел уже вытащить карманное зеркальце и приглаживал себе брови.
    — Таунтон приветствует вас, молодые сэры, — сказал он. — Я надеюсь, что все вы во время пребывания здесь поселитесь в моем доме. Обстановка у меня скромная и пища незатейливая, но ведь солдату не нужно изысканности. А теперь, полковник, я хотел бы спросить у вас совета насчет этих трех небольших пушек. Я полагаю, что, если их обить медными обручами, они пойдут в дело. То же полагаю сделать и вот с этими тридцатифунтовыми пушками. Это наследие старых времен, но, может быть, они послужат и теперь народному делу?
    И старый солдат и пуританин пустились в длинный и ученый разговор о достоинствах разного рода артиллерийских орудий. Послышались толки о стенобитных машинах, об ужах и полуужах. Один хвалил селезней, другой ястребов, соколов и кречетов. Обсуждали достоинства мортир и разбирали достоинства фаворитов и краснобаев. О каждом из этих орудий Саксон высказывал свое совершенно определенное мнение, причем подкреплял его примерами и ссылками на собственный опыт. Затем Саксон перешел к рассуждениям о том, какие орудия лучше всего употреблять при защите крепостей или при осаде оных. Он долго рассуждал о фортах прямоугольных и косоугольных, об укреплениях прямолинейных, горизонтальных, полукруглых и круглых. При этом Саксон так часто ссылался на пример устройства лагеря его императорского величества в Гране, что нам показалось, что его разговорам конца не будет. Кое-как нам удалось улизнуть, и когда мы уходили, Саксон говорил о действии, которое производили австрийские гранаты на баварскую уланскую бригаду во время битвы при Обер-Грауштоке.
    — Пусть буду я проклят, если приму предложение старика и поселюсь в его доме, — вполголоса произнес сэр Гервасий. — Слыхал я об этих пуританских домах. Так много молитвы и мало хересу и, кроме того, вам швыряют в голову текстами, увесистыми как булыжники. Спать ложатся на закате солнца, любезничать со служанками не позволяется, а также петь песни. Попробуйте сделать что-либо в этом роде — и вы немедленно подвергнетесь благочестивой проповеди.
    — Дом у мэра, конечно, больше, чем у моего отца, но строгости там едва ли не больше, чем у нас, — сказал я.
    — Вот сказал-то! — воскликнул Рувим. — Твоего отца я с этой стороны довольно хорошо знаю. Бывало, в деревне соберемся мы, молодежь, мавританский танец плясать или играть в поцелуй и в потерявшего свой камзол пастора и боимся, как бы нас кирасир Джо не увидал. И если увидит, то беда. Таким взглядом обдаст, что вся охота веселиться отпадает. Я убежден в том, что он был из тех пуритан, которые убивали ученых медведей и рубили майские шесты.
    — Ну, если такой человек убьет медведя, то он будет братоубийцей, воскликнул сэр Гервасий, — простите, друг Кларк, но я должен сказать правду, при всем моем уважении к почтенному вашему родителю.
    — Ну, если вы убьете попугая, то вы будете не более виноваты в братоубийстве, чем отец, убивая медведя, — ответил я, смеясь, — что же касается предложения мэра, то я предлагаю вот что. Сегодня мы у него обедаем и, стало быть, увидим, какие у него порядки. Если нам у него не понравится, мы подыщем какой-нибудь предлог и останемся в гостинице. Только помните, сэр Гервасий, что в домах этих людей порядки совсем иные, чем в тех домах, в которых вы до сих пор бывали. Придерживайте ваш язычок, а то можете кого-нибудь обидеть и нарваться на неприятность. Я вам буду подавать знаки. Имейте в виду, что если я начну покашливать, то это будет означать, что вы должны остерегаться.
    — Согласен, молодой Соломон, согласен! — воскликнул баронет. — Я очень рад, что у меня будет кормчий, умеющий лавировать в этих священных водах. Сам я ни за что не разберусь в этих премудростях и непременно наскочу на мель. Но наши друзья окончили битву при Обере; кажется, я так называю этот немецкий город, — и идут к нам. Надеюсь, почтеннейший господин мэр, что вы выяснили, наконец, все ваши недоразумения по военной части?
    — Да, я их выяснил, сэр, — ответил пуританин, — указания вашего полковника были для меня чрезвычайно полезны и назидательны. Я не сомневаюсь, что, служа под его руководством, вы извлечете громадную пользу.
    — Весьма вероятно, сэр, весьма вероятно! — беззаботно ответил сэр Гервасий.
    — Но теперь уже около часа времени, — продолжал мэр, — наша слабая плоть громко вопиет, требуя пищи и пития. Прошу вас оказать мне честь и последовать за мной в мое смиренное жилище. Придя туда, мы найдем домашний наш стол уже накрытым.
    Сказав эти слова, мэр двинулся вперед. Следуя за ним, мы вышли из ратуши и двинулись вниз по Передней улице. Прохожие почтительно расступились перед Стефаном Таймвелем, давая ему дорогу. Он указывал нам на делаемые им приготовления. Местами улицы были перегорожены толстыми железными цепями. Делалось это для того, чтобы помешать неприятельской коннице ворваться в город. Иногда в угловых домах нам приходилось видеть пробитые в стенах отверстия, из которых выглядывали темные дула осадных пушек и каронад. Эти предосторожности были совершенно необходимы. Ходили слухи, что отряд королевской конницы находится поблизости от города. Нападение одного из таких отрядов нам пришлось отразить. Город поэтому должен быть укреплен как следует, иначе он мог сделаться жертвой смелого неприятеля. Дом у мэра был большой, каменный и имел солидную внешность. При доме был большой двор, выходивший на Восточную улицу. Дверь была стрельчатая, из тяжелого дуба, обитая большими железными гвоздями. Вид этого входа был мрачный и угрюмый, зато передняя была веселая, светлая и в ней было много воздуха. Пол состоял из гладко отполированных кедровых досок, по стенам шли высокие панели из темного дерева, издававшего очень приятный запах вроде фиалок. В дальнем конце передней виднелась широкая лестница. По этой лестнице, в то время как мы входили в дом, сбежала вприпрыжку молоденькая, хорошенькая девушка. За ней шла немолодая женщина, неся груду чистого столового белья. Увидав нас, старуха повернулась и ушла, а молодая девушка бросилась вниз, прыгая через три ступеньки, приблизилась к мэру и, обвив руками его шею, стала его нежно целовать, внимательно в то же время глядя ему в глаза. Так нежная мать смотрит на ребенка, стараясь убедиться, что он вполне здоров.
    — Опять устал, дедушка? Да? Опять устал? — произнесла она, тревожно качая головой и прижимая к плечам старика свои беленькие ручки. — Ах, дедушка, дух у тебя сильнее, чем тело, ты не должен забывать об этом.
    — Ну-ну, девочка, — ответил мэр, гладя богатую темную шевелюру девушки, — работник должен работать до тех пор, пока не прозвонит час успокоения. Это, господа, моя внучка, Руфь. В ней — все мое потомство, и она свет моей старости. Вся роща вырублена, остался только старый дуб да вот эта молодая сосенка. Слушай, девочка, эти кавалеры издалека прибыли для того, чтобы послужить делу. Они сделали мне честь, согласились разделить с нами нашу скромную трапезу.
    — Добро пожаловать, господа. Вы пришли как раз вовремя. Домочадцы собрались, и обед готов, — произнесла девушка, взглядывая на нас и ласково улыбаясь. Это была улыбка доброй, любящей сестры.
    — Ну, вы тут готовы, а мы еще более готовы! — воскликнул весело старый гражданин. — Веди-ка гостей и сажай их на места, а я пойду в свою комнату, сниму эту парадную одежду. Сперва надо освободиться от меховой пелерины и золотой цепи, а потом и за трапезу.
    Мы последовали за нашей прекрасной проводницей и очутились в большой комнате с высоким потолком. Стены были покрыты дубовыми панелями и обвешаны коврами. Пол был штучный, по французской моде, и устлан звериными шкурами и коврами. В конце комнаты стоял громадный мраморный камин, по размерам в целую комнату. Над камином были набиты крюки, по всей вероятности, для того, чтобы вешать и ставить оружие. У богатых купцов Англии было обыкновение держать при себе очень много оружия, которым они вооружали в случае надобности своих учеников и мастеров. Но теперь оружия в комнате не было. Теперь куча пик и алебард в углу напоминала отом, что страна переживает смутное время.
    Посреди комнаты стоял длинный и тяжелый стол. за которым сидело тридцать-сорок человек народа, большей частью мужчины. Когда мы вошли, все эти люди, впрочем, стояли. В дальнем углу стоял человек с очень важным выражением лица и читал бесконечную предобеденную молитву, сочиненную им самим. Начиналась молитва благодарением за ниспослание пищи, продолжалась рассуждением о церкви и государстве и заканчивалась молением о ниспослании помощи «Израилю» в его борьбе с тиранией. Мы остановились у дверей и, сняв шапки, стали ожидать окончания молитвословия, наблюдая всех этих людей. Нам было легко к ним присматриваться именно теперь, когда они стояли, опустив очи вниз, и погружены были в свои мысли.
    Здесь были люди разных возрастов; и старики с седыми бородами, и безусые юноши, но у всех у них были торжественные лица. Одеты они были в простые одежды темного цвета. Некоторое разнообразие этой монотонной темноте придавали лишь белые широкие воротники. Темные камзолы и куртки плотно охватывали талии, башмаки из испанской кожи были лишены всяких украшений и завязаны темными лентами. Носки на башмаках были некрасивые, четырехугольные. Большинство имело кожаные портупеи, но сабель не было видно. Оружие вместе с широкими фетровыми шляпами и черными плащами было положено на скамьи вдоль стен. Пресвитериане стояли, молитвенно сложив руки и склонив головы; они слушали длинную молитву и изредка испускали стоны и восклицания, показывая этим одобрения чтеца.
    Наконец бесконечная молитва кончилась, и все общество, молчаливо усевшись на места, приступило безо всякого отлагательства и церемоний к еде. На столе аппетитно дымились горячие блюда. Наша юная хозяйка привела нас к концу стола, где стояло высокое резное кресло с черной подушкой. Это было председательское место хозяина дома. Сама мистрис Таймвель села направо, сэр Гервасий сел с ней рядом. Почетное место налево от хозяина было предоставлено Саксону, я сел рядом, а со мной с другой стороны поместился Локарби. Я заметил, что глаза Рувима были устремлены на пуританскую девушку. Внешность ее поразила моего товарища, и он продолжал глядеть на нее с нескрываемым восхищением.
    Стол был не особенно широк, так что, несмотря на стук ножей и тарелок и разговоры гостей, мы могли, не возвышая голоса, беседовать с сидящими против нас.
    — Все это домочадцы моего отца, — произнесла мистрис Таймвель, обращаясь к Саксону, — здесь нет ни одного человека, который не состоял бы у него на службе; у него большое шерстяное дело, и он держит много учеников. Мы каждый день садимся за обед в количестве сорока человек.
    — Хороший обед! — ответил Саксон, оглядывая стол. — Семга, мясо, телятина, баранина, пироги — чего человеку еще желать? Да и хорошего домашнего пива много, есть чем запить все эти блюда. Если почтенный мэстер Таймвель сумеет устроить таким же способом продовольствие армии, я провозглашу его гением. В лагере таких лакомств не найдешь. Там вы благодарите Бога, если вам дадут стакан грязной воды и кусок завалявшегося мяса, кое-как изжаренного.
    — Но вера дороже всех яств, не правда ли? — произнесла пуританская девушка. — Всевышний пропитает своих воинов. Вспомните, как были питаемы в пустыне пророки Илия и Агар.
    — Верно, верно! — подтвердил сидевший рядом с сэром Гервасием загорелый юноша. — Господь попечется о нас. Из скал он извлечет для нас воду и пошлет нам манну в пустыню и жирных перепелов.
    — Верю, верю, юный сэр! — ответил Саксон. — Но тем не менее мы должны позаботиться и об устройстве хорошего продовольственного обоза. Надлежит иметь достаточное количество повозок и при каждой из них присмотрщика, как это делается в Германии. Это дело важное, и на случай рассчитывать нельзя.
    Хорошенькая пуританка удивленно взглянула на Саксона. В его словах она усмотрела недостаток веры в Промысел и, кажется, хотела возразить. Но в эту самую минуту в комнату вошел ее отец. Все встали и кланялись, по мере того как мэр проходил мимо, пробираясь к своему месту.
    — Садитесь, садитесь, друзья! — сказал он, махая рукой. — Мы простые люди, полковник Саксон, соблюдаем старый и похвальный обычай почтения к старшим. Надеюсь, Руфь, что ты позаботилась как следует о наших гостях?
    Все мы заявили, что большего внимания и гостеприимства представить себе не можем.
    — Прекрасно, прекрасно! — произнес бодрый старик. — Но я вижу, что ваши тарелки и стаканы пусты. Виллиам, позаботься о гостях. Кто ест хорошо, тот и сражается как следует. Я всегда это замечал. Скажу хоть об учениках. У меня такая примета даже сложилась. Раз я заметил, что какой-нибудь ученик плохо ест, так уж наперед знаю, что от него никакого толка в работе не будет. Пища необходима для поддержания телесной силы. Виллиам, отрежте-ка ломтик от этого куска говядины. А что касается этой битвы при Обер-Грауштоке, полковник, я хотел бы знать, какую же роль сыграл кавалерийский полк Пондура? Ведь вы, как я понял, служили в этом полку?
    Мэр затронул тему, которая представляла для Саксона чрезвычайно большой интерес, и скоро оба начали оживленную беседу. Стефен Таймвель рассказывал различные вещи о битвах при Раундвэ-Даун и Марстоне, а Саксон называл разные более или менее неудобопроизносимые города в Штирийских Альпах и по берегам Дуная. В своей молодости мэр командовал сперва конной ротой, а затем полком и участвовал во всех парламентских войнах, начиная с Чальгрова и кончая последней битвой у Ворчестера. Его военный опыт был далеко не так разнообразен, как у Саксона, но то, что он знал, он знал твердо. В общих положениях собеседники сходились, и споры их вращались вокруг частностей; спорили они ожесточенно, перестреливаясь непонятным для простых смертных военным жаргоном. Сперва мы внимали речам о палисадах и эстакадах, затем пошли сравнения между легкой и тяжелой кавалерией и разбор относительных достоинств улан, мушкетеров, ландскнехтов, лигеров и т. п. Мы прямо остолбенели от сыпавшихся на нас целыми кучами непонятных слов. Наконец заговорили об укреплениях. Мэр, чтобы доказать справедливость своего мнения, построил крепость из вилок и ножей. Саксон же со своей стороны немедленно предпринял осаду крепости; настроив из кусков хлеба множество траверсов и прикрытий, он быстро приблизился к крепости мэра. Спор возгорелся с новой силой.
    Пока старшие предавались этому дружественному состязанию, сэр Гервасий Джером и Руфь беседовали на другом конце стола. Редко я видывал, дети мои, таких красивых женщин, как эта пуританская девушка. Что это было за чудное личико! В нем светилась скромность и девственность. Видно было сразу, что прекрасное тело скрывает в себе не менее прекрасную душу. Эта душа светилась в чистом взоре ее очей. Ее темные волосы были зачесаны назад и открывали большой белый лоб. Брови были дугой, а глаза большие, голубые, задумчивые. В фигуре девушки было что-то нежное, голубиное. Форма рта и развитой подбородок показывали, однако, что у этой красотки есть характер и что и в настоящее смутное и опасное время она покажет себя достойной своих круглоголовых предков, пуритан. Эта хорошенькая и нежная внучка мэра — я сразу понял — не спасует ни перед чем. Она сумеет показать себя и там, где бы оробела иная болтливая и энергичная, на первый взгляд, женщина.
    Я забавлялся, видя, как сэр Гервасий старается занимать свою соседку. Баронет и девушка жили в двух разных мирах, и сэру Гервасию пришлось делать невероятные усилия для того, чтобы вести разговор на понятом для Руфи Таймвель языке.
    — Вы, конечно, очень много читаете, мистрис Руфь? — говорил он. — Чем иным, кроме чтения, можно заниматься, живя здесь, так далеко от города?
    — Как это так? — с удивлением спросила девушка. — А разве Таунтон не город?
    — Помилуй меня Бог, я и не думал говорить, что Таунтон не город, ответил сэр Гервасий, — могу ли я отрицать это, да еще в присутствии стольких почтенных бюргеров, которые могли бы на меня обидеться на оскорбление их родного города. И однако, прекрасная барышня, факты остаются фактами. Лондон настолько превосходит все остальные города, что его право называться городом по преимуществу неоспоримо. Если кто говорит просто о городе, не называя его по имени, нечего и толковать, что речь идет о Лондоне.
    — Неужели он такой большой, этот Лондон?! — воскликнула удивленно хорошенькая девушка. — Но ведь и в Таунтоне строят теперь новые дома. Поглядите-ка, какая стройка у нас за старыми стенами и по ту сторону Шутерна. Даже по ту сторону реки теперь дома строят. Почем знать? Может быть, со временем Таунтон сравняется с Лондоном.
    — Если бы всех жителей Таунтона в один прекрасный день переселили в Лондон, — ответил сэр Гервасий, — то столица не заметила бы даже, что ее народонаселение увеличилось.
    — Ну, я вижу, вы надо мной смеетесь! — воскликнула провинциалка. — То, что вы говорите, немыслимо.
    — Ваш дедушка может подтвердить, что я говорю правду, — засмеялся сэр Гервасий, — но вернемся, однако, к вопросу о чтении. Я убежден в том, что вы поглотили все сочинения Скюдери. Конечно, вы наслаждались "Великим Киром". Вы знакомы и с Коолеем, Уоллером и Драйденом?
    — А кто они такие? В каких церквях они проповедуют? — спросила Руфь.
    Баронет опять засмеялся.
    — Вот тебе раз! — воскликнул он. — Ну, если вы так хотите, честный Джон проповедует в церкви Вилля Онвина. В просторечии эта церковь называется "заведением Вилля". Иногда его проповедь затягивается, и слушатели расходятся только после двух часов утра. Но меня, право, удивляет ваш вопрос. Неужели человек не имеет права водить пером по бумаге, если он не принадлежит к духовному званию? Неужели проповедовать можно только с церковной кафедры? Я положительно был уверен, что Драйдена читают все девушки вашего возраста. Скажите, мистрис Руфь, какие ваши любимые книги?
    — Больше всего я люблю книгу Аллейона "Горе грешникам", — ответила Руфь, — это очень хорошая книга, и она принесла многим пользу. Неужели вы не доставили пользы своей душе и не читали этой книги?
    — Нет, этой книги я не читал, — произнес сэр Гервасий.
    — Да неужто не читал"? — поднимая брови и страшно удивляясь, воскликнула девушка. — А я-то-думала, что «Горе» читали все люди на свете. Ну, а "Спор верующих"? Эту-то книгу вы, наверное, читали?
    — Тоже не читал.
    — А проповеди Бакстера?
    — Не имею понятия о них.
    — А "Напиток духовный" Болля?
    — Не читал.
    Мистрис Руфь Таймвель, окончательно удивленная, воззрилась на нашего приятеля как на некое чудо.
    — Простите, сэр, вы меня не сочтите, пожалуйста, невоспитанной, но я удивлена, — произнесла она — наконец. — Где же вы жили? Что же вы делали, — чем занимались? Ведь эти книги даже уличным ребятам у нас известны.
    — Говоря по правде, эти книги в Лондоне не в ходу, — ответил сэр Гервасий, — мы слушаем пьесы сэра Джорджа Эзриджа, мы любуемся периодами сэра Джона Соклинча. Вот наша умственная пища. Она, может быть, не так полезна для здоровья, как ваша, но зато легче усваивается. И затем, живя в Лондоне, можно развлечься и в то же время находиться в курсе науки и литературы. В кофейнях болтают о литературе, тем же заняты газеты. Кроме того, мы, лондонцы, бываем на собраниях поэтов и остряков. Два раза в неделю, по крайней мере, едешь в театр. Вы слушаете таких актеров, как Вандрог или Фаркхар, а эти господа свои люди в современной литературе. После театра некоторые идут к Грум-Портеру попытать счастья за зеленым столом, а те, кто не любит игры, отправляются в разные места. Тоги стремятся к "Кокосовому дереву", а виги — в Сент-Джемс. Это названия клубов, где опять-таки разговоры вращаются около литературы. Один хвалит ямбы, другой бранит анапесты, третий восхваляет белый стих, а четвертый уверяет, что без ритфмы поэзия погибла. В клубе люди ужинают и отправляются к Виглю или Слафтеру, где всегда можно найти и самого старого Джона Драйдена, и Тикеля с Клигревом и всю их компанию. Если вам угодно, вы можете слушать споры этих господ поэтов о трех драматических единствах и тому подобных материях. Признаюсь, меня эти вопросы не очень занимали, и мне было гораздо приятнее играть в кости, пить вино и…
    — Гм, гм, гм! — закашлялся я.
    Некоторые-из пуритан стали прислушиваться к словам сэра Гервасия; и глядели на него с нескрываемым — неодобрением.
    — Ваши рассказы о Лондоне меня очень заинтересовали, — произнесла пуританская девушка, — хотя я совсем не знаю тех людей, о которых вы говорите. Кстати, вы упомянули о театре. Я полагаю, что хорошие люди туда не ходят. Театр — это место неправедное, это западня, расставленная для людей дьяволом. Наш добрый и праведный мистер Балль объявил с кафедры, что театры суть собрания нечестивых и избранные места развращенных ассириан. Театры так же опасны для души, как и папские дома с колокольнями, в которых проповедуется ересь.
    — Хорошо и верно сказано, мистрис Таймвель! — воскликнул худой истый пуританин, сидевший направо от Руфи и внимательно прислушивавшийся к разговору. — Великое зло и грех заключается в этих проклятых театрах. Не сомневаюсь, что гнев божий снизойдет на эти притоны и будут они разрушены и уничтожены вконец вместе с развращенными людьми и погибшими женщинами, которые их посещают.
    — Вы рассуждаете очень решительно, — спокойно произнес сэр Гервасий, конечно, вы рассуждаете так потому, что предмет вам хорошо знаком. Будьте любезны сообщить, много раз вы бывали в театре?
    — Благодаря Богу я никогда так далеко не отходил от истинной стези. В театрах моя нога никогда не бывала, — ответил пуританин, — я даже в этом великом решете духовном, которое называется Лондоном, никогда не был; надеюсь, впрочем, войти в него с мечом в руках. Вот только дайте нам войска короля разбить, а уж с этими театрами мы расправимся как следует. Кромвель удовольствовался только тем, что закрыл их, а мы их разрушим. Мы камня на камне не оставим и самое место, где они стояли, солью посыпем, чтобы весь народ знал, что здесь стояли эти вертепы.
    Мэр, услыхав эти рассуждения, сказал:
    — Вы правы, Джон Деррик, но мне кажется, что было бы приличнее, если бы вы говорили с гостями вашего хозяина более тихим голосом и менее дерзко. Кстати, о театрах, полковник… Это он правду сказал. Мы закрыли тогда все театры, мы не хотели позволить, чтобы между пшеницей росли плевелы. Вспомните, какие плоды приносили эти театры во времена Карла. Все эти Гвинны и Пальмери были паразитами и королевскими лизоблюдами. Вы бывали когда-нибудь в Лондоне, капитан Кларк?
    — Нет, сэр, я вырос и воспитывался в деревне.
    — Тем лучше для вас, — ответил хозяин и продолжал: — А мне вот пришлось побывать в Лондоне два раза: первый раз я был там в дни Жирного парламента. Ламберт привел свою дивизию в столицу, чтобы припугнуть коммонеров. Я стоял на квартире в Саузворке под вывеской "Четырех крестов". Гостиницу держал благочестивый человек, некто Джон Дольман. Я помню, что у нас с ним была весьма назидательная беседа относительно предопределения. И тогда, господа, в Лондоне царили спокойствие и трезвость. Уверяю вас, что любой человек мог тогда ночью идти от Вестминстера в Тауэр совершенно спокойно. Никакого крика и гама. Только и слышно было чтение молитвы и пение гимнов. Тогда в Лондоне был порядок. Бывало, только смеркнется — и на улице нет уже ни одного скандалиста, ни одной девки. Если кого и увидишь, так только степенного человека, который куда-нибудь по своему делу идет, или сторожевого с алебардой. Это, я вам говорю, было во времена Кромвеля. Второй же раз я попал в Лондон по такому случаю: правительство приказало срыть укрепления Таунтона. Я и сосед мой, перчаточник Фостер, были во главе депутации, посланной Таунтоном в Тайный совет Карла. И кто мог поверить, что в такой короткий срок в Лондоне произойдет такая перемена? Все гады, загнанные нами в свои норы, выползли на свет Божий и опоганили улицы и площади. Святые люди теперь не знали, куда деваться в Лондоне, и скрывались в домах. Да, мы увидали, что князь духов нечистых, Аполлион, царствует в Лондоне. Хорошему человеку не было возможности по улицам ходить. Или к нему какой-нибудь пьяница привяжется и в канаву столкнет, или накрашенная девка пристанет. Куда ни взглянешь, везде пестрота, фалбалы всякие, юбки раздуваются во все стороны, плащи в кружевах, шпоры звенят, перья на шляпах развеваются, повсюду ругательства и божба — нам показалось, что мы попали в ад. Вы можете себе представить, что делалось тогда в Лондоне, если даже тех, которые в каретах ездили, ухитрялись грабить!
    — Это как же так? — спросил Рувим.
    — А вот как. Я пострадал сам и могу поэтому рассказать вам все по порядку. Побывали мы с Фостером в Тайном совете. Приняли нас холодно. Оно и понятно: Тайному совету мы были так же приятны, как приятен сборщик налогов жене земледельца. А затем нас пригласили в Букингемский дворец к вечернему приему короля. Полагаю, что пригласили нас не из вежливости, а больше в насмешку. Мы было хотели отказаться, но боялись, чтобы король нашим отказом не обиделся, а ссориться нам не хотелось. А мы все еще рассчитывали на успех в нашем деле. Итак, пришлось ехать во дворец. Моя дома сработанная одежда мало подходила для дворца, но я решил ехать в ней. Купил я только новый черный жилет, отделанный шелком, да хороший парик. За парик я заплатил в лавке на Нью-маркете три фунта десять шиллингов.
    Молодой пуританин, сидевший напротив, поднял глаза к потолку и пробормотал что-то укорительное для людей, приносящих "жертву Дагону". К счастью для молодого человека, вспыльчивый мэр не слыхал его бормотания.
    — Парик — это, конечно, одно только тщеславие, — продолжал мэр, — вы меня извините, сэр Гервасий Джером, но я, при всем к вам уважении, париков одобрить не могу; у каждого человека есть свои собственные волосы. Надо только причесать их получше, ну, попудрить немножко и, поверьте мне, это куда лучше парика. Дело не в коробке, а в том, что в этой коробке содержится. Но нам с мистером Фостером пришлось вдаваться в эту суету. Мы наняли коляску и поехали во дворец. Едем мы по бесконечным улицам и беседуем, а беседа у нас была полезная и серьезная для души. Вдруг я слышу, кто-то меня дернул сзади за голову. Шляпа с меня соскочила и упала на камни. Я поднял руки, хвать себя за голову, ан парика-то и нет. Исчез парик. Ехали мы по улице Флит, и в коляске никого, кроме меня и моего соседа Фостера, не было, а он был так же изумлен, как и я. Стали мы искать, обыскали всю коляску, но нигде парика не было. Парик исчез бесследно.
    — Ну и что же дальше? — спросили мы в один голос. — Куда же делся парик?
    — Вот этот-то трудный вопрос и пришлось решать нам с соседом Фостером. Уверяю вас, что мы сперва подумали даже, что сделались жертвами дьявольского наваждения и что Бог нас наказывает за суетность и угождение и нами шутит злое привидение вроде Тедворского барабанщика, о котором тогда ходило много рассказов. Тоже немало болтали тогда еще ио замке с привидениями в Малом Бортме. Это недалеко отсюда, в Сомерсетском графстве. С такими мыслями мы обратились к везшему нас кучеру и рассказали ему о случившемся. Кучер слез с облучка и, узнав, что мы приписываем исчезновение парика нечистой силе, разразился глупым хохотом. Затем, подойдя к задку экипажа, он указал нам на разрез в одном месте кузова. Вор просунул руку в это отверстие и стащил с меня парик. Кучер рассказал мне, что в Лондоне есть целое сословие воров, которые занимаются только похищением париков. Они так и дежурят около парикмахерских заведений и следят за теми, кто купил хороший парик. Для того чтобы похитить парик, воры пускаются на разные хитрости. Могу вам прибавить, что мой парик так и пропал и найден не был и мне пришлось покупать другой. Иначе нельзя было предстать пред очи короля.
    — Действительно, странное приключение! — воскликнул Саксон. — Однако, расскажите, что же было дальше, на приеме короля?
    — Ничего хорошего не было. Карл никогда не отличался любезностью, но нас он принял отменно кисло. Его братец — папист — был также мало любезен. Приглашены мы были только потому, что нам хотели показать весь этот придворный блеск и треск. Пускай, дескать, рассказывают там на западе, как хорошо король живет. Народу мы нагляделись при дворе всякого. Были здесь и придворные, у которых спины хорошо гнутся, и аристократы, чванные, как павлины, и бабы с голыми плечами. На этих срамниц прямо неприятно было смотреть. Кромвель, конечно, посадил бы их всех в исправительный дом. Военные были в разноцветных мундирах. Повсюду шелк, золотое шитье, страусовые перья… Мы с соседом Фостером чувствовали себя в положении двух ворон, попавших в павлинье стадо. Но конфузиться мы и не думали. Чего конфузиться человеку, который создан по образу и подобию Божию? И памятуя о Творце, мы держали себя как подобает независимым английским гражданам. Герцог Букингемский стал на наш счет острить. Рочестер улыбался, а девки захихикали, но мы с моим другом не обращали на этих насмешников никакого внимания. Мы были заняты интересным разговором; насколько мне кажется, мы, стоя в этой придворной толпе, обсуждали догмат об обсуждении и оправдании. Насмешки летели мимо. Тут же рядом шла игра на деньги и танцы. Так мы и простояли весь вечер. Видя, что из нас посмешище устроить нельзя, лорд Кларендон сказал, что мы можем уходить. Откланявшись королю и всей компании, мы удалились.
    — Ну, я так бы не поступил, — воскликнул молодой пуританин, внимательно слушавший рассказ хозяина, — вы должны были поднять руки вверх и призвать на них Божие Правосудие. Так поступали древние пророки, приходя в грешные города.
    — Вы не так поступили бы! — нетерпеливо воскликнул мэр. — Беда, молодой человек, в том, что вы не умеете поступать как следует. Молодой человек должен молчать в присутствии старших. Молодой человек говорит только в тех случаях, когда его просят высказаться. Разве вам неизвестно, что Гнев Божий идет на свинцовых ногах, но зато поражает железными руками? Король и все эти люди потерпели наказание или потерпят его, но одному Богу дано знать времена и дни. Грешник терпит наказание, когда ноша его беззаконий переполняется, а нам судить об этом не дано. Не нам, людям, учить Бога. А насчет проклятий надо помнить, что у них есть повадка возвращаться назад, на тот самый насест, с которого они слетели. Помните это, Джон Деррик, и не будьте чересчур щедры на проклятия.
    Молодой подмастерье, выслушав выговор, молча поклонился. Мэр же, помолчав немного, продолжал рассказывать:
    — Вечер был тихий, ясный, — сказал он, — и мы решили пойти из дворца к себе пешком. Никогда я не забуду тех гнусностей, коих нам тогда пришлось быть свидетелями. Если бы добрый мистер Буниан из Эльстоу был в тот вечер с нами, он, конечно, прибавил бы еще несколько лишних страниц к своей "Ярмарке тщеславия". Женщины — набеленные, нарумяненные, бесстыдные, мужчины горланят, хвастают, ругаются неприличными словами. На улицах стоял какой-то содом. Не христианский город был перед нами, а какой-то пьяный вертеп. По Сеньке — шапка. Такие именно подданные и нужны для такого короля и правительства. Кое-как мы добрались до более тихих улиц и уже находились в уверенности, что наши приключения кончились. Но вдруг из темного переулка выскочила пьяная ватага вооруженных людей и набросилась с саблями на нас и прохожих. Мы были прямо поражены. Казалось, что мы не в английской столице находимся, а на каком-то острове, населенном дикими язычниками, которые устраивают мирным жителям засады. Эти пьяные буяны были из тех людей, по всей вероятности, которых описал несравненный Джон Мильтон; называл он их "сынами Велиала, упоенными вином и дерзостью". Ах, господа, в последние годы у меня стала остывать память, а было время, когда я знал наизусть целые главы этой благородной и благочестивой поэмы.
    — Но как же вы отвязались от этих буянов, сэр? — спросил я.
    — Ну вот, видите, они окружили нас и еще несколько почтенных граждан, шедших домой, и, размахивая обнаженными саблями, стали требовать, чтобы мы положили на землю свое оружие и воздали бы поклонение. "Кому же мы должны кланяться?" — спросил я. Тогда пьяницы показали на какого-то человека, принадлежавшего к их компании. Он был одет почище других и находился в состоянии полного опьянения. "Это наш великий государь!" — кричали пьяницы, указывая на этого человека. "Над кем же он царствует, ваш государь?" опять спросил я. "Да над нами же, над нами, — ответили они, — над сатирами. Неужели же ты, невежда, не видишь, с кем имеешь дело? Ты в руках благородного Ордена Сатиров". — "Вы ошибаетесь, — ответил я, — Ваш настоящий король — не этот человек. Ваш король лежит в бездне, скованный ангелами, но наступит время, когда он придет на землю и соберет вас, своих верноподданных, вокруг себя". — "Эге, да это изменник!" — закричали пьяницы и без дальних разговоров накинулись на нас с саблями и кинжалами. Мы с соседом Фостером прижались к стене и стали работать мечами. Одного или двух бродяг нам, кажется, пришлось-таки отправить на тот свет. Особенно удачно ткнул Фостер ихнего короля. Его величество завизжал, как поросенок, и покатился на мостовую. Но нас было только двое, а их целая куча. Нам пришлось бы кончить жизнь на этом месте, если бы на шум не явился караул. Солдаты своими алебардами вышибли из рук сражающихся оружие и арестовали нас всех. А пока длилась стычка, граждане соседних домов поливали нас водой, точно мы были не люди, а дерущиеся на крыше коты. Вода ничьего пыла не охладила, но зато мы все оказались в самом жалком виде. Потащили нас в кутузку, и там нам пришлось провести ночь вместе с буянами, ворами и публичными женщинами. Впрочем, мы с соседом Фостером пожалели этих несчастных и сказали им несколько слов утешения, дав совет исправить свою жизнь. Утром нас отпустили домой, и мы поспешили, конечно, отрясти прах от ног наших и покинуть Лондон. У меня никогда не было желания повидать еще раз Лондон. Вот теперь другое дело. Великая мне радость будет, если я вступлю в столицу вместе с храбрыми Сомерсетскими полками. Хотелось бы мне быть свидетелем того, как король Монмауз украсил свою голову короной, добытой им в честном бою с папистом и клятвопреступником.
    Едва мистер Стефен Таймвель окончил свой рассказ, как послышалось шарканье ног и все стали вставать из-за стола. Обед был кончен. Покидали столовую медленно и в порядке, соблюдая старшинство. Все пуритане были удивительно похожи друг на друга. Выражение лиц угрюмое и хмурое, походка важная, глаза опущены вниз. Я привык с детства к этим обычаям и манере держать себя, но никогда я не бывал в таких больших обществах.
    Мы хотели тоже удалиться, но мэр нас задержал.
    — Подождите немножко. Виллиам, принесите там бутылку старого хереса с зеленой печатью. Этих вещей я не подаю моим домочадцам. Они вполне довольны хорошим ростбифом и добрым пивом. Но в то же время отчего не выпить с друзьями бутылку хорошего вина? Это полезно и для тела, и для души. А ты, моя девочка, иди делай свое дело.
    — А вы опять на работу? — спросила Руфь.
    — Да, мне еще нужно побывать в ратуше. Я не окончил осмотр оружия.
    — Ну в таком случае я приготовлю для вас одеваться, а также надо приготовить комнаты для наших гостей, — произнесла девушка и, улыбнувшись нам всем своей хорошей улыбкой, вышла из комнаты.
    — Если бы я управлял городом так же, как она управляет домом, то это было бы очень хорошо, — сказал мэр, — она умеет о всем вовремя позаботиться. Она точно мои мысли читает и предупреждает мои желания прежде, нежели я успел их высказать. Я и общественные-то обязанности выполнять могу, несмотря на старость, только потому, что у меня все в доме хорошо. Не бойтесь этого хереса, господа. Я выписал его из Лондона, от Брукса и Хеллерса. На это вино можно положиться.
    — Значит, и из Лондона можно что-нибудь хорошее получить, — ответил сэр Гервасий.
    — Правда, правда! — улыбнулся старик. — Ну, а что вы скажете о моей молодежи, сэр? Вы, наверное, таких молодых людей не видали? Ведь вы, если не ошибаюсь, вращались в придворном обществе?
    — Как вам сказать?! — весело ответил сэр Гервасий. — Я не сомневаюсь в том, что это очень хорошие молодые люди. Задору только мало в них. В их жилах не кровь течет, а кислое молоко.
    — Ну нет, в этом вы ошибаетесь, — горячо возразил мэр, — вы несправедливы к моей молодежи. Они только сдерживают свои страсти и чувства — знаете, как опытный всадник управляет своим конем… Заметили ли вы благочестивого юношу, который сидел от вас направо? Мне пришлось два раза остановить его. Чересчур уж в нем много этого рвения. Этот молодой человек — хороший юноша. Он умеет управлять собою.
    — Что вы хотите сказать? — спросил я.
    — Ну, между друзьями скрывать нечего, — ответил мэр, — дело, вийите ли, в том заключается, что в день Благовещения он просил руки моей внучки Руфи. Срок учения он почти кончил, а его отец Сэм Деррик считается почтеннейшим ремесленником. Для моей внучки он был бы подходящим мужем, но вот беда, он ей не понравился. У девушек бывают свои фантазии. Так эта свадьба и расстроилась. И, несмотря на это, он живет с ней под одной кровлей и сидит с ней рядом за столом, не показывая и виду, что он огорчен. А между тем он был очень сильно влюблен в Руфь, и страсть, конечно, не успела в нем погаснуть. Со времени сватовства у нас дважды был пожар. Горели шерстяные склады. Оба раза пожар потушен благодаря распорядительности Джона Деррика. Трудно найти подобных молодых людей. Любовь его отвергнута, но он переносит свое несчастье спокойно.
    — Мне бы очень хотелось верить вам, сэр, — ответил сэр Гервасий Джером, — иногда человек при первом знакомстве кажется антипатичным, но этому чувству отвращения, как говорят, не надо доверять. Надо помнить совет Джона Драйдена. Я имею в виду следующее двустишие:
    Пороки по поверхности души скользят и исчезают,
    Жемчужины души на дне ее бездонном вечно пребывают.
    — Ту же мысль высказал и почтенный Самюэль Бутлер, — прибавил Саксон, — в своем бессмертном «Гудибрасе» он говорит:
    О людях смело не суди,
    Но прежде в корень погляди.
    — Я удивляюсь на вас, полковник Саксон, — сурово вымолвил хозяин, как это вы можете относиться благосклонно к столь развратной поэме. Она, говорят, и сочинена-то была для того, чтобы выставить в смешном виде святых людей. Чего доброго, вы, пожалуй, станете хвалить нечестивое и безумное произведение Гоббса и его зловерную мысль: "Король доставляется Богом, а закон издается королем"?
    — Видите ли, — лукаво извернулся Саксон, — я презираю и ненавижу Бутдера за то, что он направил свою сатиру на то, что выше насмешек, но сама по себе сатира изумительно талантлива. Я восхищаюсь сабельным клинком, но мне нет дела до того, что этот клинок защищает неправое дело. Ведь это же вопрос совсем особенный.
    — Ну, для моих старых мозгов ваше рассуждение слишком тонко, возразил упрямый старый пуританин, — наша Англия разделена на два лагеря. Одни стоят за Бога, другие — за антихриста. Тот, кто не с нами, — против нас. Всех, кто сражается под знаменем дьявола, мы должны презирать и поражать нашими мечами.
    — Это верно, — ответил Саксон, наливая себе вина, — я не лаодикиец и временным владыкам служить не намерен. Я надеюсь послужить своему делу и мечом, и проповедью.
    — В этом я нисколько не сомневаюсь, мой достоуважаемый друг, — ответил мэр, — извините меня, если я сказал что-нибудь резкое… Но вот что мне неприятно, — я должен сообщить вам грустные новости. Народу я об этом не говорил. Не нужно, чтобы люди падали духом, но вам я скажу. Я знаю, что неудача еще более утвердит вас в намерении добиться торжества правого дела. Дело, господа, в том, что Арджилю не удалось поднять восстание в Шотландии. Он и его товарищи попались в плен и находятся в руках такого человека, который никогда не имел понятия о том, что такое сострадание.
    Мы все вскочили с мест и растерянно глядели друг на друга. Спокоен остался один только сэр Гервасий Джером, который был невозмутим от природы и никогда не волновался. Вы помните, конечно, дети, то, что я вам говорил в начале. Монмауз возлагал большие надежды на восстание в Шотландии. Арджиль и шотландские изгнанники отправились в Айршир с целью поднять местное население. Они надеялись отвлечь на себя значительную часть войск короля Иакова. Если бы им это удалось, поход на Лондон был бы сопряжен с гораздо меньшими затруднениями. На Арджиля возлагались нами большие надежды, ибо в Айршире находились его собственные имения. Думали, что он в одних своих имениях соберет не менее пяти тысяч сабель. Кроме того, в восточных графствах было много преданных нам людей, готовых сражаться за Ковенант. Все эти люди были отличные воины, доказавшие свои качества во многочисленных стычках. Рассчитывая на помощь горцев и сторонников Ковенанта, Арджиль, казалось, мог надеяться на успех, тем более, что с ним находился пуританин из англии Румбольд и другие лица, опытные в военном деле. И вдруг пришла внезапная весть, что Арджиль разбит наголову и может считаться погибшим. Весть эта была удручающая. Теперь все войска правительства шли на нас.
    — А из верного ли источника вы получили это известие? — спросил после долгого молчания Децимус Саксон.
    — К сожалению, новость эта верная и никакому сомнению не подлежит, ответил мэр, — но я понимаю ваше удивление. У герцога были надежные советники. При нем находился, между прочим, сэр Патрик Юм из Польцорза…
    — Да, этот говорить умеет, но зато сражаться — ни-ни… — заметил Саксон.
    — А Ричард Румбольд?
    — Ну, этот сражаться мастер, зато в голове пустота. Спросите у самого Румбольда, он сам скажет.
    — Там был еще майор Эльфинстон.
    — Хвастун и дурак! — воскликнул Саксон.
    — А сэр Джон Кохран?
    — Большой льстец с длинным языком, но работу любит и глуп, — ответил солдат. — Да, этот поход был с самого начала осужден на неуспех. Во главе экспедиции стояли самые неподходящие люди. Я все это предвидел, но все-таки надеялся. Я думал, что отряд Арджиля сумеет пробраться в горную страну, где живут эти бродяги, что без панталон ходят. С этими бродягами он мог бы долгое время держаться против королевских войск. Так вы говорите, что они все попали в плен? Это урок нам, это предостережение. Монмауз и его советники должны действовать более энергично. Они должны поражать врага в самое сердце, а не отделываться пустяками. Пуще же всего не стоит медлить, а то мы попадем в такое же положение, как Арджиль и Румбольд. Скажите, зачем они промешкали два дня в Аксминстере? Ведь теперь нам каждый час дорог. Что это за порядок такой? Разобьет Монмауз маленький отряд милиции и радуется. Валандается в одном городе сорок восемь часов да благодарственные молебны служит. А враг-то не дремлет. Черчилль и Фивершам, как мне это хорошо известно, двигаются на запад со всеми силами. Голландских гренадеров у короля больше, чем крыс на чердаке.
    — Вы правы, полковник Саксон, — ответил мэр. — Подождите, король скоро прибудет сюда, и я надеюсь, что будут нужны советы настоящих воинов; после ухода Флетчера при короле не осталось ни одного человека, который знал бы на практике военное дело.
    — Так-так! — задумчиво произнес Саксон. — Теперь после гибели Арджиля нам придется меряться силами со всей армией Иакова. Нам надо рассчитывать только на себя.
    — Верно, мы должны рассчитывать только на себя и на правоту дела, за которое стоим. Ну а вам, молодые люди, как понравились эти вести? Небось вам и вино после них показалось кислым? Может быть, вы хотите отступить от знамени Господа?
    — Уж раз начали дело, надо его делать до конца, — ответил я.
    — И я поступлю так же, как Михей Кларк, — добавил Рувим Локарби.
    Сэр же Гервасий произнес:
    — Мне, господа, решительно все равно. Воевать очень интересно, кроме же того, я нахожусь в хорошем обществе и поэтому доволен.
    — В таком случае, — сказал мэр, — вернемся каждый к своей работе. Надо все приготовить к прибытию короля. Надеюсь, господа, что вы мне сделаете честь и поселитесь в моем смиренном жилище?
    — К сожалению я не могу воспользоваться вашим любезным приглашением, ответил Саксон, — в военное время я веду неправильную жизнь, ухожу из дома и возвращаюсь, как придется — то рано, то поздно. Я буду жить в гостинице. Еда там, правда, неважная, но у меня вкусы самые скромные. Черное пиво там найдется, тринидадский табак — тоже, а больше мне ничего и не нужно.
    Мэр стал упрашивать Саксона поселиться у него, но тот уперся. Что касается нас троих, мы приняли с радостью предложение доброго фабриканта и поселились под его гостеприимным кровом.

Глава XIX
НОЧНОЕ ПРОИСШЕСТВИЕ

    После я узнал, что Децимус Саксон не принял приглашения Стефана Таймвеля по соображениям дипломатического характера. Мэр был твердый и последовательный пресвитерианин, и Саксон боялся близостью с ним скомпрометировать себя в глазах индепендентов и других крайних сектантов. Да, дети мои, Саксон был чрезвычайно хитрый и лукавый человек. Всегда он держал себя таким образом, что сектанты его любили и считали своим вождем. Вел он себя так потому, что был уверен в том, что в конце концов возьмут верх крайние элементы. Им-то он и старался угождать. Однажды он высказался совершенно откровенно в разговоре со мной.
    — Фанатизм, — сказал он мне однажды, — означает ревность к делу; ревность к делу порождает трудолюбие, а трудолюбие есть главный источник силы.
    И, основываясь на этом, Саксон строил свои планы.
    Прежде всего Саксон позаботился о том, чтобы доказать всем, что он отличный воин.
    Для этого он стал работать, причем старался, чтобы все его труды видели. Военное учение шло у нас с утра до полудня, затем после краткого отдыха мы опять принимались за муштру и кончали ее только вечером. В конце концов это занятие нам страшно надоело. Добрые граждане Таунтона были от нас в восторге. Они говорили, что лучше Вельдширского полка Саксона нет во всей Англии, но это, конечно, было преувеличением. Нам приходилось сделать очень много дел в очень короткое время. Не только наши солдаты были неопытны, но и нам, офицерам, было нужно учиться командовать. Мы с рвением занимались всем этим. Труды наши не оставались без награды. Наши солдаты с каждым днем становились лучше. У них стала замечаться военная выправка, и своим оружием они уже хорошо владели.
    По мере того как мы преуспевали, полк наш рос в численном отношении. Прельщаемые воинственной внешностью наших пуритан, новички то и дело просили о зачислении их в Вельдширский полк. Мы брали только избранных, но даже несмотря на это полк быстро увеличивался. Моя рота настолько разрослась, что ее пришлось разделить на две половины. То же самое произошло с ротами моих товарищей. Вместо трехсот наш полк насчитывал теперь четыреста пятьдесят человек. Вид наш полк имел хороший, и все нас осыпали похвалами.
    Однажды поздно вечером я медленно ехал верхом в дом мэстера Таймвеля. Вдруг ко мне подскакал Рувим и стал звать меня назад. Он прибавил, что я увижу нечто достойное внимания. Настроение у меня было неподходящее для того, чтобы смеяться или шутить, но я повернул Ковенанта назад, и мы поехали по Высокой улице, направляясь в предместье, называемое Шоттерном. Рувим подъехал к длинному строению, похожему на сарай, и сказал мне:
    — Загляни-ка в окно!
    Внутренность сарая представляла из себя одну огромную залу. Прежде здесь был склад шерсти, но теперь товара не было. Вся зала была освещена свечами и фонарями. О. ко-ло стен сидели и лежали много людей. В них я узнал солдат своей роты и роты Рувима. Одни из них курили, другие молились, третьи чистили оружие. Посередине залы стояли скамейки, на которых сидели верхом друг за другом все сто мушкетеров, состоящих под командою сэра Гервасия Джерома; каждый из них был занят плетением косы товарища, сидящего впереди. Вдоль скамеек ходил мальчик с горшком жира и тонкими веревочками. Работа шла чрезвычайно оживленно. Сам сэр Гервасий сидел на куче шерсти. В руках у него виднелся горшок с мукой… Все заплетенные косы сэр Гервасий внимательно оглядывал в свой лорнет и, если находил работу удовлетворительной, то собственноручно пудрил косу мукой. Делал он это так сосредоточенно и благоговейно, точно церковную службу правил. Наш друг был серьезен в самой высшей степени. Ни один повар, приготовляющий изысканное блюдо, не мог бы быть таким важным и сосредоточенным, как он. Подняв голову вверх, сэр Гервасий увидал в окне наши улыбающиеся лица, но был слишком занят своим делом, чтобы с нами разговаривать. Мы постояли несколько минут и медленно поехали назад.
    В городе уже царили покой и тишина. Жители Таунтона рано ложатся спать, и на улицах нам попадались только редкие прохожие. Медленно мы двигались по молчаливым улицам, и подковы наших коней гулко стучали по камням мостовой. Вели мы с Рувимом, как и подобает молодым людям, какую-то пустячную беседу. Месяц на небе ярко сиял, обливая своими лучами пустынные улицы. Дома с остроконечными крышами и колокольнями церквей отбрасывали странные, причудливые тени. Вот и двор мэстера Таймвеля. Я сошел с лошади и стал ее расседлывать, но Рувим, прельщенный красотой ночи, двинулся далее, к городским воротам.
    Я уже кончал свою работу и убирал седло, как вдруг с улицы послышался крик и стук оружия. Я услышал голос Рувима. Он звал меня на помощь. Обнажив меч, я выбежал на улицу. Недалеко у ворот, посреди улицы, ярко освещенной лучами месяца, я увидал широкую фигуру моего приятеля. Он прыгал из стороны в сторону, обнаруживая необыкновенное проворство, и наносил удары трем-четырем людям, которые на него нападали. На земле лежала человеческая фигура, а позади Рувима стояла его лошадь. Она топала ногами и ржала, словно тревожась о своем хозяине.
    Я бросился, крича и размахивая мечом, к сражающимся. Нападающие юркнули в переулок и побежали. Только один из них, высокий, жилистый человек, с остервенением накинулся на Рувима. Он наносил ему удары, крича:
    — Вот тебе, проклятый, не суйся не в свое дело! И, подбегая к Рувиму, я с ужасом увидал, что шпага незнакомца вонзилась в грудь моего товарища. Рувим раскинул руки вверх и упал наземь. Нападающий скрылся в темном переулке, который вел к реке.
    — Боже мой, какое несчастье! — воскликнул я, становясь на колени перед распростертым на земле приятелем. — Ты ранен, Рувим?
    Рувим, отдуваясь как кузнечный мех, ответствовал:
    — Рану он нанес в воздух. Только башку немного зашиб я, падая, вот и все. Помоги-ка мне встать.
    Я обрадовался, и помогая Рувиму встать, воскликнул:
    — Очень рад, что ты цел и невредим, мне показалось, что негодяй тебя поранил.
    — Ну, ранить меня так же легко, как краба с толстой раковиной. Спасибо сэру Иакову Клансингу из Сапеллабейского замка и Солсберийской равнины. Их рапиры только слегка оцарапали мои латы. Но что случилось с девушкой?
    — С девушкой? — спросил я изумленно.
    — Ну да, я ведь ее-то и защищал. Эти ночные бродяги пристали к ней, а я вступился. Гляди, она встает. Это они бросили ее в то время на землю, как я на них напал.
    — Как ваше здоровье, мисс? — спросил я поднявшуюся с земли женщину. Она была молода и грациозна. — Надеюсь, что вы не ушиблись? — добавил я.
    — Нет, сэр, — ответила она приятным голосом, — я не ушиблась и обязана своим спасением храбрости вашего друга и милости Бога, который разрушает злые умыслы людей. Храбрый и благородный человек радуется, если ему удастся защитить слабую женщину, но знайте, сэр, что вы спасли девушку, которую вы знаете.
    И она открыла лицо и взглянула на нас.
    — Боже мой! Да это мисс Таймвель! — воскликнул я вне себя от изумления.
    — Теперь пойдемте домой, да поскорее! — произнесла девушка. — Соседи встревожены, и я боюсь, что пойдут сплетни. Уйдемте поскорее.
    В самом деле, окна стали отворяться, тревожные голоса спрашивали, что случилось. Мы поспешили домой. И действительно, скоро на месте происшествия появились люди с фонарями, началась беготня, появились сторожа. Но мы, пробираясь в тени домов, ушли благополучно и скоро очутились во дворе дома мэра.
    — Надеюсь, сэр, что вы не ранены? — спросила Руфь моего товарища.
    С момента, как девушка открыла лицо, Рувим не говорил ни слова. Выражение его лица было какое-то особенное. Он был похож на человека, который увидел очень хороший сон и боится проснуться; прошло несколько секунд, прежде чем он сумел ответить:
    — Нет, я не ранен, но нам, мистрисс, очень хотелось бы знать, кто эти бродяги и где их искать? Девушка погрозила пальцем и ответила:
    — Ну нет, это оставьте, лучше это дело совсем бросить. А что касается этих людей, то я не могу наверное сказать, кто они такие. Я ходила проведать вдову Клатворзей. Она больна перемежающейся лихорадкой. Засиделась я у ней, а вот на обратном пути и подверглась нападению. Кто их знает? Может быть, это политические противники моего дедушки. Нападение на меня, по всей вероятности, было сделано, чтобы отомстить ему. Но я хочу еще раз злоупотребить вашей добротой. Скажите, господа, вы мне не откажете в одной просьбе?
    Положив руки на рукоятки мечей, мы поклялись, что готовы исполнить все ее желания.
    — Я вас прошу оставить этих людей в покое, — произнесла девушка, пускай их Бог судит! А кроме того, не говорите, пожалуйста, дедушке ничего. Он очень раздражительный и всякий пустяк выводит его из себя, и это несмотря на его престарелый возраст. Я вовсе не хочу отвлекать его внимание на ничтожное происшествие. Его ум с пользой работает над общественными делами. Пусть так будет и впредь. Обещаетесь ли вы исполнить эту мою просьбу?
    — Обещаюсь, — ответил я, кланяясь.
    — И я также, — добавил Локарби.
    — Благодарю вас, мои добрые друзья… Ах, Боже мой, кажется, я обронила на улице перчатку? Ну да это ничего. Благодарю Бога, что ни с кем не случилось ничего худого. Еще раз, благодарю вас, господа, и желаю вам покойной ночи.
    И девушка легко взбежала по ступенькам крыльца и скрылась в доме.
    Рувим и я стали расседлывать лошадей, а затем задали им корму. Все это мы проделали молча. Также молчаливо мы поднялись наверх и разошлись по своим комнатам. Только уже стоя на пороге своей комнаты, мой приятель вымолвил:
    — А ведь голос этого долговязого малого мне знаком, Михей, я его где-то видал.
    — И мне этот голос тоже показался знакомым, — ответил я, — старику следовало бы хорошенько приглядывать за своими подмастерьями и учениками. У меня даже есть намерение выйти погулять, да, кстати, поискать оброненную девушкой перчатку. Нахмуренное лицо Рувима прояснилось, и на нем засияла веселая улыбка. Он разжал левую руку, и я увидел простую перчатку из оленьей кожи.
    — Эту перчатку я не отдам за все золото, которое хранится в сундуках ее дедушки! — воскликнул он с пылом.
    А затем, смеясь и краснея, он скользнул в свою комнату. Я остался наедине со своими мыслями.
    Итак, дети, в этот вечер я впервые узнал, что мой добрый товарищ-ранен стрелой маленького божка. В груди двадцатилетнего юноши любовь растет так же быстро, как библейская смоковница, выросшая в одну ночь; Моя история была бы неполной, если бы я вам не сказал, что за человек мой приятель Рувим. Это был честный, откровенный малый с горячим сердцем и порывистым характером. Он не любил проверять разумом влечений своего сердца. Это был такой молодой человек, которого хорошенькая девушка тянет к себе, как магнит иголку. Такие люди, как Рувим, любят по той же причине, по которой дрозды поют, а молодые кадеты резвятся и играют. Другое дело- такие люди, как я. Я был тяжелым на подъем и медленно соображающим парнем, кровь в моих — жилах текла медленно и была не очень горячая. К любви я приближался, как лошадь, которую ведут по откосу в реку купаться. Я неохотно переступал с ноги на ногу, упираясь на каждом шагу. Рувим не таков. Эта лошадка была горячая. Одну секунду вы ее на берегу видите, затем со всеми четырьмя копытами в воздухе, а следующий момент — она уже в воде, в самом глубоком месте пруда.
    Тайны любви непостижимы, и я совершенно не понимаю, как это чувство действует на настроение. Взять хотя бы Рувима. Я наблюдал за ним. Один час он ходит грустный и пасмурный, а там, гляди, развеселился — такой светлый и радостный стал, что прямо удивляться нужно. Любовь, однако, нехорошо повлияла на его характер. Он утратил свою веселость, перестал острить и сделался похожим на мокрую курицу. Я прямо не понимаю, дети, почему поэты называют любовь счастьем? Какое это счастье быть похожим на мокрую курицу? Впрочем, что же тут удивляться? Печаль и радость близки друг другу. Это две лошади, стоящие в соседних стойлах. Одно стойло от другого отделено тонкой перегородкой. Ударила одна лошадь копытами в перегородку — и нет ее… Поглядите на влюбленного человека: весь он начинен вздохами и похож на гранату, набитую порохом. Лицо грустное, глаза опущены долу, ум в эмпиреях. Ну, подойдете вы к такому молодцу, пожалеете его, а он вам и выпалит в ответ, что свою грусть ни за какие богатства в мире не отдаст. У влюбленных слезы считаются за золото, а смех — за медную монету. Но чего это я заболтался, друзья мои? Объясняю я вам вещи, которых и сам не понимаю. Говорят, будто в мире нельзя найти двух людей, у которых были бы совершенно одинаковые ногти. А если одинаковых ногтей не найдешь, то что же сказать о сокровеннейших чувствах? В чужой душе не разберешься… Сказать вам, дети, как я сватался за вашу бабушку? Я не был похож на гробовщика во всем его наряде. Подошел к вашей бабушке улыбаясь, хотя на сердце было немножко тревожно… Взял ее за руку и сказал: "Эге-ге, куда это, однако, я заехал?" Это совсем не касается города Таунтона и восстания 1685 года. Вернемся к рассказу.
    В среду ночью на 17 июня мы узнали, что король — так звали Монмауза на западе — находится со своим войском в десяти милях от города и что назавтра он вступает в верноподданный Таунтон. Как вы, конечно, понимаете, к прибытию короля были сделаны приготовления. Таунтон всегда считался оплотом протестантизма и либерализма и не хотел ударить лицом в грязь. У Западных ворот была устроена из хвойных веток арка, а на ней была сделана надпись: "Привет королю Монмаузу". Другую такую же арку устроили при входе на базарную площадь. Одним концом она упиралась в верхнее окно гостиницы "Белого оленя", на арке виднелась надпись: "Да здравствует вождь протестантов". Третья арка была у входа во дворец; кажется, так, и надпись на ней тоже была, но какая — позабыл. Я вам уже говорил, что главное занятие Таунтона — это шерстяной и суконный промысел. Купцы этих товаров не пожалели и очень богато украсили улицы. Все окна и балконы были отделаны роскошными драпировками из ковров, бархата и расшитой парчи. Особенно богато были украшены Восточная, Высокая и Передняя улицы. Все дома на этих улицах сверху донизу были также разукрашены. На высокой колокольне храма святой Марии Магдалины развевалось королевское знамя, а на соседней колокольне св. Иакова развевался голубой флаг Монмауза. Приготовления шли деятельные; несмотря на то что уже наступила ночь, на улицах повсюду шла работа. Слышался стук молотков, крики, повсюду ходили толпы настроенных по-праздничному людей.
    Когда в четверг 18 июня над городом взошло солнце, то оно осветило восхитительную картину. Таунтон точно по волшебству превратился в цветущий сад.
    Мэстер Стефен Таймвель принимал деятельное участие в этих приготовлениях, но в то же время он не забывал и о военных надобнастях. Он знал, что самым лучшим и драгоценным подарком для Монмауза может быть возможно больший отряд вооруженных людей, готовых последовать за ним. Войск в городе было шестнадцать сотен. Из них две сотни имели лошадей и были расположены таким образом, что король мог их осмотреть во время своего шествия по городу. Войска, набранные из горожан, стояли тремя рядами на базарной площади. По улице стояли войска из крестьян. Наш отряд находился у Западных ворот. Солдаты имели отличный вид. Оружие горело на солнце, ряды были сомкнуты, на шляпах виднелись свежие ветви хвои. Любому военачальнику такие солдаты должны быть по сердцу.
    Народ стал располагаться на улицах. Горожане и их жены и дочери были в праздничном наряде, на лицах всех была радость, девушки несли корзины с цветами. Все к приему высокого гостя было готово.
    Саксон подъехал к нам и сказал:
    — Мой приказ таков. Я и вы, офицеры, присоединимся к свите короля, когда он приблизится, и проводим его до базарной площади. Солдаты должны отдать королю честь и стоять на своих местах, ожидая нашего возвращения.
    Все мы вынули из ножен мечи и отсалютовали.
    — За мной, господа, — произнес Саксон, — мы станем на правой стороне ворот; когда король со свитой будет проезжать мимо, я вам сообщу кое-что о тех лицах, которых я знаю; я военным делом уже тридцать лет занимаюсь и воевал в разных странах, стало быть, я имею право считать себя военных дел мастером, а на вас глядеть как на своих учеников.
    Мы с радостью приняли предложение Саксона и направились к воротам, которых, собственно говоря, не существовало. Был только широкий проход между развалинами, говорившими о том, что прежде здесь были стены.
    Саксон, выехав на пригорок, глянул вдаль и произнес:
    — Их еще не видать! Я полагаю, что король прибудет вон по той дороге, которая вьется по долине. — Затем, помолчав, он прибавил: — Плохие генералы бывают двух сортов. Первый сорт — это те, что чересчур торопятся, а второй сорт — которые чересчур медлят. В первом недостатке советников Его Величества упрекнуть, кажется, нельзя. Но именно у них есть много других недостатков. Я знавал старого маршала Грунберга. Под его начальством мне пришлось сражаться в Богемии более двадцати шести месяцев. Грунберг летал с места на место во весь дух. Кавалерия, пехота и артиллерия превращались у него в какую-то кашу. Грунберг вечно торопился, точно дьявол у него сидел в пятках. Ошибки он делал на каждом шагу, но неприятель не мог пользоваться его ошибками по причине этой скоропалительности старого маршала. Помню я, как мы сделали вторжение, в Силезию. Шли мы дня этак два по горам. Является к Грунбергу начальник его штаба и докладывает, что артиллерия не может двигаться далее. "Оставьте ее позади", — ответил маршал. Итак, орудия бросили и пошли далее. На следующий день приехал начальник штаба, по-ихнему обер-гауптман, опять является к маршалу и докладывает, что пехотинцы изнурены до последней степени. "Они и версты больше не пройдут", — говорит обер-гауптман. "Оставьте их позади", — опять ответил маршал. И вот идем мы одни, кавалерия. Я тогда служил в полку Пандура. С неприятелем мы имели несколько стычек, но они были не в нашу пользу. Наконец, измученные дурной дорогой, наши лошади отказались служить. "Лошади никуда не годятся", сказал обер-гауптман, а маршал опять закричал: "Оставьте их позади!" Я готов держать пари, что Грунберг ушел бы в Прагу с одним своим штабом, но только штаб не согласился. Так мы и прозвали после этого Грунберга генералом Гинтерлассеном (Оставь позади).
    — Какой, однако, смелый начальник! — воскликнул сэр Гервасий. — Я с удовольствием бы служил под его начальством.
    — Ну, это едва ли! — засмеялся Саксон. — У Грунберга была своя манера воспитания солдат. И эти манеры едва ли понравились бы почтенным английским гражданам. Помню я один. случай во время осады Зальцбурга. После того как мы взяли главные укрепления, к нам присоединилось несколько тысяч свежей пехоты. Все это были плохо обученные, еще не нюхавшие пороха солдатики. Навербован этот народ был по особому указу императора в Далмации. Ну вот, когда эти полки подходили к нам, трубя в трубы и крича приветствия, старый маршал Гинтерлассен велел зарядить все стенные орудия и дать по приближающимся войскам залп. Приказаниебыло исполнено. Человек шестьдесят было убито, а остальных охватила паника. В объяснение поступка маршал сказал: "Рано или поздно, а плутам надо приучаться к огню. Пусть учатся поскорее".
    — Да, строгий учитель! — произнес я. — Все-таки зачем же стрелять в своих? Это надо предоставить неприятелю.
    — И однако, солдаты любили маршала Грунберга, — продолжал Саксон, — он был добрый генерал. Бывало, возьмем штурмом город и делаем что хотим. Едет маршал по улицам, а рядом в доме какая-нибудь девочка визжит. Другой черт знает что бы наделал, а наш старик и виду не подает, что слышит. Едет себе дальше, и делу конец. За грабежи он тоже с нас не взыскивал. Бывало, придут к нему горожане на нас жаловаться, а он возьмет и прогонит их. Да, хороший был человек — генерал Гинтерлассен. Бригадир Баумгартен был полной противоположностью Грунбергу. Главным достоинством его была медлительность. Служил он также императору. Что это за человек был! Подойдет, бывало, к крепости, которую надо брать, расположится на зимние квартиры и начинает потихонечку да полегонечку осадные работы. Тянет-тянет, и, наконец, один вид крепости солдатам опротивеет. А Баумгартен хоть бы что — играет себе с крепостью как кошка с мышью. Продолжается это до тех пор, пока осажденным это не надоест, и вот они начинают готовиться к сдаче. Завтра, скажем, крепость ворота должна отворить, а сегодня Баумгартен снимает осаду и уходит в другое место. Я с Баумгартеном две компании сделал и не получил ничего — ни славы, ни вина, ни денег и никаких других удовольствий. Жалованье я получал маленькое — три гульдена в день, да и это жалованье платилось с опозданием. О, глядите-ка, господа, стоящие на колокольне, махают платками; уж не увидали ли они королевскую армию?
    Я прикрыл глаза рукой от солнца и стал вглядываться в поросшую редкими деревьями долину. Вдали виднелись зеленые Блакдаунские горы.
    — Решительно ничего не вижу! — сказал я.
    — Вот и на крышах люди стали махать руками и указывают вдаль, произнес Рувим, — глядите-ка, вон там за деревьями точно сталь сверкает.
    — Так и есть! — воскликнул Саксон, поднимая руку, обтянутую в белую замшу. — Они идут по западному берегу Тона, приближаясь к деревянному мосту. Следите за направлением моего пальца, Кларк, и вы увидите то, что мы видим.
    — Верно-верно, — сказал я, — я вижу, как что-то сверкает и блестит. А вот там, влево, около горы, я ясно вижу густую толпу людей. Теперь уж совсем ясно видно — главная часть отряда вышла из-за деревьев.
    Стоял безоблачный, ясный день. Было очень жарко, и над долиной стоял точно белый пар. Особенно густ этот пар над рекой. Он закутывал перистыми облачками ее берега. По временам из-под этой белой пелены сверкали латы и шлемы приближающихся воинов. Легкий летний ветерок доносил до нас звуки воинственных мелодий. Мы слышали рев труб и стук барабанов. Войско постепенно приближалось. И вот наконец из-за деревьев появился авангард армии Монмауза. Белая дорога в долине стала черной. Что-то узкое и длинное, похожее на гигантскую черную змею, покрытую блестящей чешуей, поползло, извиваясь, вперед, и вот наконец мы увидали всю революционную армию с ее пехотой, кавалерией и артиллерией. Оружие блестело на солнце, развевались многочисленные знамена и перья на шляпах офицеров. Пехота двигалась сомкнутыми стройными рядами. Это зрелище подействовало возбуждающим образом на горожан. Стоя на развалинах стен и на крышах домов, они с восторгом глядели на этих защитников веры и свободы.
    Один вид марширующего полка заставляет волноваться. Представьте же себе, какое впечатление производит армия, вставшая на защиту всего того, что для вас свято и дорого? Что вы должны чувствовать, видя перед собой ВОИНОВ, только что одержавших победу над вашими врагами? Пускай ваши противники многочисленны, но вы знаете, что эти-то люди стоят за вас, и сердце ваше стремится к ним, — это ваши братья, ваши друзья, общая опасность объединяет людей лучше всего в мире.
    Мне по моей неопытности армия наша показалась очень воинственной и крепкой. Любуясь ею, я полагал, что победа уже теперь должна считаться нашей. Велико поэтому было мое удивление, когда Саксон вдруг стал сердито отплевываться. Сперва он молчал, а затем, точно не будучи в силах сдержать своего негодования, заговорил:
    — Взгляните-ка, как спускается с горы авангард! Взгляните только на это! — воскликнул он. — Спрашивается, где передовой отряд авангарда, то, что у немцев называется Vorreiter? И затем между авангардом и главными силами совсем нет промежутка, как полагается. А знамен-то и флагов сколько? Прямо не перечтешь. Армия эта не на армию похожа, а на толпу паломников. Видал я этих богомольцев в Нюренберге у св. Себальда. Аккурат то же. А там, в центре, видите ли вы кучу всадников? В этой куче, по всей вероятности, и находится новый монарх Англии. Как жаль, что при нем нет человека, который мог бы превратить эту кучу мужиков в нечто сносное. А пушки-то, пушки! Их тащат позади, точно четыре хромые овцы за стадом бредут. Ей-Богу, все это глупо. Представьте себе, что я сделал бы, если бы был офицером короля. Дайте мне отряд конницы и позицию вон на том холме. Я разогнал бы всю армию, как ястреб разгоняет куликов. Налетел бы на них и пустил бы первым долгом в ход сабли, затем двинул бы вперед канониров и карабинеров, — и тогда прощай-прости повстанческие пушки. Вы какого мнения на этот счет, сэр Гервасий? Баронет, немного оживившись, ответил:
    — Что же! Хорошее дело, полковник. Я убежден, что вы командовали Пандурами, как следует.
    — Да, сэр Гервасий, эти плуты знали, что должны работать или быть повешенными. Выбора для них не было. Однако армия Монмауза вовсе не так многочисленна, как говорили. Я так рассчитываю, что у них не более тысячи кавалерии и пяти тысяч двухсот пехотинцев. Моя способность оценивать людей по глазомеру признана всеми. В городе войск полторы тысячи. Итого мы имеем почти восемь тысяч людей. Этого маловато для вторжения в королевство и завоевания короны.
    — Но позвольте, — возразил я, — восемь тысяч дал только один запад, а сочтите, сколько людей дадут остальные графства. Мне кажется, что мы можем бодро глядеть в будущее.
    — Монмауз пользуется на западе наибольшей популярностью, — ответил Саксон, поднимаясь на стременах, — он сам это знал и поэтому высадился на западе.
    — А знамен-то, знамен у них сколько! — воскликнул Рувим. — Право, армия имеет такой вид, словно сушкой белья занимается.
    — Это правильно. Солдат мало, а знамен много. Никогда не видывал ничего подобного, — ответил Саксон, — глядите-ка, одно знамя — голубого цвета, а другие все белые. Кажется, так? На солнце плохо разберешь.
    Пока мы беседовали таким образом, передовые отряды, составлявшие авангард, приблизились к нам на четверть мили. Затем раздался резкий звук трубы, и войска остановились. Сигнал был повторен во всех частях и постепенно угас в отдалении. Войска стояли теперь на извилистой белой дороге, и снова мне пришло в голову сравнение с гигантской змеей.
    — Право, это какой-то удав-великан, — заметил я, — он охватывает собою весь город.
    — А я скорее сравнил бы эту армию с гремучей змеей, — ответил Рувим, указывая на пушки в арьергарде, — глядите-ка, главный шум-то змеи в хвосте.
    — А вот, если я не ошибаюсь, и голова змеи к нам приближается, произнес Саксдн, — займем-ка наши места у ворот. И действительно, от армии отделилась группа живописно одетых всадников и направилась прямо к городу. Во главе кавалькады мчался высокий, худощавый молодой человек. Он хорошо, как опытный кавалерист, управлял своим конем. Одет он был гораздо богаче окружающих его лиц. Когда молодой человек подскакал к воротам, раздался громкий рев приветствий. Крики, захватывая все большее и большее расстояние, охватили весь город. Жители Таунтона узнали о прибытии короля.

Глава XX
ЕГО ВЕЛИЧЕСТВО КОРОЛЬ ИАКОВ МОНМАУЗ

    Монмаузу шел тридцать шестой год. Внешность и манеры у него были очаровательные, он обладал всеми данными, чтобы нравиться толпе и вести ее за собою. Он был молод, обладал- даром слова и остроумием и страшно любил военное дело. Двигаясь вдоль западных берегов Англии, он еще более увеличил свою популярность. Монмауз не брезговал целовать крестьянских девушек и раздавать призы на разных спортивных состязаниях, устраивавшихся в его честь. Он даже сам иногда принимал участие в этих забавах и гонялся с босыми деревенскими парнями. От природы Монмауз был тщеславен и расточителен, но зато в его характере было в изобилии благородство и щедрость, и это влекло к нему сердца людей.
    Монмауз пользовался репутацией хорошего полководца. Ему привелось командовать в победоносных битвах на материке Европы в Шотландии, где он разбил протестантство у Бозвельского моста. Победив защитников Ковенанта, он обошелся, однако, с ними ласково и сострадательно. Виги помнили это и уважали Монмауза, тогда как Дальзелля и Клаверхауза они ненавидели всеми силами души.
    Подъехав к воротам, Монмауз лихо осадил своего красивого вороного коня и приподнял в ответ на шумные приветствия народа свою украшенную перьями испанскую шляпу.
    Сделал он этот жест изящно и с достоинством. В этот момент он был похож на сказочного рыцаря, который сражается с тираном, похитившим у него корону.
    Монмауза называли красавцем, но мне он не показался таким. Лицо у него было длинное и слишком бледное, для того чтобы можно было назвать его красивым. Впрочем, в общем он производил хорошее впечатление. Выражение лица было благородное, величественное, глаза умные и пронзительные. Впечатление портилось губами, слабыми и неопределенными, свидетельствовавшими о слабости характера.
    На нашем вожде была надета куртка темно-пурпурного цвета, отделанная золотым галуном. Грудь покрывали серебряные латы. Остальная часть костюма была из более светлого бархата. Ноги были обуты в высокие желтые уланские сапоги. Вооружение короля составляли рапира с золотой рукоятью и красивый пармский кинжал в сафьяновых ножнах. Воротник куртки и рукава были отделаны дорогими голландскими кружевами.
    Король стоял, приподнимая шляпу и раскланиваясь с народом.
    — Ура! Монмауз! Ура! Монмауз! — кричал народ. — Слава вождю протестантов! Многие лета королю Монмаузу!
    Приветствия неслись с крыш домов, из окон и с балконов. Повсюду махали платками и шляпами, многие плакали от восторга. Эти крики подействовали на авангард революционной армии, и она подняла громкий, долго длящийся крик, который был подхвачен и стоящими сзади частями войск.
    Вся долина наполнилась кликами восторга.
    Между тем старейшины города с мэром во главе двинулись в нарядных одеждах от ворот, чтобы воздать честь королю. Мэр, подойдя к Монмаузу, опустился около стремени на колени и поцеловал милостиво протянутую руку.
    — Встаньте, добрый господин мэр! — громко произнес он. — На коленях передо мной должны стоять враги, а не друзья. Скажите, что это за свиток вы разворачиваете?
    — Это, ваше величество, приветственный адрес города Таунтона, ответил мэр.
    — Этот адрес не нужен, — сказал король Монмауз, оглядываясь кругом, я и так вижу повсюду самый сердечный привет. Зачем нам писаные приветствия? Добрые друзья мои, граждане Таунтона, устроили мне такую встречу, что большего мне и не нужно. Если не ошибаюсь, вас зовут Стефен Таймвель, господин мэр?
    — Точно так, ваше величество.
    — Это слишком короткое имя для такого верноподданного, человека, каков вы, — произнес король, обнажая шпагу и прикасаясь ею к плечу мэра, — я увеличу ваше имя на несколько букв. Встаньте, сэр Стефен, и дай Бог, чтобы все дворяне королевства были такими честными и преданными людьми, как вы.
    Граждане снова подняли приветственный крик, благодаря короля за честь, оказанную в лице мэра городу.
    Мэр и старейшины отошли и стали по левую сторону ворот. Король и его штаб поместились направо. Затем затрубили трубы, затрещали литавры, застучали барабаны, и революционная армия сомкнутыми рядами, с развевающимися знаменами двинулась в город. По мере приближения армии Саксон указывал нам на ее вождей и других лиц, окружавших короля, называя их по именам и сообщая о них различные подробности.
    — Вот это лорд Грей Цорка, — говорил он, видите ли вы вон этого худенького человечка средних лет, что стоит рядом с королем? Это и есть лорд Грей. Он уже сидел однажды в Тауэре за измену. Этот самый Грей наделал много шума, сбежав со своей своячницей Генриеттой Берклей. Нечего сказать, подходящий вождь для людей, сражающихся за религию! А вот этот, что стоит по левую сторону от Грея, вон тот, с красным толстым лицом и в шляпе с белым пером, — это полковник Гальнс. Кроме как на шляпе, у него белого пера нигде не найдешь. За это я ручаюсь… Ну-с, а вот господин на высокой гнедой лошади — по профессии законовед, хотя и любит войну больше, чем свою юриспруденцию. Это республиканец Вэд, он командовал пехотой во время стычки при Бридпорте и привел своих солдат к королю в целости и сохранности. Теперь взгляните на этого человека с малиновым лицом. Тот, что в стальной каске. Это Антон Бюйзе из Бранденбурга, наемный солдат, храбрец, как и все его соотечественники. Мне приходилось сражаться и на одной стороне с ним, и против него.
    — А поглядите-ка вон на этого долговязого худого человека! Он стоит за королем и, обнажив саблю, машет ею над головой. Право, он плохо выбрал время и место для упражнения. Наверное, это сумасшедший, — сказал кто-то.
    — Вы недалеки от истины, — ответил Саксон, но знайте, однако, что если бы этого человека не было на свете, мы не видели бы теперь вступления этой армии в Таунтон, — это он возбудил в Монмаузе желание стать королем и выманил его из укромного уголка в Брабанте. Да и все люди, которых вы видите возле Монмауза, пришли сюда благодаря этому безумцу. Грею он пообещал герцогский титул, Вэду — место президента палаты лордов, Бюйзе богатую добычу. Все эти люди руководствуются каждый собственными видами, но все они так иди иначе подчиняются этому полоумному фанатику, который и вертит ими, как куклами. Ни один виг не интриговал, лгал и страдал столько, сколько он.
    — Вы, по всей вероятности, говорите о докторе Роберте Фергюсоне. Я слыхал о нем от отца, — сказал я.
    — Совершенно верно. Это Фергюсон. Первый раз я видел его в Амстердаме, а теперь вижу во второй раз. Я его сразу узнал по громадному парику и согнутым плечам. В последнее время передавали шепотом, что Фергюсон стал очень много думать о себе и даже помешался на этом пункте. Глядите-ка, немец положил ему руку на плечо и уговаривает, конечно, вложить саблю в ножны. Вон и сам король на него оглянулся и улыбнулся. Монмауз, очевидно, считает Фергюсона за шута, на которого для оригинальности надели вместо разноцветного балахона пасторское одеяние. Но, однако, авангард армии приблизился. Идите к своим частям и отдавайте честь перед каждым проходящим знаменем, поднимая кверху оружие.
    Пока наш товарищ разговаривал, армия успела занять все пространство перед городом, и наконец передовые части авангарда вступили в ворота. Впереди шли четыре конных полка. Обмундированы и вооружены они были плохо. Поводья у лошадей были из веревок, у них не было даже седел, вместо которых на спины лошадей были положены вчетверо сложенные мешки. Вооружение большинства составляли сабли и пистолеты. Куртки из буйволовой кожи, латы и каски были у очень немногих, да и те были захвачены при Аксминстере. Некоторые были запачканы кровью прежних владельцев.
    Посредине двигался знаменосец. Он нес большой квадратный флаг, прицепленный к длинной палке. На знамени было начертано золотыми буквами: "За нашу свободу и веру!" Все эти всадники были навербованы из сыновей мелких собственников и фермеров. О дисциплине они не имели никакого понятия и спорили и перепирались из-за всякого пустяка, считая повиновение ниже своего достоинства. По этой причине эти полки, несмотря на всю свою храбрость, принесли очень мало пользы во время войны. Армии они не столько помогали, сколько мешали. За конницей следовала пехота. Солдаты шли по шести в ряд. Их разделили на роты разной величины. У каждой роты было свое знамя, на котором было написано название города или местечка, в котором была навербована рота. Монмауз принял эту систему в устройстве своей армии потому, что не находил полезным разделять родных и знакомых. Военачальники говорили, что такое устройство лучше. Солдаты, дескать, зная друг друга, будут сражаться храбрее. Я и сам думаю, что устраивать войско таким образом неплохо. Солдат сражается куда лучше, если он знает, что окружен старыми и испытанными друзьями, которые его не выдадут.
    Первый пехотный полк — полками эти сборища, впрочем, и нельзя было назвать — состоял из прибрежных жителей, моряков и рыбаков. Они были одеты в голубые куртки, жесткой материи. Все это были здоровые загорелые ребята со свежими лицами, похожими на темную бронзу. вооружены они были как попало — охотничьими ружьями, кортиками и пистолетами. Не впервой было многим из этих людей поднимать оружие против короля. В числе их было много контрабандистов и пиратов, которые пошли к Монмаузу, припрятав как пришлось свои суденышки. О дисциплине этот народ не имел никакого понятия. Они шли вразвалку, беззаботно, распевая песни и перекликаясь друг с другом. С уходом этих людей на войну рыбный промысел совсем остановился, и все ловли, начиная с Стар-Пойнта и кончая Портлэнд-Родсом, закишели рыбой. Моряки несли собственные знамена, на которых я прочитал имена Бридпорта, Топшэма, Колифора, Сидмуза, Оттертона, Абботсбери, Чармута и других приморских городов. На передовом знамени был обозначен Лайм.
    Моряки шли мимо нас, беззаботные и веселые, с шапками набекрень и куря трубки. Табачный дым висел над рядами солдат, напоминая пар, идущий от усталой лошади. Отряд этот насчитывал, приблизительно, четыреста человек.
    За ними последовали рокбирские крестьяне, вооруженные серпами и косами. Далее двигалось знамя из Хонитона, окруженное двумя сотнями дюжих кружевников из Оттера. Лица этих людей, работающих в четырех стенах, были сравнительно бледны, но зато рабочие превосходили крестьян в отношении выправки. Вид у них был бодрый и воинственный. Это же самое я наблюдал в течение всей кампании. Городские рабочие уступали крестьянам в здоровье и бодрости, но зато гораздо легче усваивали военные обычаи и привычки.
    За Хонитонским отрядом шли пуритане — суконщики из Веллингтона. Рядом со знаменосцем ехал на белой лошади веллигтонский мэр, за которым следовал оркестр из двадцати человек. Эти пуритане производили впечатление трезвых, вдумчивых и несколько угрюмых людей. Одеты они были в серые платья и носили широкополые шляпы. На знамени их виднелись слова: "За Бога и за веру". Суконщики шли тремя отдельными ротами. Весь же их полк насчитывал шестьсот человек.
    Авангард третьего полка составляли граждане Таунтона в числе пятисот солдат. Все это были мирные и трудолюбивые граждане, но они были насквозь пропитаны идеями гражданской и религиозной свободы. Идеям этим была суждена великая будущность, и всего три года прошло с восстания Монмауза, как эти идеи признаны всею Англией.
    Когда таунтоновские волонтеры приблизились к воротам, сограждане встретили их бурными кликами восторга. Таунтоновцы шли стройными, сомкнутыми рядами; большие, честные лица этих добрых мещан говорили о трудолюбии и любви к дисциплине.
    Далее последовали добровольцы из Винтербаруна, Ильминстера, Чарда, Иовиля и Колломптона. Полк этот, насчитывавший до тысячи человек, был вооружен пиками.
    За этими солдатами шел мелкой рысью эскадрон всадников, а затем показался четвертый полк. В авангарде несли знамена Биминстера, Крукерка, Лангпорта и Чидайока. Это все названия мирных деревень и сел Сомрееста, выславших цвет своего населения на борьбу за святое дело. Около солдат шли пуританские пасторы в шляпах, похожих на колокольни, и женевских плащах, которые были прежде черными, а теперь побелели от дорожной пыли.
    После этого мы увидали роту диких, вооруженных как попало пастухов, живущих в долинах между Блэкдаусом и Мендипсом. Уверяю вас, что эти люди были совсем не похожи на Коридонов и Стрефонов, описываемых Цоллером и Драйденом. Эти Коридоны всегда только тем и занимаются, что проливают слезы о своих возлюбленных или же играют жалостные песни на свирелях. Но пастушки, которых мы увидали тогда, были совсем не похожи на этих Коридонов и Стрефонов. Хлоям и Филлидам едва ли могла прийти охота познакомиться с этими дикарями запада Англии. От их ухаживания нежной Хлое не поздоровилось бы.
    За пастухами шли мушкетеры из Дорчестера и пиконосцы из Ньютона и Попильфорда. Крестьяне, занимающиеся выработкой сажи в Оттери-Сент-Мэри, образовали из себя очень хорошую, сомкнутую роту и шли вместе с мушкетерами и пиконосцами. Я полагаю, что в этом четвертом полку было более восьмисот человек, но вооружен и дисциплинирован он был в общем хуже, чем тот, который шел впереди.
    Вот и пятый полк. Впереди идут жители низин и болот Ательнея. Одеты эти люди грязно и нищенски, но их одушевляет та же смелость и отвага, благодаря которой некогда они защищали доброго короля Альфреда от его врагов. Они же защищали и западные графства Англии от вторжения датчан, которые так и не могли проникнуть в болотистую твердыню Ательнея. На головах у них копны нечесаных волос, ноги голы, но они одушевленно распевают гимны и молитвы. Они пришли из своих болот помочь от всего сердца делу протестантизма. За ними следуют дровосеки и лесники из Лайдиарда, высокие, статные люди в зеленых кафтанах. Тут же и одетые в белое сельчане из Чампфеауэра. Арьергард этого полка был составлен из четырехсот человек в красивых мундирах. Они имели белые накрест надетые портупеи и мушкеты. Это были дезертиры из Девонширской милиции. Они вышли из Эксетера с Альбермареем, но во время сражения при Аксминстере перешли на сторону Монмауза. Дезертиры составляли как бы отдельную часть, но милиционеров в красных и желтых мундирах нам пришлось видеть всюду. Там и сям пестрели их живописные мундиры.
    Весь полк насчитывал около семисот человек.
    Шестой и последний пехотный полк состоял из крестьян. На знамени было начертано «Майнхэд» и изображение парусного судна и трех кип с товаром. Как известно, это — герб старинного города Майнхэда. Крестьяне эти были навербованы главным образом в диких местностях, лежащих к северу от Донстер-Кастля и граничащих с Бристольским каналом. За крестьянами шли охотники и контрабандисты из Порлокской бухты, бросившие охоту и оставившие в покое оленей и ланей в чаянии более благородной добычи. Вместе с ними шли жители Мильвертона, Дальвертона и Уайвлискомба. Затем следовали люди, живущие на залитых солнечными лучами склонах Квомтока, и смуглые, свирепые жители холодного и болотистого Донкерри-Бэкона и высокие, статные коневоды Бэнптона. Пронесли мимо знамена Бридждотера, Шептон-Маллета и Нижнего Стовея, прошли рыбаки из Кловелли и каменотесы Блэкдауна. В арьергарде шли три роты удивительных людей. Это были согбенные от тяжелого труда великаны с длинными, всклокоченными бородами. Спутанные волосы спускались так низко на лоб, что не было видно глаз. Это были углекопы из Мендинских гор и из Орской и Багворской долин. Эти грубые полудикари глядели во все глаза на одетых в шелк и бархат горожан, их приветствовавших. На улыбающихся женщин они устремляли свои взоры так свирепо и внимательно, что те пугались и отходили подальше.
    Эта длинная вереница войск замыкалась тремя эскадронами кавалерии и четырьмя пушками, около которых находились голландские канониры в голубых мундирах, прямые, как шесты. Наконец потянулся обоз из телег и фургонов.
    Когда вся армия прошла через Шоттернские ворота, Монмауз и его штаб медленно двинулись в город. Мэр шел рядом с королем. Наш полк отдал королю честь. Тогда все остановились и начали глядеть на нас. По бледному лицу Монмауза скользнула улыбка, говорившая об его изумлении и удовольствии. Молодецкая выправка нашего полка не ускользнула от его внимания.
    — Клянусь моей верой, господа, я этого не ожидал! — произнес король, обращаясь к свите. — Наш добрый друг мэр, очевидно, состоит в наследниках у Кадма. Он унаследовал от него зубы дракона. Скажите, сэр Стефен, как это вы ухитрились собрать такой прекрасный урожай? Полк прямо чудесный, даже волосы у гренадер напудрены, я вижу.
    — У меня в городе полторы тысячи войска, — не без гордости ответил старый фабрикант, — впрочем, не все дисциплинированы таким образом. За состояние полка меня благодарить, однако, не приходится, это труды старого воина, полковника Децимуса Саксона. Они сами его выбрали своим командиром. Капитаны назначены полковником.
    — Очень вам благодарен, полковник, — произнес король, обращаясь к Саксону, который поклонился и отдал честь, прикоснувшись острием рапиры к земле, — благодарю и вас, господа. Я не забуду вашей преданности. Вы скоро прибыли сюда из Гэмпшира. Дай Бог, чтобы я встретил такую преданность повсюду! Я слышал, полковник Саксон, что вы долго жили за границей. Что вы думаете об армии короля, которая только что прошла перед вами?
    Саксон почтительно ответил:
    — С милостливого разрешения вашего величества, армия эта похожа на прочную и немного грубоватую пряжу, но со временем из этой пряжи выйдет прекрасная ткань.
    — Гм! Мало у нас времени для тканья — вот беда! — ответил Монмауз. Во всяком случае, этот народ хорошо сражается. Жаль, что вас не было в Аксминстере. Они очень хорошо атаковали врага. Я надеюсь, полковник, что мы будем с вами часто видеться. Вы будете членом моего совета. Но позвольте, кто это такой? Мне кажется, что я где-то видал это лицо?
    — Это досточтимый сэр Гервасий Джером из Соррейского графства, ответил Саксон.
    — Ваше величество видели меня, наверное, в Сент-Доренском дворце, произнес баронет, приподнимая шляпу, — в последние годы царствования нынешнего короля я часто бывал при дворе.
    — О да, я прекрасно помню и ваше имя, и ваше лицо! — воскликнул Монмауз и затем, обернувшись к своему штабу, добавил: — Видите, господа, придворные наконец начинают появляться в нашем лагере. Конечно, я вас помню, сэр. Это вы тогда дрались на дуэли с сэром Томасом Киллигрью? Ну, конечно. Я так и думал. Я желал бы, чтобы вы поступили в мою свиту.
    — С разрешения вашего величества, — ответил сэр Гервасий, — я желал бы оставаться на прежнем месте. Мне кажется, что оставаясь во главе мушкетеров, я сумею лучше послужить вашему величеству.
    — Ну, пусть будет так! Пусть будет так! — произнес король Монмауз и дал шпоры лошади.
    Толпы народа опять разразились оглушительными приветствиями. Король приподнял шляпу и помчался по Высокой улице, засыпанной цветами, которые бросали с крыш, балконов и из окон на него и его свиту. Мы, следуя приказу, ехали позади, и часть оваций выпала и на нашу долю. Рувиму удалось схватить на лету розу, и я увидел, что он сперва поцеловал цветок, а потом спрятал его за пазуху. Я взглянул наверх и увидел хорошенькое личико Руфи. Девушка глядела на нас и улыбалась.
    — Ты умеешь ловить цветы, Рувим! — сострил я. — Ты, я помню, в игре в мяч отличался и слыл самым лучшим игроком.
    — Ах, Михей! — ответил Рувим. — Я благословляю тот день, когда решил уехать вместе с тобою на войну. Сегодня я не поменялся бы положением даже с самим Монмаузом.
    — Неужели у вас так далеко уже зашло?! — воскликнул я — Я воображал, что ты только начал возводить траншеи, а по твоим словам выходит, что крепость взята.
    Рувим мгновенно остыл, что ежеминутно случается с влюбленными или больными перемежающейся лихорадкой. Ответил мне он уже тревожно:
    — О, нет-нет! По всей вероятности, я совершенно ее недостоин… Я питаю чрезмерные надежды и, однако…
    — Да, Рувим, — подтвердил я, — не устремляй своей души к этому. Ты знаешь, что твое желание труднодостижимо. Старик богат и мечтает, по всей вероятности, о блестящей партии для своей внучки.
    — О как бы я хотел, чтобы он был беден! — воскликнул Рувим. В этом восклицании сказался непомерный эгоизм, присущий всем влюбленным. — Но кто знает? Если эта война продлится, я, может быть, сумею отличиться. Мне дадут какой-нибудь чин или титул. Кто знает? Ведь другим удавалось же. Отчего и мне;ic иметь успеха?
    — Вот интересно, — заметил я. — Из Хэванта поехало нас трое человек. Одного погнало самолюбие, другого ждет любовь. Спрашивается, чего жду от войны я? Честолюбия во мне нет, и любви я тоже чужд. Зачем я лезу на опасность?"
    — Ну, это ты напрасно, — ответил Рувим, — наши с Саксоном побуждения имеют временный характер, а ты руководствуешься вечной идеей. Честь и долг — это две звезды, всегда указывающие путь крупным людям.
    — Эге, да мистрис Руфь выучила тебя красно говорить, — засмеялся я, конечно, мы ее сейчас увидим. Здесь собрались все красавицы Таунтона.
    Мы въезжали в этот момент на базарную площадь. Она была запружена войсками. У креста стояли десятка два девушек, одетых в белые кисейные платья с голубыми поясами. При приближении короля эти девушки, видимо, волнуясь, двинулись к нему навстречу и поднесли ему знамя собственной работы и Библию в кожаном переплете с золотыми застежками. Знамя Монмауз передал одному из свиты, а книгу поднял над головой, восклицая, что готов защищать до смерти истины, заключающиеся в этой книге. Эти слова короля вызвали неописуемый восторг народа и войск. Ждали, что Монмауз взойдет на возвышение около креста и произнесет речь, но король этого не сделал. Все ограничилось тем, что герольды перечислили права Монмауза на корону. Затем король приказал расходиться. Войска двинулись по разным направлениям. Повсюду для них были приготовлены обеды. Король и главные офицеры поместились во дворце, приготовленном и приведенном в надлежащий вид на средства мэра и богатых горожан. Солдат разместили в домах горожан, на улицах и около дворца. Многие не нашли места и разместились лагерем вокруг города. Ночью окрестности города приобрели чрезвычайно оживленный вид. Вся долина была покрыта горящими кострами, около которых сидели и разговаривали люди.

Глава XXI
СОСТЯЗАНИЕ С НЕМЦЕМ

    Вечером король Монмауз созвал своих военачальников на совет. Децимус Саксон был приглашен и поэтому отправился во дворец. Я пошел вместе с ним потому, что должен был исполнить приказ сэра Иакова Клансинга и передать королю его посылку. Придя во дворец, мы узнали, что король еще не выходил из своей комнаты. Нас ввели в большую залу, где нам и пришлось ожидать его выхода. Это была красивая комната с высокими окнами и резным деревянным потолком. В дальнем углу залы виднелся королевский герб, но поперечника, указывающего на незаконнорожденность, на нем не было видно. В зале находились все главные вожди армии. С ними пришли и низшие начальники и просители. Лорд Грей из Йорка стоял молча у окна и угрюмо глядел на горизонт. Вэд и Гальнс шептались о чем-то в углу комнаты и качали головами. Фергюсон в парике, который съехал на бок, шагал по зале, выкликая по временам слова молитвы и гимнов. Несколько человек, одетых по-придворному, собрались около угасшего камина и громко хохотали не совсем приличному рассказу своего товарища. В другом конце комнаты жалась большая куча пуритан в черных и серых одеждах. Пуритане стояли около какого-то проповедника и вполголоса рассуждали об отношениях кальвинизма к государственности. Простые воины, одинаково чуждые придворному разврату и сектантскому изуверству, ходили взад и вперед по комнате или стояли у окон, глядя на палатки солдат, раскинутые около дворца. Один из этих воинов обращал на себя внимание. Он был великан, и плечи у него были замечательно широкие. Саксон подвел меня к нему, а затем, тронув гиганта за плечо, дружески протянул ему руку.
    — Мой Бог! — воскликнул немецкий солдат. Великан оказался тем самым Антоном Бюйзе, на которого мне Саксон указывал утром. — Я ведь видел вас, Саксон, сегодня утром у городских ворот, но думал, что обознался. Вы стали еще худее, чем прежде. Вы ведь здорово много баварского пива пили и, однако, все-таки потолстеть вам не удалось. Ну, как дела, товарищ?
    — Да все по-старому, — ответил Саксон, — ударов получаем куда больше, чем талеров, и если в чем ощущается нужда, так это во враче, а не в хорошо запирающейся шкатулке. А что, приятель, где мы с вами в последний раз виделись? Помнится, мы с вами виделись в последний раз при штурме Нюренберга. Я командовал правым, а вы — левым флангом тяжелой кавалерии.
    — Нет, — ответил Бюйзе, — одно деловое свидание у нас с вами было уже после этого. Разве вы позабыли о стычке на берегах Рейна? Вы, конечно, помните, как вы меня встретили в то время, как мы вас погнали с этой позиции на горке? О, если бы тогда один из ваших шельм солдат не убил подо мною лошадь, я сбил бы с вас башку, как мальчик сбивает одуванчик маленькой палочкой.
    — Верно! Верно! — степенно ответил Саксон. — Я совсем об этом забыл. Насколько мне помнится, мы взяли вас в плен, но вы проломили голову часовому и бежали, переплыв Рейн под выстрелами всего моего полка. Я очень удивился вашему поступку. Мы ведь тогда вам предлагали льготные условия освобождения от плена.
    — Да, я помню, — сурово сказал немец, — мне было сделано какое-то гнусное предложение, а я на это предложение отвечал, что торгую только своей саблей, но никак не честью. Наемный солдат должен давать понимать всем, что соблюдает свои обязательства… как это по-вашему говорится… нерушимо. Другое дело, когда кончилась война. Тогда солдат может наняться другому.
    — Верно, друг, верно! — ответил Саксон. — Эти паршивые итальянцы и швейцарцы совершенно опозорили наше ремесло. Это такой народ, который готов идти всюду и изменять хоть каждый день, только бы денег побольше получить. Поэтому мы должны быть особенно щепетильными в вопросах чести… А теперь поговорим о другом. Вы прежде, Бюйзе, умели очень сердечно жать своим знакомым руки. Ни один человек в Палатинате не мог сравняться с вами в этом искусстве. Вот позвольте вам представить: это мой капитан Михей Кларк, Покажите ему свое прусское добродушие.
    При этих словах Саксона пруссак улыбнулся, оскалил свои белые зубы и протянул мне огромную, загорелую руку. Но как только моя рука очутилась в его руке, он стиснул ее изо всей силы и начал ее жать. Жал он мне руку до тех пор, пока из-под ногтей не брызнула кровь. Рука эта стала влажной и бессильной.
    На лице моем отразилось, по всей вероятности, страдание и изумление. Немец, добродушно хохоча, воскликнул:
    — Мой Бог! Это суровая прусская шутка, которую желудок английского юноши не может переварить.
    — Вы правы, сэр, — ответил я, — я впервые познакомился с этой интересной забавой, и мне хотелось бы попрактиковаться в ней под вашим просвещенным руководством.
    — Как, вы хотите еще? Но я думаю, что вы не успели еще опомниться от первого рукопожатия. Ну извольте, раз вы просите, я отказать вам не могу. Я боюсь только повредить вам руку. Вы после этого не в состоянии будете держать саблю.
    И, произнеся эти слова, пруссак протянул мне руку. Я плотно зажал ее в своей и, подняв повыше локоть, стал ее сжимать изо всех сил. Я заметил прием, который немец пускал в ход. Он брал верх тем, что сразу сжимал руку противника изо всей силы и тем самым лишал его способности сопротивляться. Я и поспешил помешать ему в этом. Минуту мы оба стояли неподвижные, глядя друг другу в глаза, а затем я увидал, что на лбу у Бюйзе показались капли пота. Тогда я понял, что он побежден. Пожатие его стало быстро слабеть, а рука стала мокрой и бессильной. Я продолжал пожимать. Немец тихим, угрюмым тоном попросил меня отпустить его.
    — Черт и ведьмы! — воскликнул он, обтирая кровь, сочившуюся из-под ногтей. — Это все равно что в капкан руку сунуть. Вы первый человек, смогший обменяться честным рукопожатием с Антоном Бюйзе.
    Саксон, которого неудача немца привела в веселое расположение духа, произнес, трясясь от смеха:
    — Видите, у нас в Англии пиво варить умеют не хуже, чем у вас в Бранденбурге. А что касается этого молодого человека, то я собственными глазами видел, как он схватил французского сержанта и швырнул его в телегу. Сержант был великан, а между тем полетел он словно перышко.
    — Да, он силен, — проворчал Бюйзе, растирая поврежденную руку, — он силен, как старый Гец Железная Рука. Но одной силы еще мало, чтобы быть истым воином. Важна не сила удара, а способ, которым он наносится. В этом вся суть. По виду, например, ваш меч, молодой человек, тяжелее моего, но вы не нанесете такого удара, как я. Что вы скажете? Я вам теперь предлагаю настоящую, серьезную забаву. А рукопожатие и тому подобное — это детская игра.
    — Мой капитан — скромный молодой человек, но я готов держать за него пари, — сказал Саксон.
    — А что вы ставите? — прошипел уже совсем сердито германец.
    — Вино в таком количестве, сколько вам нужно, чтобы выпить за один присест.
    — О, это немало, — ответил Бюйзе, — лучше уговоримся на двух галлонах. Ладно, что ли? Согласны?
    — Я сделаю все, что смогу, — ответил я, — впрочем, у меня мало надежды одержать верх. Вы старый и опытный воин.
    — К черту ваши любезности! — воскликнул сердито Бюйзе. — Вы и руку мою сгребли с приятными разговорами. К делу. Видите ли, вот вам моя старая каска; она из испанской стали. На ней уже есть два следа от моих ударов. Третий ей не повредит. Я поставлю ее вот сюда, на эту деревянную табуретку. Это достаточно высоко, и нанести удары можно с удобством. А теперь, юнкер, бейте по этой каске, мы увидим, насколько глубокий след вы на ней оставите.
    — Бейте первым, сэр, ибо вызов был ваш, — ответил я.
    — Извольте радоваться, — проговорил пруссак, — для того, чтобы восстановить свою солдатскую честь, я должен портить собственную каску. Ну да ладно, эта каска уже видала хорошие удары.
    И, обнажив меч, пруссак попросил отойти любопытных, которые собрались около нас, а затем, со страшной силой взмахнул оружием над головой, опустил его на гладкую сталь каски. Каска взлетела на воздух, а потом покатилась со звоном по полу. На стали виднелась длинная, глубокая полоса от удара.
    — Хорошо сделано! Прекрасный удар! Это непроницаемая сталь, трижды прокаленная, — заметил один придворный, беря каску в руки и разглядывая ее; затем он снова положил ее на табуретку.
    — Непроницаемой стали нет на свете, — ответил я, — я собственными глазами видел, как отец пробовал непроницаемую сталь вот этим самым мечом.
    И, обнажив старый меч, насчитывавший уже пятьдесят лет жизни, я сказал, обращаясь к Бюйзе:
    — Отец наносил более тяжелые удары, чем вы, сэр; вы пускаете в ход только ручные мускулы, а сильный удар наносится всем телом.
    — Нам нужны не лекции, а пример, — насмешливо ответил пруссак, позвольте нам поглядеть на ваш удар, а уроки вашего батюшки оставьте при себе.
    — Но я ученик моего отца, и удар мой будет принадлежать ему, — ответил я и, размахнув мечом, изо всей силы ударил им по каске немца. Добрый, старый, республиканский клинок прорубил сталь, рассек пополам скамейку и врезался на два дюйма в дубовый пол.
    — Это фокус только! — объяснил я зрителям. — Я практиковался на этой штуке дома по вечерам.
    — Ну, я не хотел бы, чтобы вы сыграли подобную штуку надо мной, произнес лорд Грей, между тем. как все присутствующие выражали мне шумное одобрение. — Жаль мне вас, молодой человек, вы опоздали родиться на целые двести лет. Если бы не был изобретен порох, сравнявший сильных со слабыми, вы были бы великим героем.
    — Черт побери! — проворчал Бюйзе. — Ну, молодой сэр, моя слава кончена, и я отдаю вам пальму первенства. Это был правильный, благородный удар. Правда, он мне обошелся в два бочонка вина и я потерял добрую старую каску, но я не буду ворчать, так как удар этот был честный удар. Саксон показывал нам, немцам, разные штуки на английский манер, но таких жестоких ударов я сроду не видывал.
    — Что же?! — воскликнул Саксон, довольный, что имеет возможность обратить на себя внимание начальства. — Хотя я и давно не практиковался, но глаз у меня до сих пор верный, а рука тверда. Что касается боя на палашах, мечах, саблях и рапирах, я готов состязаться с кем угодно, за исключением моего брата Квартуса. Он фехтует не хуже меня, но так как у него рука на полдюйма длиннее, то преимущество всегда на его стороне.
    — Я изучал фехтование у сеньора Констарини в Париже, — произнес лорд Грей, — а вы у кого учились, полковник?
    — Я, милорд, обучался этому искусству у учительницы, которую называют сеньорой Нуждой, — ответил Саксон, — тридцать пять лет я живу под опекой этой доброй дамы. Я должен защищать свою жизнь клинком стали. Позвольте показать вам маленький фокус, в котором главную роль играет верность глаза. Нужно бросить кольцо — вот хоть мое — вверх и поймать его на острие рапиры. На первый взгляд это кажется просто, но без практики тут ничего не сделаешь.
    — Вот так просто! — воскликнул Вэд. — кольцо вы носите на мизинце. Оно маленькое и узкое. Поймать его на острие рапиры можно только случайно, ну а ручаться за успех ни в коем случае нельзя.
    — А я готов поставить гинею, что поймаю кольцо, — ответил Саксон и подбросил крошечный золотой кружок вверх. Затем он поднял рапиру. Кольцо соскользнуло по клинку и звякнуло о рукоять. Саксон снова подбросил его к потолку. На этот раз кольцо ударилось о резьбу и изменило направление, но Саксон сделал шаг вперед и снова поймал его. Сняв кольцо и надев его на палец, он произнес:
    — Конечно, здесь найдутся кавалеры, умеющие делать эту штуку.
    — Полагаю, полковник, что я смогу сделать то же, что и вы, — раздался чей-то голос.
    Мы оглянулись и увидали Монмауза. Он вошел в залу, никем не замеченный, и стоял позади, наблюдая за нашими упражнениями.
    Все мы сняли шляпы и поклонились в замешательстве. Король, видя наше смущение, шутливо сказал:
    — Пожалуйста, не смущайтесь, господа. Вы прекрасно проводили время. Отчего в самом деле не воспользоваться досугом и не поиграть шпагой? Это самое подходящее занятие для военных людей. Позвольте-ка мне вашу рапиру, полковник.
    И, взяв с пальца кольцо с крупным бриллиантом, король бросил его вверх и ловко проделал то же, что и Саксов. Затем он сказал:
    — Я практиковался в этом в Гааге, где у меня, по правде говоря, было чересчур много свободного времени для подобных пустяков. Но откуда здесь на полу щепки и куски стали?
    — Среди нас появился сын Эноха! — ответил Фергюсон, поворачивая ко мне свое красное и покрытое экземой лицо. — Этот юноша по силе равен Голиафу из Газы. У него прекрасное девическое лицо и крепость бегемота.
    — Да, это хороший удар! — произнес король Монмауз, поднимая обломок скамейки. — Как зовут этого молодца?
    — Это капитан моего полка, ваше величество! — ответил Саксон. — Зовут его Михей Кларк. Он родом из Гэмпшира.
    — О да, в этой части королевства водится хорошая английская порода, сказал Монмауз. — Но как это вы попали сюда, сэр? На этом совете должны были присутствовать только мои приближенные и начальники полков. Если в мой совет станут приходить всё капитаны, нам придется заседать в саду, ибо не найдется ни одной залы, способной вместить всех капитанов.
    — Я осмелился прийти сюда, ваше величество, по совершенно особому случаю, — ответил я, — на дороге сюда я получил поручение к вашему величеству. Мне поручено передать вот этот небольшой, но увесистый сверток в собственные руки вашего величества. Ввиду этого я счел своей обязанностью исполнить это поручение, не теряя времени.
    — А что это такое? — спросил король.
    — Я не знаю.
    Доктор Фергюсон наклонился к королю и что-то ему прошептал. Король засмеялся и взял узелок.
    — Ну-ну! — воскликнул он, смеясь. — Времена Борджиев и Медичисов миновали, доктор. И кроме того, этот молодой человек не похож на итальянского заговорщика. У него честные голубые глаза и волосы льняного цвета. Это данное самой природой свидетельство должно успокоить вас, доктор. Однако тут что-то тяжелое, на ощупь кусок свинца. Дайте мне ваш кинжал, полковник Гальнс. Узел зашит. Ай-ай! Это кусок золота, и, что всего удивительней, девственное золото. Возьмите его, Вэд, пускай оно идет в военную казну. На этот маленький кусочек металла можно вооружить десять пиконосцев. А тут что такое? Письмо с адресом "Герцогу Иакову Монмаузу". Гм-гм! Это письмо было написано прежде, чем мы приняли королевский титул. Ну, что же тут написано? "Сэр Иаков Клансинг посылает вам свой привет и свидетельствует свою преданность. Дай вам Бог успеха. Когда вы перейдете Солсберийскую долину, вы получите еще сотню таких же слитков золота". Ого, это храброе обещание, сэр Иаков, но лучше было бы, если бы вы прислали эти слитки теперь. Видите, господа, к нам отовсюду идут пожертвования и обещания поддержки. Счастье решительно поворачивается в нашу сторону. Едва ли узурпатор удержит корону в своих руках. Все люди уйдут от него к нам. Я убежден в том, что не далее как через месяц мы с вами будем в Вестминстере. Я почту приятным долгом наградить всех вас по заслугам за то, что вы не оставляли своего законного государя в минуты несчастья и опасности.
    Когда король произнес эти слова, в толпе придворных послышался почтительный говор. Они спешили выразить свою благодарность. Что касается немца, он дернул Саксона за рукав и шепнул:
    — Теперь у него жар, а вот погодите немного, скоро начнется и озноб.
    — Я думал, что в Таунтоне у меня будет никак не более тысячи человек, а их оказалось тысячи четыре, — продолжал король, — мы надеялись на успех даже тогда, когда высадились в Лайм-Коббе с восемьюдесятью приверженцами. Теперь же мы находимся в главном городе Сомерсета, и наша армия насчитывает восемь тысяч человек. Еще одно такое же дело, как при Аксминстере, и власть дяди распадется как карточный домик. Но прошу вас садиться за стол, господа, и будем обсуждать дела в должном порядке.
    — Но вместе с золотым слитком есть кусочек бумажки, и вы его не прочли, государь, — произнес Вэд, подавая королю небольшой листок.
    — Эге, да это поэзия. Что-то вроде стихотворной загадки. Что это означает, господа? Слушайте:
    Час настает, с своей судьбой Борись, не будь самим собой, К короне ревностно стремись И злого Рейна берегись.
    — "Борись с своей судьбой"? "Не будь самим собой"? Что это за чепуха?! — воскликнул Монмауз.
    — Дозвольте доложить вашему величеству, — ответил я, — что человек, пославший вам это письмо, занимается астрологией и считает себя одаренным даром предсказания.
    — Этот господин говорит правду, — подтвердил лорд Грей. — Стихи эти имеют, по всем признакам, пророческий характер. Древние халдеи и египтяне, прекрасно умели гадать по звездам, но в современных предсказателей, признаюсь, я не очень-то верю. Эти предсказатели разменялись на мелочи и предсказывают разную чепуху доверяющим им глупым бабам.
    Саксон не удержался, чтобы не процитировать свою любимую поэму:
    Луну и звезды вопрошал,
    Кто старые штаны украл.
    — Эге, да никак и наши полковники заразились рифмоплетской эпидемией? — засмеялся король. — Нам придется, по примеру древнего Альфреда, вложить в ножны меч и взять в руки арфу. Я сделаюсь королем бардов и трубадуров, как добрый король Прованса Рене… Однако, господа, если эти стихи пророческие, то они пророчествуют нам успех. Правда, здесь есть зловещий намек на Рейн. но нам незачем идти на берега этой великой реки.
    — Тем хуже, — пробормотал едва слышно пруссак.
    — Таким образом, — продолжал Монмауз, — мы со спокойной совестью можем поблагодарить сэра Иакова не только за золото, но и за любезное предсказание. Но вот и почтенный мэр Таунтона. Это старший из наших советников и самый молодой из наших рыцарей. Вас, капитан Кларк, я прошу стать у дверей залы и не позволять никому входить сюда. Я надеюсь, что вы не будете говорить ни с кем о том, что будет обсуждаться здесь.
    Я поклонился королю и занял место у двери. Советники и генералы сели вокруг дубового стола, который стоял посередине комнаты. Через три окна с западной стороны в комнату лился вечерний свет. С луга доносились звуки голосов, слабые, как жужжание насекомых. Это шумели солдаты, беседовавшие в палатках около дворца. Пока члены совета усаживались, Монмауз ходил взад и вперед, нервный и беспокойный. Затем он повернулся и начал говорить:
    — Вы, конечно, знаете, господа, зачем я вас призвал. Мне нужно знать ваше мнение, надо решить, что нам делать дальше. Мы прошли уже по нашему королевству сорок миль и повсюду встретили радушный прием, превзошедший все наши ожидания. За нашими знаменами следуют почти восемь тысяч человек, да стольких же пришлось отослать назад, потому что для них не хватило оружия. Мы дважды уже встречались с врагом, и эти встречи окончились тем, что мы вооружились мушкетами и пушками наших неприятелей. Одним словом, до сих пор наши дела шли блистательно. Надо закрепить одержанный нами успех, и вот для этого-то я вас созвал. Скажите мне ваше мнение, выясните ваши взгляды на положение дел. Мне хотелось бы знать, что, по вашему мнению, нужно делать теперь? Между вами есть государственные люди, воины и святые люди. Эти последние могут просвятить нас всех словом истины. Говорите безбоязненно, я должен знать все, что вы думаете.
    Стоя у двери, я ясно различал лица всех сидевших за столом людей. Здесь были серьезные и важные пуритане с гладко выбритыми лицами, загорелые солдаты и придворные в напудренных париках. Особенно мое внимание привлекли цинготная физиономия Фергюсона, орлиный нос Децимуса, толстое лицо пруссака Бюйзе и аристократическая внешность лорда Йорка.
    — Если все молчат и не хотят высказать своего мнения, — воскликнул фанатик Фергюсон, — то я буду говорить, руководимый внутренним голосом. Ибо не работал разве я для сего святого дела? Не находился разве в пленении и не претерпевал мучений от рук нечестивых, кои измождали тело мое, тогда как дух рос и укреплялся? Меня жали и топтали, яко в точиле, и посмеивались надо мной, и оплевывали меня.
    — Мы знаем о ваших заслугах и мучениях, которые вы перенесли, доктор, — сказал король, — но теперь мы рассуждаем о том, что нам делать.
    — А разве не был слышан глас на востоке? — воскликнул Фергюсон. — Был глас и плач великий слышен, плач о нарушенном ковенанте и о человечестве, погрязшем в грехах. Откуда был сей плач? Чей был сей глас? То был глас Роберта Фергюсона, который восстал против великих земли и не хотел смириться.
    — Ах, доктор-доктор! — нетерпеливо воскликнул король. — Говорите о деле или дайте говорить другим.
    — Я сейчас объясню все, ваше величество. Не слышали ли мы, что Арджиль разбит? А почему он был разбит? Потому, что не имел достаточно сильной веры в Промысел Божий. Он имел безумие отказаться от помощи чад света и пошел к босоногим грешникам, которые исповедуют язычество и папизм. Если бы Арджиль шел по пути Господа, он теперь не сидел бы скованный в темнице Эдинбурга и не дожидался бы смерти от рук палача. Почему сей муж не препоясал чресл своих и не пошел прямо вперед под знаменем света? Вместо сего он совался туда и сюда и прятался наподобие двоедушного амалекитянина. Та же участь, а может быть, и худшая постигнет нас, если мы не пойдем прямо вперед и не водрузим наших знамен перед грешным городом Лондоном. Там мы должны свершить дело Господа, отделить плевелы от пшеницы и предать их сожжению.
    — Значит, говоря кратко, вы советуете нам идти вперед? — спросил Монмауз.
    — Да, ваше величество, мы должны идти вперед и готовиться стать сосудами благодати. Всеми же силами нам надо воздержаться от осквернения евангельского дела. Ибо разве не оскверняют своего дела люди, носящие одежды сатаны?
    Сказав это, Фергюсон злобно покосился на пестро одетых придворных, а затем продолжал:
    — Другие среди нас играют в карты, поют греховные песни, божатся и ругаются. Все это делается в армии и производит великий соблазн среди Божьих людей.
    Пуритане, услышав эти слова Фергюсона, подняли одобрительный шум, а придворные, насмешливо улыбаясь, стали переглядываться друг с другом. Монмауз прошелся раза два по комнате, а затем опять обратился к совету:
    — Вы, лорд Грей, солдат и опытный человек, — сказал он, — каково ваше мнение? Стоять ли нам здесь или двигаться к Лондону?
    — По моему скромному суждению, движение на Лондон грозит нам гибелью, — ответил Грей.
    Он говорил медленно, как все люди, не любящие говорить, не обдумав предварительно своих слов.
    — У Иакова Стюарта хорошая кавалерия, а у нас ее совсем нет, продолжал он, — здесь местность сильно пересеченная, есть кустарники и заросли, и мы можем держаться, но что с нами случится посередине Солсберийской равнины? Драгуны окружат нас, и мы станем стадом овец, окруженным волками. И кроме того, с каждым новым шагом по направлению к Лондону мы будем удаляться от нашей базы, от плодородной местности, которая может кормить войско. Враг же, приближаясь к Лондону, все будет усиливаться. Я полагаю, что нам лучше стоять здесь и ждать нападения. В Лондон мы можем пойти только в том случае, если там возникнет сильное движение в нашу пользу или же если где-нибудь вспыхнет сильное восстание.
    — Вы рассуждаете хорошо и умно, лорд Грей, — ответил король, — но я боюсь, что мы долго прождем этого сильного движения в нашу пользу. Нам обещают многое, но исполнения этих обещаний я до сих пор не вижу. До сих пор к нам не прибыл ни один член палаты общин. Из лордов тоже у нас, кроме Грея, нет никого, но лорд Грей, подобно мне, был изгнанником. Ко мне не пришел ни один барон, ни один граф. Только один баронет поднял за меня оружие. Где те люди из Лондона, которых мне обещали прислать Данверс и Вильдман? Где добрые ребята из Сити, которые, как меня увидят, только обо мне и вздыхают? Мне говорили, что восстание охватит всю местность между Бервиком и Портлэндом, и, однако, это оказалось ложью. Ни один человек, кроме этих добрых крестьян, не двинулись с места. Меня обманули, обошли, поймали в мышеловку и ведут на гибель!
    И Монмауз снова зашагал по комнате, ломая руки и кусая губы. На минуту он впал в отчаяние. Я заметил, что Бюйзе улыбнулся и шепнул что-то Саксону. Наверное, он сказал, что у короля начался озноб.
    Наконец король преодолел волнение и произнес:
    — Скажите мне, полковник Бюйзе, согласны вы с мнением лорда Грея?
    — Спросите у Саксона, ваше величество, — ответил немец, — я всегда примечал, что на военных советах я всегда схожусь с его мнением.
    — В таком случае мы обращаемся к вам, полковник Саксон, — сказал Монмауз, — в совете имеется, как выяснилось, две партии. Одна стоит за движение на Лондон, другая советует оставаться на месте. Голоса, как мне кажется, разделились поровну. Ваш голос должен решить вопрос.
    Все взоры устремились на нашего начальника. Его воинственная осанка и уважение, оказанное ему полковником Бюйзе, привели к тому, что Саксон сразу стал авторитетом. Саксон закрыл руками лицо и несколько секунд сидел молча. Наконец он заговорил:
    — Я выскажу свое мнение, ваше величество. Фивершам и Черчилль идут к Солсбери с тремя тысячами пехоты. Кроме того, у них имеется восемьсот человек Голубой гвардии и два или три драгунских полка. Стало быть, лорд Грей прав, говоря, что нам придется принять сражение в Солсберийской долине. Наша пехота вооружена кое-как и едва ли устоит против их конницы. Доктор Фергюсон, конечно, прав, мудро говоря, что все возможно для Бога и что мы только пылинки в его руках, но Бог нам дал и разум для того, чтобы мы могли избирать лучшие пути, и если мы будем пренебрегать этим даром Божием, то можем поплатиться за наше безумие.
    Фергюсон презрительно засмеялся и начал вслух читать молитву, но очень многие из пуритан одобрительно закивали головами. Рассуждение Саксона им понравилось.
    — С другой стороны, государь, — продолжал Саксон, — мне кажется, что оставаться здесь совершенно невозможно. Если армия будет стоять неподвижно, не нанося ударов врагу, все друзья вашего величества придут в уныние. Крестьяне разбегутся, соскучившись по женам и детям. А вы сами знаете, как заразительны подобные примеры. Удержать мы наших солдат можем, только дав им дело, а то беда будет. Мне приходилось видеть, как очень большие армии таяли, словно глыба снега на солнце. А когда люди разбегутся, их уже не соберешь. Чм не нужно давать свободного времени. Надо их обучать, надо их гонять с места на место и всячески упражнять их. Надо работать над солдатами, надо преподавать им. Пусть они повинуются Богу и своим полковникам. На спокойных городских квартирах им делать нечего. Они должны быть в походе. Наше дело не может считаться оконченным, пока мы не войдем в Лондон. Лондон — это конечная наша цель, но к нему ведут многие пути. Вы, государь, как я слышал, имеете многих друзей в Бристоле и в средних местностях. Если вы мне позволите дать совет, я посоветую двинуться именно в этом направлении. С каждым днем наши силы будут увеличиваться, а качество войск будет улучшаться, и сверх всего прочего, армия будет себя чувствовать занятой делами. Если мы возьмем Бристоль — я слышал, что он неважно укреплен, — мы захватим тем самым власть на море и получим прекрасную базу для дальнейших операций. Если дела будут идти как следует, мы двинемся на Лондон через Глочестер и Вор-честер. Прежде же всего, я полагаю, что надо назначить однодневный пост и общее моление. Будем просить Бога, чтобы Он благословил наше дело.
    Речь Саксона, в которой были искусно скомбинированы светская мудрость и религиозное рвение, заслужила одобрение всего совета. Особенно же понравился совет Саксона королю Монмаузу. Он мгновенно развеселился. Уныния как не бывало.
    — Право, полковник, вы разъяснили решительно все, — воскликнул он, если мы укрепимся на западе и посеем недовольство в других частях страны, то дядя не будет в состоянии им сопротивляться. Если он захочет напасть на нас, то ему придется стягивать войска отовсюду — с севера, востока и юга. А это невозможно. Право, мы отлично можем добраться до Лондона через Бристоль.
    — Я тоже считаю совет полковника очень полезным, — произнес лорд Грей, — но мне хотелось бы спросить у полковника Саксона, на каком основании он утверждает, что к Солсбери двигаются Фивершам и Черчилль с тремя тысячами пехоты и несколькими полками конницы?
    — Я это узнал от одного офицера Голубой гвардии, с которым беседовал в Солсбери, — ответил Саксон, — он был со мной откровенен, потому что счел меня служащим герцога Бофорта. Что же касается коннице;, то один ее отряд преследовал нас в Солсберийской долине при помощи ищеек. Другой отряд напал на нас в двадцати милях от Таунтона и потерял при нападении корнета и двадцать солдат.
    — Я слышал об этой стычке, — заметил король, — вы сражались очень храбро. Но раз эти неприятельские войска находятся в таком близком расстоянии от нас, то, стало быть, у нас нет времени для приготовлений, на необходимость которых указал полковник Саксон.
    — Их пехота раньше недели до нас не доберется, — ответил мэр, — а за это время мы успеем взять Бристоль.
    — Ну, об этом можно еще спорить, — возразил законник Вэд. — Ваше величество изволили сказать правду. То обстоятельство, что лишь немногие дворяне и члены палаты общин перешли на нашу сторону, сильно повредило нашему делу. Происходит же это потому, что все ждут чего-то. Пускай, дескать, сперва мой сосед примкнет к восстанию, а за соседом и я пойду. Если бы нам удалось переманить хотя бы двух дворян, остальные пошли бы за ними. Но в этом-то и вопрос. Спрашивается, как нам привлечь какого-нибудь герцога к нашему делу?
    Монмауз уныло покачал головой и воскликнул:
    — В этом-то и вопрос!
    — А я думаю, что это можно сделать, — продолжал либеральный адвокат, мы ограничиваемся тем, что рассылаем прокламации, но золотые рыбки на эту приманку не идут. Это — рыба хитрая, и ее надо ловить совсем особенным способом. Я предлагаю каждого из этих аристократов приглашать лично, посылая им письма или устные приказы. Ваше величество должны повелеть им явится в лагерь. Ослушники будут повинны в государственной измене.
    Король засмеялся и воскликнул:
    — В вас заговорил законник, но вы забыли сообщить нам, каким способом мы вручим наши послания этим нашим небрегущим о своих обязанностях верноподданным?
    Вэд пропустил мимо ушей возражение Монмауза и сказал:
    — Вот, например, хотя бы герцог Бофорт. Он состоит президентом Уэльса и наместником в четырех английских графствах. Это известно вашему величеству. Влияние Бо-форта распространяется на весь запад. В его конюшнях в Бадминтоне стоят две сотни лошадей, да кроме того, у него насчитывается до тысячи пехотинцев, которых он содержит на свой счет. Почему бы нам не обратить нашего особого внимания на Бофорта? Его поддержка была бы нам очень важна, тем более что мы собираемся идти по направлению к Бристолю.
    — Увы, это невозможно! — угрюмо ответил Монмауз. — До нас дошли слухи, что герцог Генри Бофорт уже вооружается, готовясь сопротивляться нам, своему законному государю.
    — Это верно, государь, но почем знать, может быть, нам удастся склонить его на нашу сторону и он приготовленные против нас силы обратит против нашего врага? Ведь он протестант и, кроме того, сочувствует, по слухам, вигам. Почему бы не послать ему весточку? Польстите его гордости, напомните ему о благочестии и вере. Одновременно ласкайте и угрожайте ему. Почем знать? Может быть, он недоволен Иаковом Стюартом и уже готов от него отречься…
    — Ваш совет хорош, Вэд, — произнес лорд Грей, — но его величество король сделал вам совершенно основательное замечание. Если герцог захочет заявить о своей преданности Иакову Стюарту, наш посланец будет им повешен на одном из дубов Бадминтона. Где мы найдем такого хитреца, который бы решился исполнить такое поручение? Посылать кого-нибудь из начальников? Но у нас слишком мало людей, чтобы можно было ими швыряться.
    — Верно! Верно! — согласился король. — Лучше совсем не затевать такого дела, чем выполнить его плохо; кроме того, Бофорт может счесть наш шаг за интригу. Он подумает, что мы хотим не переманить его на свою сторону, а скомпрометировать его в глазах Стюарта. Но что это значит? Великан, стоящий у двери, подаёт нам какие-то знаки.
    — Я просил бы разрешения вашего величества сказать несколько слов, сказал я.
    — С удовольствием выслушаем вас, капитан, — с насмешливой любезностью ответил король, — если ваш ум хоть мало-мальски соответствует вашему росту, то вы можете дать нам очень драгоценный совет.
    — В таком случае я покорнейше прошу ваше величество поручить это дело мне. Я поеду вашим посланцем к герцогу. Мой отец приказал мне служить этому делу, не щадя ничего, даже жизни. Если, по мнению почтенного совета, герцог может перейти на сторону нашего дела, то я готов ручаться, что ваше послание, государь, будет ему доставлено.
    — Да, лучше этого посланца и не придумаешь. Это хладнокровный и мужественный человек! — воскликнул Саксон.
    — В таком случае, молодой сэр, мы принимаем ваше верноподданническое и великодушное предложение, — ответил Монмауз. — Согласны ли вы, господа?
    Весь совет изъявил свое согласие.
    — Приготовьте в таком случае письмо, Вэд. Предложите ему денежную награду, старшинство между герцогами и пожизненное президенство в Уэльсе. Одним словом, предлагайте Бофорту все, что хотите, только бы поколебать его. В случае же ослушания грозите ему ссылкой, лишением имущества и лишением дворянских прав. И кроме того, вот что: пришлите ему копию с документа, приготовленного Ван-Бруновом, в котором свидетельствуется, что мать моя состояла в законном браке с Карлом. Все это должно быть готово завтра на рассвете, посланец пусть отправляется немедля.
    — Все будет готово, ваше величество, — ответил Вэд.
    — Значит, мы переговорили обо всем, — продолжал Монмауз, — можете, господа, возвращаться к своим делам. Если случится что-нибудь новое, я созову вас снова на совещание. С разрешения сэра Стефена Таймвеля мы пока останемся здесь. Надо дать людям отдохнуть и набрать новых солдат. А затем мы направимся к Бристолю и поглядим, что нас ждет на севере Англии. Все будет хорошо, если Бофорт перейдет на нашу сторону. До свидания, мои добрые друзья. Мне незачем напоминать вам о том, что вы должны служить верой и правдой и добросовестно выполнять свои обязанности.
    При последних словах короля члены совета встали и, откланявшись, стали один за другим покидать дворец. Несколько человек столпились около меня и засыпали меня наставлениями и советами относительно предстоящего мне путешествия.
    — Бофорт — человек гордый и надменный, — говорил один, — держитесь с ним как можно почтительнее, а то он вас и слушать не станет. Бофорт способен даже подвергнуть вас немедленному наказанию плетьми.
    — Ну нет! — воскликнул другой. — Правда, герцог горяч, но он уважает людей прямых и бесстрашных. Говорите с ним смело и прямо, и вы добьетесь всего.
    — Нет, — произнес стоящий около меня пуританин, — все это неправда. Говорите Бофорту то, что вам Бог внушит. Ведь вы явитесь к нему посланником самого Бога.
    — А я бы посоветовал вот что сделать, — сказал Бюй-зе, — заманите герцога под каким-нибудь предлогом в укромное местечко, а там посадите его на круп лошади и везите сюда.
    — Да оставьте вы молодого, человека в покое! — воскликнул Саксон. — У него здравого смысла не менее, чем у вас. Он сумеет разобраться в этом деле. Эй, Кларк, пора, пойдемте-ка в наш полк.
    Мы вышли из дворца и начали протискиваться через толпу крестьян и солдат.
    — Мне очень жаль терять вас, — сказал мне Саксон, — ваши солдаты тоже будут скучать по вас. Пока вашу роту я поручу Локарби. Если все сойдет хорошо, вы вернетесь через три или четыре дня. Нечего, конечно, объяснять вам, что вы взялись за очень опасное дело. Если герцогу захочется доказать свою преданность королю, он жестоко с вами расправится. В качестве наместника, и притом в военное время, он имеет право вас казнить без суда. Я от многих слышал, что Бофорт очень крутой человек. С другой стороны, если вы удачно исполните миссию, вы тем самым спасете дело Монмауза и положите основу собственной карьере. А Монмауза надо спасать, ей-Богу, надо! Армия у него — чистая рвань. Такой дряни я никогда не видывал. Бюйзе уверяет, будто солдаты хорошо дрались во время этой стычки при Аксминстере, но и он согласен, что несколько пушечных выстрелов разгонят эту толпу в мгновение ока. У вас не будет никакого поручения?
    — Никакого. Передайте, в случае чего, поклон матери, — ответил я.
    — Знайте, что в случае, если с вами произойдет что-либо нехорошее, я постараюсь свести счеты с его светлостью герцогом Бофортом. Первый дворянин его, попавший в мои руки, будет вздернут выше библейского Амана. А теперь идите-ка к себе и ложитесь спать. Вам нужно выспаться хорошенько. Ведь вы отправитесь в дорогу на рассвете, вместе с петухами.

Глава XXII
ВЕСТИ ИЗ ХЭВАНТА

    Я отдал распоряжение, чтобы Ковенанта оседлали на рассвете, и отправился в свою комнату, собираясь лечь спать. Вдруг сэр Гервасий, спавший в одном со мной помещении, вбежал в комнату. Он танцевал и махал над головой пачкой писем.
    — Угадывайте с трех раз, Кларк! — воскликнул он. — Скажите, что вам хотелось бы всего более получить?
    — Письмо из Хэванта, — ответил я быстро.
    — Верно! — сказал сэр Гервасий, бросая мне письма- Их три, и ни один адрес не написан женским почерком. Утопите меня, если я понимаю, чем вы занимались в течение всей вашей жизни. Может ли веселая юность отказаться от женщин и искристого вина? Однако вы так обрадовались письмам, что даже не заметили происшедшей во мне перемены?
    Я взглянул на сэра Гервасия и ахнул.
    — Откуда вы все это достали? — спросил я удивленно. Он был одет в красивый темно-красный костюм с золотыми пуговицами и галунами. На ногах красовались шелковые чулки и башмаки из испанской кожи с розовыми бантиками.
    Сэр Гервасий потер руки и, с удовольствием оглядев себя, ответил:
    — Костюм этот скорее придворный, чем боевой. Кроме того, мне доставлено известное количество оранжевой воды, некоторые другие туалетные вещи и два новых парика, завитых на придворный манер. Кроме того, мне доставили фунт лучшего нюхательного табаку, прямо из магазина с черным арапом на вывеске. Это самый модный в Лондоне магазин. Наконец, мне прислали коробку пудры Крепиньи, мою муфту на лисьем меху и другие необходимые вещи. Но, кажется, я вам мешаю читать?
    — Нет, я пробежал письмо и вижу, что у нас дома все благополучно, ответил я, — скажите, однако, как вам удалось получить все эти вещи?
    — А сегодня приехали из Петерефайльда несколько всадников; они и привезли все это. Что же касается ящика с туалетными принадлежностями, то он был отправлен одним моим приятелем из Лондона в Бристоль, куда я было собиралс